Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17
Чем дальше в лес, тем больше дров

Как оказалось, следственные мероприятия в 1827 году выглядят следующим образом: несколько взрослых людей полтора часа сидят и ждут трёх мужиков из соседней деревни. Потому что без мужиков делать полноценный осмотр покойника нельзя. Не положено.

За понятыми Пряников отправил Тимофея. Снова верхом. Кучер глянул на меня как на предателя, но в седло полез молча.

Ехать ему было относительно недалеко, версты три, до сельца Мухино. Принадлежало сельцо, как несложно догадаться, помещику Мухину. По словам Сеньки, душ у этого помещика имелось ровно три десятка, земли – кот наплакал, а батюшка граф при жизни дальше крыльца его не пускал.

– Пётр Николаевич говорили, что господин Мухин не человек, а флюгер, – шёпотом сообщил слуга. – Куда ветер, туда и он.

Пока ждали, Агафья накормила гостей обедом. Исправника она по-прежнему считала стервецом и дураком, но порядок есть порядок: гость в доме – гостя угостят. Накрыли ему в столовой, по-барски, со скатертью. Евсей Мартынович съел две тарелки щей, заметно подобрел и даже перестал вытирать лоб.

Писарю столовая по чину не полагалась, его Агафья отправила в кухню. Лекарь от обеда отказался, сел в гостиной на диван и уснул. Сидя. С прямой спиной. Я дважды проходил мимо и оба раза проверял, дышит ли.

Понятые прибыли в половине пятого. Трое мужиков на телеге, одинаково бородатых и одинаково напуганных. А следом, на собственных дрожках, явился сам Никанор Ильич Мухин.

Почему Тимофей обернулся не так скоро, как рассчитывали, стало понятно, когда сосед-помещик предстал перед нами. Он оказался выбрит, причёсан, при шейном платке и в сюртуке, который, судя по покрою, достался ему от отца, а тому от деда. Никанор Ильич не просто лично доставил мужиков. Он явно собирался в гости к графу Вельяминову, куда прежде его и на порог не пускали.

Кланяться Мухин начал сразу, как только выбрался из дрожек. До крыльца, где его встречали я и исправник, успел поклониться пять раз.

– Ваше сиятельство! – Помещик прижал обе руки к груди. – Какое горе-с! Какая утрата-с! Осмелился лично… Мужички мои в полном вашем распоряжении-с. И сам я, ежели позволите, тоже в полном распоряжении-с.

Шестой поклон. Седьмой достался исправнику, восьмой – на всякий случай просто в никуда. Получилось, что Науму, он как раз замер в той стороне.

Главную особенность Никанора Ильича я уловил минут через десять, когда все поднялись в кабинет. Этот человек соглашался. Со всеми. Со всем. Причём искренне.

– Темновато тут, – буркнул Пряников.

– Истинно так-с, темновато, – закивал Мухин.

– Света достаточно, – сухо возразил лекарь, который проснулся так же внезапно, как уснул, и тут же шустро явился в кабинет.

– Вполне достаточно-с, – немедленно согласился Мухин. – Я сразу так и подумал.

Теперь понятно, почему батюшка держал его на крыльце. С таким соседом и врагов не надо. Он тебя сдаст любому, кто заговорит последним, причём от чистого сердца.

Сам осмотр прошёл на удивление буднично.

Понятых Карл Фёдорович первым делом выстроил вдоль стены, шагах в пяти от покойного. Мужики встали плечом к плечу, шапки прижали к животам и уставились кто в пол, кто в потолок, кто на книжные полки. На графа не смотрел ни один.

– Глядеть надобно сюда, – сухо сообщил лекарь и указал на тело. – Вы здесь для того, чтобы видеть всё, что я делаю. А после подтвердить, что так оно и было.

– Нам и отсель видать, ваше благородие, – отозвался самый старший, не отрывая взгляда от потолка.

– Ближе, – с лёгким раздражением велел Карл Фёдорович.

Понятые переглянулись, затем синхронно сделали полшага вперёд. Все трое разом, как на плацу.

Доктор закатил глаза, тяжело вздохнул:

– Ещё ближе, – велел он.

Мужики сдвинулись ещё на полшага. Один перекрестился и зажмурился.

