Текст книги "Граф поневоле (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13
Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня

Мы дошли до тарантаса, уселись. Сенька выглядел таким довольным, что невольно хотелось дать ему леща. Не как крепостному, а как пацану, который уже пять минут разыгрывает пантомиму: «Ой, что я знаю! Что знаю!»

Слуга раздулся от важности, стал шире себя обычного раза в полтора. Видно было – новости действительно есть, и он сейчас лопнет от распирающей его информации.

– Ну? – Я хмуро посмотрел на Арсения. – Ты сегодня вознамерился изображать из себя молчаливую статую? Или всё-таки поделишься с барином, о чём говорят люди в трактире?

– Дык это, Аркадий Петрович… – начал Арсений, усаживаясь поудобнее. – На крыльце-то оно несподручно было. Сейчас всё расскажу. Много чего говорят!

Тимофей, не дожидаясь распоряжений, тронул. Тарантас скрипнул, качнулся и покатил со двора.

Площадь к этому времени опустела совсем. Гусь ушёл по своим гусиным делам, свинья, надо полагать, тоже нашла чем заняться. Только будочник у полосатой будки стоял на прежнем месте, в прежней позе и, судя по всему, продолжал безмятежно спать.

– Много чего – это не ответ, – сказал я. – По порядку давай.

– Дык я и по порядку! – ответил слуга. – Значит, так. Прошка Кривой, что при рядах сидит, дочку в Товарково отдал, за вдового. А вдовый-то, сказывают, с норовом…

– Сенька.

– … а у Матрёны, которая с Кузнечной, корова пала, и она теперича…

– Сенька!

Арсений осёкся, глянул на меня виновато. Похоже, он вовсе не издевался и не тянул время, чтобы показать барину свою полезность. Сенька просто честно пересказывал всё, что говорили за столом, с самого начала. Его сиятельство сказал «по порядку», вот слуга и старается, выдаёт информацию ровно по ходу её поступления.

– Про тех господ, что осенью приезжали, – уточнил я терпеливо. – Про них что говорят.

– А! – Слуга просиял и снова заёрзал. – Про них! Дык я ж с того и начал бы, ежли б вы не перебивали…

Дальше дело наконец пошло.

Я слушал внимательно и мысленно откладывал в сторонку то, что имело хоть какую-то ценность. Ценного оказалось два пункта. Но эти два пункта, чёрт побери, стоили всего сегодняшнего вечера.

Пункт первый. Господа действительно были, и действительно они останавливались в заведении Фрола Игнатьевича. Приехали эти нехорошие люди в Епифань на почтовой карете, по округе их возил местный. Наняли епифанского мужика с телегой, Филата, он при них и крутился все три дня. С ним «землемеры» ездили к Гарёвке и назад. Филат этот жив, здоров, промышляет извозом, живёт на выселках за собором.

То есть имеется вполне реальный человек, который своими глазами видел этих господ, а значит, мог и слышать чего-нибудь в их разговорах.

Пункт второй. Мужик с лопатой, про которого рассказывал Данила, тоже был местный. Поденный. Наняли его тут же, в городе, за деньги, и три дня он копал, где показывали. Имени его Сенька не выяснил, но знает, что тот с Кузнечной улицы, и что потом в трактире хвастался щедрой платой.

Прекрасно. Значит, есть второй свидетель.

Остальная информация касалась непосредственно господ-«землемеров». Их было трое: молодой в очках, который всё писал в книжечку; постарше, который платил; и третий, который вообще ни с кем не разговаривал и даже слова не произносил. То ли немой, то ли просто молчун.

К тому, что постарше, обращались «ваше благородие», стало быть, не купец – дворянин либо чиновник. Приехали по тульской дороге, ночевали, понятно, у Фрола Игнатьича, и Фрол ими потом долго хвастался как самыми приятными постояльцами в своей жизни.

Самое забавное, епифанские мужики искренне решили, что господа искали клад. На проклятой земле, где дым из оврага идёт, – самое место для клада. И зарыл его туда ни больше ни меньше сам чёрт. С копытами и рогами. Сенька сказал, что половина трактира уверяла, будто своими собственными глазами того чёрта видали. Он периодически летает над Епифанью проверять зарытое добро.

В этой части своего рассказа Сенька так вдохновился, что, по-моему, начал уже сочинять от себя. Пришлось его оборвать.

– Хватит. – Я махнул рукой. – Ты, Арсений, давай дуракам не уподобляйся. Сто лет чертям не приснилась наша губерния и наша пустошь. Людям лишь бы жути нагнать и найти объяснение тому, что они сами понять не в силах.

– Так вы чо ж, думаете, не было чёрта и клада? – искренне огорчился Сенька.

– Уверен.

Продолжить фразу о суевериях и заблудших крестьянских умах у меня не получилось, потому как тарантас резко и крайне неожиданно встал на месте. Я даже качнулся вперёд.