– С закрытыми глазами свидетельствовать нельзя, – заметил Карл Фёдорович, даже не обернувшись. Как он это разглядел затылком, для меня осталось загадкой.

Пряников в осмотре участвовал сидя. Он снова занял табурет, шляпу пристроил на колено и диктовал писарю то, что лекарь диктовал ему самому. Выходило вдвое дольше, зато по форме. От покойного исправник держался на почтительном расстоянии и в сторону мёртвого графа старался не глядеть. Вид сабли, воткнутой в Петра Николаевича, слишком исправника нервировал.

Мухин выбрал себе место с умом: ровно на полпути между мной и исправником. Чтобы в случае чего успеть согласиться с обоими или обоим услужить.

– Рана одна, – произнёс лекарь, расстегнув на графе рубаху.

– Одна-с, истинно одна, – подхватил Никанор Ильич.

– Вы её ещё не видели, – не поворачивая головы, сказал Карл Фёдорович.

Мухин подумал ровно секунду, затем согласился и с этим.

Доктор взялся за рукоять сабли и потянул. Тут Аркашкин организм решил, что с него хватит. В ушах зазвенело, кабинет поплыл куда-то влево. Я успел сказать «прошу прощения» и выйти в коридор на своих ногах. Что, учитывая обстоятельства, считаю личной победой.

Пряников проводил меня очень внимательным взглядом.

Следом в коридор выскочил Мухин. То ли ему тоже стало дурно, то ли он решил, что молодому графу нельзя страдать в одиночестве.

– Ах, ваше сиятельство, как я вас понимаю-с! – зашептал он, пристраиваясь рядом у стены. – Родной батюшка! И какой батюшка! Столп! Я всегда говорил: Пётр Николаевич – столп. Воин! Хозяин! Ума государственного!

Я прислонился затылком к стене и молчал. Во-первых, ждал, пока коридор перестанет качаться. Во-вторых, давно усвоил: если человеку хочется говорить, не надо ему мешать. Глядишь, скажет чего-нибудь интересного.

– А размах какой! – продолжал Мухин. – Другие сидят по своим углам, копейку считают. А Пётр Николаевич осенью как размахнулись – завод ставить! Я тогда сразу сказал: великого ума человек!

Коридор качаться перестал. Сразу. Я повернул голову к Мухину, чтобы убедиться, не шутит ли помещик. Какой, к чёртовой матери, завод?

– Повторите-ка ещё раз, – попросил соседа.

Мухин осёкся. На лице его отразился ужас человека, который сказал лишнее и теперь не знает, с чем соглашаться.

– Сахарный-с, – пролепетал он. – Из свёклы сахар делать-с… Или я путаю-с?

Я внимательно посмотрел на помещика. Потом, чисто для проверки, уточнил:

– А может, кирпичный?

– Может, и кирпичный-с, – с готовностью кивнул Никанор Ильич.

Твою ж мать. Из человека, который согласен со всем, невозможно вытащить ни одного факта. Что ему скажешь, то он и подтвердит.

– Никанор Ильич, – я постарался говорить как можно мягче. – Полгода пробыл в Петербурге, сами знаете, кое-чего не знаю. Батюшка мне про свои дела не писал. Расскажите, как всё было. По порядку.

Мухин подумал немного, потом заговорил. На удивление даже связно.

История вышла такая. Осенью, вскоре после Аркашкиного отъезда, Мухин поехал в Епифань на базар, продавать овёс. Продал удачно и на радостях решил отобедать у Фрола Игнатьева. Причём не в общей зале, а на чистой половине, как подобает дворянину.

Там, за дальним столом, сидел граф Вельяминов. И не один. С ним обедали двое. Первый – господин из Тулы, по словам Мухина, приятнейший, обходительный, одетый по моде. Фамилию Никанор Ильич запамятовал. Простая какая-то фамилия, из тех, что не держатся в голове. Второй оказался немцем. Он раскладывал по столу какие-то чертежи и по-русски говорил так, что лучше бы вовсе молчал.

Мухин, разумеется, пошёл засвидетельствовать почтение. Он иначе не умеет.

Пётр Николаевич поздоровался сквозь зубы. Господин из Тулы очень ловко прикрыл чертежи салфеткой. И всё бы обошлось, но немец, человек посторонний и в местных тонкостях не сведущий, принял Мухина за своего.

– Он мне и говорит-с, – Никанор Ильич даже привстал на цыпочки, изображая немца: – «Ви тоже есть компаньон? Ви тоже вариль сахар из свёкла?»

– А батюшка?

– А Пётр Николаевич так на него глянули… – Мухин поёжился. – Немец сразу замолчал. Хоть и не понял, что сделал не так.

После этой встречи Мухин и догадался, что граф Вельяминов ставит сахарный завод. Варить сахар из свёклы, как под Чернью. Дело новое, денежное. И Никанор Ильич набрался храбрости. Через неделю явился в Столпово проситься в долю. Со своими пятьюстами рублями.

– А Пётр Николаевич сказали-с… – Мухин потупился. – Сказали: «Тебя, Мухин, мне только в компаньоны и не хватало». И ещё сказали, что ежели я хоть одной живой душе про завод сболтну, они меня в моём же пруду утопят. И велели Науму проводить.

Я еле сдержал усмешку. Очень похоже на Петра Николаевича.

– И я молчал как рыба-с! – Мухин прижал руку к сердцу. – Полгода! Никому ни полслова! Вам первому, ваше сиятельство. Теперь-то уж, полагаю, можно…

Он покосился на дверь кабинета и на всякий случай перекрестился.

– А дальше что было с заводом?

– А ничего-с. – Мухин развёл руками. – Я всю зиму ждал, когда строить начнут. Думал, хоть погляжу. А ничего не начали. Зато по зиме Пётр Николаевич лес продали. Я ещё подумал: зачем же лес, ежели завод… Но я, ваше сиятельство, в таких материях не разбираюсь.

Зато я разбираюсь.

Схема знакомая до зубной боли. Приходит приятный человек с «верным делом». Под дело нужны деньги: на оборудование, на мастера, на задатки. Деньги хозяин занимает под имение. Потом приятный человек исчезает вместе с деньгами, а долги остаются. В моём времени для таких фокусов придумали десяток названий. Здесь, видимо, названий пока нет. А фокус уже есть.

И вот что любопытно. Простая фамилия, которая не держится в голове. Гиацинтов тоже не смог вспомнить, как зовут тульского поверенного, скупающего наши векселя. Тоже, говорил, фамилия какая-то никакая.

Может, совпадение, конечно, однако что-то мне подсказывает, что нет.

Теперь понятно, отчего папенька побагровел и швырнул в меня чернильницей, стоило спросить, когда на самом деле началось разорение. Боевого офицера, героя Бородина, развели как мальчишку. Признаться в таком он не мог даже сыну. Особенно сыну. Проще оказалось свалить всё на Аркашкины карты.

Из кабинета меня позвали минут через двадцать.

Сабля лежала на столе, на чистой тряпице. Графа накрыли простынёй. Лекарь диктовал писарю, и тот строчил с полного одобрения начальства.

При покойном нашли две вещи. Перстень на руке и ключ на шнурке, рядом с нательным крестом. Перстень Пряников вручил мне под опись, при понятых. Мужики по очереди поставили на бумаге кресты, а за неграмотностью оных руку приложил помещик Мухин. С видимым наслаждением. Подозреваю, это была самая важная подпись в его жизни.

– Ключ от чего? – тихонько спросил я Наума.

– От шкатулки, ваше сиятельство. В спальне у Петра Николаевича стоит.

– Шкатулку сюда, – распорядился Пряников, который, как выяснилось, слышит всё, что ему нужно.

Наум принёс. Исправник отпер её, откинул крышку и заглянул внутрь. Бумаг там не оказалось. Имелись деньги и какой-то свёрток в холстине. Пересчитывать Евсей Мартынович не стал. Велел писарю записать «деньги и вещи покойного», запер и только после этого отдал ключ мне.

Очень хорошо. Шкатулкой займёмся подробнее, когда разъедутся гости.

А потом Пряников задал вопрос, которого я от него не ждал.

– Ножны где? – спросил он строго.

Без всяких «сабелек» и «стало быть». Коротко, по делу.

Все посмотрели на Сеньку.

– В ножнах клал! – Арсений перекрестился. – Вот вам крест! Как была в ножнах, так в рогожу и завернул!