Тимофей на облучке буркнул что-то короткое и, судя по интонации, непечатное.

Улица, на которую мы свернули, оказалась узкой – два плетня, между ними колея, и по бокам ни вершка. А навстречу нам выехала коляска. Теперь она тоже остановилась и стояла шагах в десяти перед нами.

Коляску я, кстати, узнал. Вернее, не успел ещё забыть. Видел её утром возле собственного крыльца. Вот только сейчас в этой коляске не было ни Варвары Гордеевны, ни её активных родственниц. Там сидел мужик, совершенно мне не знакомый. Что, в принципе, не удивительно. Мне тут вообще никто не знаком.

Вместо двух гнедых запряжена была скромная лошадка. Так понимаю, рабочий вариант. Гнедые – это только на выезд, чтобы ткнуть разорившегося графа в физиономию: мол, смотри, что у меня есть. А у тебя, хоть ты и дворянин, нету.

– Барин, – встрепенулся рядышком Сенька. – Так это ж Бутримов. Гордей Силыч.

Вот и здравствуйте. Уж что-что, а встреча с купцом первой гильдии в мои планы не входила. Впрочем, он тоже выглядел слегка удивлённым. Думаю, и Гордей Силыч не рассчитывал упереться в будущего зятя вот так, посреди улицы в Епифани.

Бутримов наклонился вперёд, что-то тихо сказал кучеру. Лошадь с коляской двинулись назад, совсем немного, буквально шагов на десять. Потом кучер свернул в небольшой проулок, который, слава богу, имелся слева. Иначе ситуация вышла бы сложная. Коляска и тарантас – это не машины, которые способны легко ехать задним ходом. Те самые десять шагов были единственно возможными.

Тут же, не дожидаясь, когда Тимофей тронет с места, Бутримов выбрался из коляски и направился ко мне.

А вот это уже нехорошо. Потому как сейчас общение с папенькой расстроенной невесты было совсем неуместно.

Гордей Силыч оказался человеком плотным, немолодым, лет пятидесяти с чем-то. Одет он был… наверное, дорого. Тёмный сюртук хорошего сукна, смешная шляпа, напоминающая инструмент фокусника, из которого достают кролика, начищенные до зеркального блеска сапоги. Всё добротное, качественное, ношеное пару раз, не больше.

Но главное, в отличие от супруги, Гордей Силыч не тяготел к купеческой пошлости. Я не заметил на нём ни колец, ни цепочек, ни вообще чего-либо блестящего.

– Ваше сиятельство, – произнёс Гордей Силыч, как только оказался возле моего тарантаса. Затем он поклонился. Ровно настолько, насколько положено купцу кланяться пред дворянином. – Какая неожиданная встреча.

– Да уж. Пути господни неисповедимы, – туманно ответил я.

При этом лихорадочно анализировал ситуацию. Этот чёртов купец не представился, а просто поздоровался. Значит, Аркашка как минимум один раз с ним уже встречался. То есть надо делать вид, будто мы знакомы.

– А я уж грешным делом подумал, не к нам ли вы ездили, – Бутримов улыбнулся. – Мы ведь тут неподалёку живём. Думал, может, захотели навестить Варвару Гордеевну. Она, знаете, после вашей утренней встречи приехала в расстроенных чувствах.

Самое интересное, Бутримов производил впечатление чертовски приятного человека. Даже сейчас, упомянув наше не самое удачное утро, он сделал это без малейшего намёка на обиду или осуждение. Наоборот, смотрел на меня добрым открытым взглядом и, по-моему, немного сочувствовал.

Ещё я отметил, что в разговоре Бутримова нет того заискивания и вот этих дурацких «што-с», как, например, у Фрола Игнатьевича. Видимо, купец первой гильдии – это уже, считай, элита торгового сословия.

– Нет. Не к вам ездил, Гордей Силыч, – сказал я. – Вы уж простите, но думаю, такой поступок был бы крайне глупым. Явись я к незамужней девушке вот так, на ночь глядя… Сами понимаете. Даже присутствие маменьки или тётушки не спасло бы нас от пересудов. А я пока не уверен, что мы с Варварой Гордеевной потом эти пересуды остановим громкой свадьбой.

Бутримов почти минуту просто смотрел на меня. Стоял рядом с тарантасом и пялился. Я даже начал чувствовать себя неуютно.

– А мы поглядим, как оно будет, – ответил он наконец и снова улыбнулся. – Вы ещё молоды, Аркадий Петрович, с Варварой Гордеевной прежде не встречались. Думаю, надо время, чтобы всё сладилось. А сейчас…

Купец приподнял шляпу, сделал короткий полупоклон.

– Сейчас позвольте откланяться. Дела, знаете ли. Доброй вам ночи.

Он развернулся и пошёл к проулку, в котором стояла его коляска.

Наш тарантас тронулся с места, и мы, слава богу, покатили вперёд.