В кабинете ножен не оказалось. Тогда Пряников велел осмотреть дом. При понятых, как положено. Начали, разумеется, с моей спальни. Перетряхнули постель, сундук и Сенькин узел. Потом прошлись по людской и каморкам дворни. Мужики из Мухина ходили следом, заглядывали во все углы с таким интересом, будто им показывали барский дом за деньги. К Науму зашли последним. Денщик стоял в дверях своей каморки с каменным лицом, пока писарь рылся в его сундуке. Ножен не нашлось и там.

– Запиши, – велел исправник писарю. – Ножны не обнаружены.

Дальше Евсей Мартынович расположился в гостиной и принялся опрашивать дворню. По одному. Двери в гостиной прикрываются неплотно, так что кое-что я слышал сам.

Агафья защищала меня как львица. Объяснила, что Аркашенька мухи не обидит. А что на батюшку табуретом замахнулся, так ведь не кинул. Сам опустил. Она своими глазами видела. В замочную скважину.

Сенька сообщил, что барин в Петербурге исключительно шлялся по балам, играл в карты и встречался с барышнями. Он никакого убийства не затевал. Некогда было.

Что говорил Наум, я не разобрал, но думаю, ещё похлеще двух предыдущих «помощничков». После таких защитников обвинитель мне уже не требовался.

Мои собственные показания исправник пожелал записать завтра. В присутствии, по всей форме.

– К десяти часам, ваше сиятельство, – сказал он, надевая свою приплюснутую шляпу. – В земский суд прибудьте. Не сочтите за труд. И думаю, не надо вам говорить, что покидать имение покамест не стоит.

Затем посмотрел тем самым взглядом. Не «самоварным». Всю глупость и дурь в одну секунду с исправника как корова языком слизнула.

Меня это, как ни странно, устраивало. В Епифань и самому требовалось до зарезу. А теперь имелся законный повод.

Уехали они в девятом часу. Исправник, лекарь, писарь и сабля, завёрнутая в ту самую тряпицу. Тело Карл Фёдорович разрешил обмывать и хоронить. Агафья, которая ждала этой минуты с самого утра, рванула наверх с такой прытью, что едва не убилась на лестнице.

Мухин уезжал последним. Трижды поклонился с дрожек и ещё раз уже у ворот.

Я проводил гостей и сразу двинул в дом, на второй этаж. Хотел осмотреть папенькину комнату уже без всяких сопровождающих. Ну и заодно изучить содержимое шкатулки, мне его показали издалека.

Спальня Петра Николаевича находилась через две двери от кабинета и оказалась она под стать хозяину.

Узкая железная кровать под серым одеялом. Образ в углу. Сундук. На стене над кроватью – сабля и пара пистолетов. Больше ничего. Казарма, только на одного человека. Аркашкина комната, честно говоря, выглядит и то поприличнее.

Шкатулку Наум успел вернуть туда, откуда взял. Она стояла на сундуке. Дубовая, окованная по углам железом и потёртая так, будто прошла с хозяином все его кампании. Скорее всего, так оно и было.

Я сунул ключ, щёлкнул замком. Открыл крышку.

Сверху лежала пачка ассигнаций, перевязанная бечёвкой, и холщовый мешочек с монетами. Пересчитал всё дважды. Сто двенадцать рублей ассигнациями, три целковых серебром и горсть меди.

Под деньгами лежал тот самый свёрток в холстине, который Пряников обозначил как вещи покойного. Я развернул. Серьги. Брошь. Нитка жемчуга. Тонкое кольцо. И овальная миниатюра в рамке – молодая женщина с тёмными волосами.

За спиной скрипнула половица.

Я обернулся. На пороге стоял Наум. Смотрел он на меня, на открытую шкатулку и на жемчуг в моей руке. Со стороны картина, надо думать, выходила так себе. Батюшку ещё не успели обмыть, а наследник уже перебирает фамильные драгоценности.

– Заходи, Наум, – сказал денщику.

Он помолчал, потом шагнул в комнату. Промаршировал ко мне. Остановился.

– Матушки вашей, – сказал Наум, хотя никто ничего не спрашивал. – Пётр Николаевич их как память берегли.

Я ещё раз посмотрел на миниатюру. Красивая была женщина. Аркашка, если судить по отражению в зеркале, пошёл в неё. Лицом, во всяком случае. Насчёт ума вопрос открытый.

Свёрток завернул и положил обратно. Матушкины драгоценности пусть пока хранятся, на самый крайний случай.

– Слушай, Наум… Мухин мне сегодня рассказал занятную историю. Про сахарный завод. Якобы батюшка собирался завод ставить. И про господина из Тулы. Ты его видел?

Денщик ответил не сразу. Несколько секунд думал, будто сомневался, стоит ли говорить на данную тему.

– Видал, – кивнул он наконец.

– Кто его к батюшке привёл?

– Пров Матвеич и привёл. Сказывал, человек верный, с капиталом.

– А потом?

– А потом Пётр Николаевич Прова со двора согнали. По зиме. Сказали, ежели ещё раз на глаза попадётся, собак спустят.

Ну вот и сложилось. Управляющий приводит «верного человека». Верный человек уезжает с деньгами. Управляющего гонят, но поздно. А ведь той же осенью этот самый управляющий, ещё при должности, зачем-то чуть не каждую неделю ездил к землемеру за планами нашей пустоши.

– Фамилию того господина помнишь? – спросил я денщика.

– Не упомню, ваше сиятельство, – пожал он плечами.

– Ладно. – Досада в моём голосе, наверное, прозвучала слишком явно. – Сколько надо на похороны?

Наум снова подумал, потом принялся рассуждать вслух:

– Гроб плотник сколотит, доски есть. Могилу мужики выкопают. Стол из своих припасов соберём. Причту рублей пятнадцать. Свечи, покров, ладан – ещё десять. И вино. На поминки без вина нельзя. Народу придёт много. А вино у откупщика берут, в Епифани. У Бутримова то есть. Сорок рублей, ежели без баловства.

Я отсчитал сорок рублей, протянул денщику. Остальное убрал, закрыл крышку, повернул ключ. Шкатулку сунул под мышку и двинул в свою спальню. До меня дошло, что до сих пор я в глаза не видел то письмо, которое граф отправлял Аркашке в Петербург. А там может быть какая-нибудь подсказка.

Сенька, разумеется, уже торчал в комнате. Делал вид, что перекладывает рубахи.

– Письмо батюшкино, которым он меня из Петербурга вызвал, где?

– Так в вещах лежало, барин, – ответил Арсений и тут же кинулся искать отцовское послание.

Буквально через минуту я уже держал его в руках.

Мятый лист, сложенный вчетверо, с круглым бурым следом посередине. Судя по размеру, от стакана. Отцовским приказом явиться домой Аркашка, похоже, накрывал стол.

Я подошёл к окну, где было светлее, развернул.

'Аркадий.

По получении сего немедля выезжай в Столпово. Дело не терпит отлагательства'.

Зашибись письмецо. Три предложения. И никакого намека, в какую всё-таки кугу влез Пётр Николаевич.

Глава 18
Что написано пером, того не вырубишь топором. Поэтому лучше не писать

Спал я как убитый. Тьфу-тьфу-тьфу… В свете всех обстоятельств каламбур весьма сомнительный. Однако именно так и было. Лёг в постель, сразу вырубился. Аркашкин организм, в отличие от моей головы, никакими тревогами не мучился.

Проснулся оттого, что внизу кто-то бубнил. Ровно, на одной ноте, без пауз. Спросонья решил – Агафья опять взялась страдать по графу. Потом сообразил: голос мужской. Прислушался.

Судя по обрывкам фраз, которые смог разобрать, это дьячок читал над Вельяминовым-старшим Псалтирь. Сенька ещё с вечера объяснил, что читать положено без перерыва, аж до похорон.

Сам Арсений обнаружился на полу возле двери. Спал он полностью одетый, сидя, привалившись спиной к створке, и обеими руками прижимал к груди кочергу. Караулил убийцу, который, по мнению слуги, непременно полезет в мою спальню. Не очень, правда, понятно зачем, для меня и папенькина-то смерть полнейшая загадка, но Сенькин порыв я оценил.

Первая мысль, которая пришла в голову после пробуждения, была неприятной. В десять мне давать показания. А показания, как ни крути, придётся подписывать.

Проблема в следующем. Читать по-здешнему я могу, писать тоже. Не дурак. Яти и твёрдые знаки глазу мешают, но в имени «Аркадий» никаких ятей нет, а лишнюю палочку к фамилии как-нибудь пририсую. Дело в другом.

Во-первых, понятия не имею, как сейчас подписывают казённые бумаги. В моём времени хватало закорючки. Сенька на этот счёт сообщил, что мужики ставят крест, а господа пишут. Много пишут. Больше он ничего не знал.

Во-вторых, почерк. Аркашка за свою недолгую жизнь наподписывал столько долговых расписок, что сличить его руку сможет пол-Петербурга и почти весь уезд. А мне этой подписью ещё имение принимать.

Вчера вечером я велел Сеньке найти хоть что-нибудь, написанное барином собственноручно. Нашлось у Агафьи. Нянька читать не умеет, но все Аркашкины письма к отцу сберегла. Граф, по словам Сеньки, швырял их в угол, а она подбирала. Писем оказалось шесть. Содержание у всех одинаковое: пришлите денег. Менялась только сумма. Зато под каждым стояло «покорный сын Ваш Аркадий Вельяминов», с таким витиеватым росчерком на последней букве, будто автор заведомо решил усложнить мне задачу.

Полчаса я выводил этот росчерк гусиным пером. Не получалось ни черта. Вернее, текст-то получался, тут много ума не надо. Только сразу было видно, что писал другой человек, а вместо росчерка выходила какая-то хреновина.

В итоге начал злиться и психовать. Через полчаса моих каллиграфических мучений лист выглядел так, будто по нему прошлась пьяная курица. С чернильницей на шее. Сенька всё это время стоял за плечом и смотрел на меня с ужасом. Думаю, в его списке доказательств того, что Аркадий Петрович повредился рассудком, прибавился ещё один пункт. Барин разучился писать собственное имя, и почерк у него стал совсем иным.

Вывод напрашивался простой. Раз подписать как положено не могу, значит, надо этого избежать. По крайней мере, пока не научусь копировать Аркашку.

С этой мыслью я оделся, проскользнул мимо Сеньки вместе с его кочергой и отправился вниз. Примечательно, что слуга даже не дёрнулся. Видимо, до самого утра ждал убийцу, а потом просто не выдержал и отключился.

В кухне уже крутились Маруся, Агафья и Наум. А на столе стояла миска с отбитым краем, доверху наполненная кашей. Я поприветствовал слуг, промаршировал к столу, уселся и с огромным удовольствием начал поглощать кашу.

Маруся отчего-то засуетилась, затем под предлогом домашних дел быстро ретировалась из кухни. Агафья отправилась вместе с ней. Старуха заявила, что надобно проверить дьячка. А то он, горемычный, со вчерашнего дня читает над батюшкой. Скоро его сменят, надобно убедиться, что всё в порядке.

Мы остались с Наумом вдвоём. Он возился у печи и в мою сторону не смотрел. Но когда миска опустела, заговорил первым. Что само по себе событие.

– К господину Пряникову, стало быть, едете, ваше сиятельство?

– Угу. К нему. К десяти надо быть, – ответил я денщику, попутно соображая, как поступить с чёртовой подписью.

– Вы с ним, ваше сиятельство, поаккуратнее. – Наум вытер руки о тряпку. – Пётр Николаевич про него говорили: Евсей Мартыныч дураком прикидывается, потому как с дурака спросу меньше. А сам в двенадцатом году обозом командовал и ни одной подводы не потерял. Это, знаете, истинное чудо.

Вот оно как. Значит, мне вчера не померещилось, что исправник со своей тупостью немного переигрывает.

– Учту, – кивнул я, задумчиво разглядывая тряпку, которую держал денщик. – Наум, дело к тебе есть. Перевяжи мне руку. Правую.

Старый вояка сначала удивился. Посмотрел на мою конечность, которая выглядела вполне себе здоровой, нахмурился.

Я ждал расспросов или высказываний насчёт странной просьбы. Вместо этого Наум молча достал из кухонного ящика чистую холстину, оторвал полосу и принялся выполнять распоряжение барина. Бинтовал он быстро, туго, со знанием дела. Чувствовалось, что за свою службу перевязал не одну сотню рук. Правда, прежде, думаю, ему попадались те, которым это действительно требовалось.

– Писать, стало быть, не сможете, – констатировал он очевидный факт, затягивая узел. – Оно и верно.

Наум кивнул с одобрением, которого я от него ещё ни разу не видел, а потом со знанием дела добавил:

– Чего не подписано, того, считай, и не было. Ежли спросят, скажете – дверью прищемило.

Замечательно. Денщик решил, что молодой граф не желает оставлять свою подпись на казённой бумаге, дабы ему потом не пришили убийство папеньки. И, похоже, счёл это разумным поступком. Неплохо, неплохо. Значит, он всё-таки верит в мою невиновность.

Я поблагодарил вояку, в ответ получил очередной хмурый взгляд. Похоже, слово «спасибо» в моём исполнении Наума сильно нервировало. Он так смотрел, будто ждал подвоха. В его понимании не может Аркашка вдруг настолько измениться. Значит, что-то задумал.

Я прямо видел, как в голове денщика идёт активная борьба. С одной стороны, он всё-таки хотел верить, что смерть батюшки повлияла на молодого графа в лучшую сторону. С другой, как любой взрослый человек, понимал: люди не меняются. Тем более такие, как Аркадий Петрович. Тогда в чём же дело?

На крыльце меня перехватила Агафья. Она успела проверить дьячка, и теперь её мятежная старушечья душа жаждала новых подвигов.

– Аркашенька! – Бабуля встала поперёк дороги, раскинула руки, будто собиралась ловить курицу. – Куда ж ты? Батюшка на столе лежит, а ты со двора? Негоже! Люди что скажут?

– Исправник велел, Агафья. Ты же знаешь.

Слово «исправник» подействовало, но не совсем так, как хотелось бы. Гнев старухи тут же развернулся в другую сторону.

– Стервец, – припечатала она. – Как есть стервец. В такой день сироту из дому тащить!

Тут её взгляд упал на мою руку.

– Рученька! – ахнула Агафья. – Это кто ж тебя⁈

– Дверью прищемил.

– Да как же ж? – искренне удивилась старуха. – Только что в кухне видала. Всё хорошо было.

– Не было. – Я изобразил страдание на лице. – Терпел, чтобы тебя не расстраивать. Думал, пройдёт. Но нет. Не прошло. Стало только хуже. Вот, Наума попросил…

Сунул перевязанную конечность бабке под нос как доказательство мучений.

Именно в этот момент, на свою беду, на крыльцо выскочил всклокоченный и растрёпанный Сенька. Он проснулся, увидел, что барина в комнате нет, и кинулся на поиски. Кочергу на всякий случай держал наперевес. Видимо, на полном серьёзе опасался, что молодого графа где-то пристукнули и валяется он теперь в уголочке, мёртвый и никому не нужный.

– Ах ты ирод! – заголосила Агафья. Она рванула к слуге, попыталась ухватить его за вихор. – Не уследил! Барин руку калечит, а он дрыхнет!

Логика бабки оставалась неизменной. Дверь по собственной воле барину навредить не может, не посмеет. Стало быть, виноват слуга.

– Дык я караулил! – взвыл Арсений, уворачиваясь от Аркашкиной няньки. – Всю ночь!

В итоге минут пять я наблюдал, как старушка, одетая во всё чёрное, гоняла Арсения. Сначала по крыльцу, потом по двору. Со стороны смотрелось так, будто за Сенькой явилась сама смерть, а он от неё пытается отбиваться.

Пришлось прикрикнуть. Пока Агафья не двинула кони от такой физической нагрузки. Или пока Сенька невзначай не задел старуху кочергой. Нам одного трупа выше крыши.

Агафья вроде бы успокоилась, переключилась на более насущные дела. Заставила Сеньку пять раз повторить, что необходимо приобрести в городе для похорон. Список получился не особо большой, как и говорил Наум: свечи, ладан, покров, вино. К пятому Сенькиному повтору вино переместилось на первое место.

Тут же к крыльцу подкатил тарантас. Тимофей сидел на облучке и сиял. Наконец они воссоединились, тарантас и кучер.

Последнее, что я услышал, выезжая за ворота, – бубнёж дьячка из открытого окна. Ровный, на одной ноте, без малейшей передышки.

Дорога до Епифани заняла около полутора часов. Тимофей, счастливый до неприличия, пустил лошадей ровной рысью и, по-моему, тихонько что-то мурлыкал себе под нос.

Сенька молчал. Минут десять. На большее он просто физически не способен. Потом всё-таки не выдержал.

– Вы, ваше сиятельство, главное, не признавайтесь, – сообщил Арсений, понизив голос, хотя, кроме Тимофея и пары лошадей, слушать нас было некому.

– В чём? – вытаращился я на слугу.

– Ни в чём, – твёрдо ответил он. – Тятька мой завсегда сказывал: кто не признался, того и не выпороли. А ежли не поймали, так, глядишь, и вовсе пронесёт.

– Сенька… – Я нахмурился. – Ты никак думаешь, что батюшка от моей руки помер? Да как можно-то отца родного⁈

– Вот! – просиял слуга. – Вот так прямо и говорите. И лицо такое же строгое делайте. Ежли что, можно исправнику и в морду чего-то кинуть… Чтобы знал своё место. Перчаточкой его али платочком.

– Негоже графу чиновника по морде стегать, – усмехнулся я. – Времена уже давно не те.

Логика Сеньки выглядела чрезвычайно умилительно.

Слуга посмотрел на меня с искренним сочувствием, а потом выдал ещё одну жизненную истину:

– Оно и плохо, ваше сиятельство. Иной раз по морде-то очень помогает.

Я поблагодарил Сеньку за науку и попросил помолчать. Мне надо было кое-что обдумать. Если конкретно, то слова Мухина про сахарный завод. Только не в контексте графской смерти, а как перспективу.

Мысль насчёт производства засела в голове крепко ещё со вчерашнего дня. Свёкла – достаточно непривередливый овощ. Земли у меня навалом. Опять же, имеется возможность по реке спускать груз. В этой новой жизни мне в любом случае надо чем-то заниматься. Графский титул совершенно не гарантирует денег.

С пустошью вопрос пока открытый, необходимо ещё выяснить, в чём её ценность, однако замутить попутно сахарное производство мне ничего не мешает. Вернее, сейчас-то да. Сейчас имеются некоторые факторы в виде смерти графа и непонятного разорения. Но с этим я разберусь.

В общем, всю дорогу гонял мысли о собственном будущем. Так активно, что не заметил, как прибыли к месту назначения.

В город въехали без четверти десять.

Сегодня народу на улицах оказалось втрое больше, чем положено в будний день, и весь этот народ был занят одним делом. Смотрел на меня.

Смотрели из-за плетней. Из окон. Из дверей лавок. Одна баба с коромыслом остановилась посреди улицы, да так и стояла, пока Тимофей не объехал её. Какой-то мужик в фартуке, завидев тарантас, снял шапку, подумал и надел обратно. Видимо, не смог решить, положено ли кланяться тому, кто может быть замешан в смерти родного папеньки, или лучше не рисковать.

Причина такого интереса объяснялась очень просто. Вчера Тимофей прискакал в город и сообщил исправнику ровно два слова: «Барина зарезали». Эту фразу сто процентов кто-нибудь слышал. Слуги, супруга Пряникова, сосед, прогуливавшийся под окном. Остальное Епифань за сутки досочинила сама. А фантазия у города, как выяснилось, богатая.

Пока тарантас катил от окраины до площади, я услышал четыре версии случившегося. Народ обсуждал смерть графа Вельяминова громко, не стесняясь. Для них это была вовсе не какая-то там трагедия, а почти что развлечение.

По первой версии, старого графа зарубили топором разбойники. По второй – он сам зарубил троих, а четвёртый оказался проворнее. Третья понравилась мне больше всех. Согласно ей, чёрт, который стережёт клад на Горелой пустоши, устал ждать и явился в усадьбу лично требовать с графа своё золотишко. Граф оказался упрям, клад не отдал, за что и был убит тем самым чёртом.

Четвёртая версия касалась непосредственно меня и была самой основной. В неё город верил крепко. Особенно активно обсуждали на площади, где народу собралось больше всего. Как оказалось, основной торг в Епифани идёт по воскресеньям, а малый – по средам. Сегодня по закону подлости была именно среда.

– Гляди, гляди! – Толстая торговка ткнула в мою сторону пальцем. – Вельяминов-то! Молодой!

– Быть не может, – отозвалась её соседка. – Его ж вчерась в кандалах увезли. В Тулу. Сказывают, он графа, батюшку родного, того…