Слава богу, потому что от встречи с Бутримовым у меня остались двоякие ощущения. Несомненно, он выглядел как очень приятный и положительный персонаж. Разумный, воспитанный, добрый. Эдакий всё понимающий дядюшка. Но при этом внутри возилось какое-то мерзенькое чувство, будто вся его доброта и положительность – очень хорошо сделанная, отлично посаженная маска.

Минут пять мы ехали в тишине, потом Сенька протяжно вздохнул и тихонько выдал:

– Ох, батюшка граф серчать будут…

Я покосился на слугу. Тот ещё раз вздохнул, а потом пояснил:

– Так вы же, барин, только что Гордею Силычу почитай в глаза сказали, что не намерены жениться на его дочери. А такое без ведома Петра Николаевича говорить нельзя было. Сговор между нашим графом и Бутримовым имеется про свадьбу. Ни вас, ни Варвару Гордеевну, уж простите, тут не спрашивали.

– Батюшка граф… – повторил я за Сенькой задумчиво. – И правда, наверное, будет снова кричать. Ну ничего, переживу. Не хотелось бы давать пустую надежду Гордею Силычу и его дочери, потому как жениться я не намерен. Так зачем людей в блуд вводить?

Конечно, я мог Сеньке этого всего и не говорить. Кто он такой, по местным меркам? Крепостной и слуга, который рядом ходит как тень. Но вот Сенька, несмотря на всю его безалаберность, нравился мне искренне. А главное, он несомненно был привязан к Аркашке. Даже при том, что мой предшественник, судя по всему, являлся редким кретином и мудаком.

Я замолчал, принялся изучать проплывавший мимо живописный пейзаж. Из города мы уже выехали, и теперь по обе стороны тянулись перелески да поля.

На самом деле просто анализировал, продумывал, прочитывал всё, что удалось сегодня выяснить. Раскладывал информацию по полочкам и прикидывал свои действия на ближайшие дни. Тут надо чётко понимать, куда пойду и что буду делать, по порядку.

За этими раздумьями не заметил, как пролетела дорога. А она заняла, так-то, не меньше полутора часов.

В Столпово мы въехали, когда уже начало темнеть. Навскидку, думаю, было около десяти вечера.

Село затихло, народ, похоже, готовился к очередному трудовому дню. Так понимаю, крестьяне ложатся спать рано, потому как вставать им тоже ни свет ни заря.

Дома темнели однородной массой. Даже собаки молчали. Церковь торчала над крышами чёрным пятном, пруд лежал внизу, как разлитая смола.

Усадьба тоже оказалась погружена в темноту, за исключением двух окон на первом этаже. Ворота были открыты, и как только тарантас вкатился во двор, из темноты вылетели две дворовые собаки. Видимо, собрались защищать свою территорию. Однако, пробежав пару метров нам навстречу, узнали лошадей, Тимофея и тарантас. Разом сбавили ход, потом вообще остановились, принялись вилять хвостами как умалишённые.

Радуются. Приятно.

Следом за собаками из сумрака, как чертов ночной дозор, появился Наум Егорыч. Выплыл прямо из темноты. Аж не по себе стало. В руках он держал связку ключей и фонарь.

Денщик замер прямо у крыльца, дожидаясь, пока тарантас подъедет ближе и остановится. Только когда наш транспорт скрипнул в последний раз и замер, Наум пошёл закрывать ворота.

Тут же на крыльце обозначилась Агафья со свечой в жестяном фонаре.

– Ах ты паршивец! – рявкнула старуха так, что огонь свечи испуганно взметнулся. – Ах ты дурень бессовестный! Я тебе что говорила⁈ Я тебе что наказывала, когда вы со двора выезжали⁈

Я, честно говоря, с такой встречи немного прибалдел. Подумал, не сошла ли бабуля тут с ума в моё отсутствие. И только в следующее мгновение сообразил, что эта ругань предназначалась вовсе не мне. Агафья бранилась на Сеньку.

А вот тот сразу понял, о чём идёт речь. Втянул голову в плечи и начал медленно сползать с тарантаса, при этом поглядывая в сторону закрытых ворот. Видимо, сожалел, что дорога к отступлению перекрыта. Потому как Аркашкина нянька и правда была очень зла.

– Агафья Тихоновна, дык мы же ж совсем немножко задержались…совсем чуть-чуточку… – залебезил Арсений, стараясь держаться подальше от старухи.

– Дык! Он мне «дык»! – Бабка спустилась по ступеням всё с той же неожиданной для своих лет прытью. – Ночь-полночь! Барин не кормлен, второй день на ногах, а ты его по уезду катаешь! Я тебе все вихры повыдеру, вот как бог свят, до последнего волосёнка!

– Да я ж не катал! – взвыл Арсений. – Я ж его отговаривал!

– Отговаривал он!

Дальнейшее объяснение было заведомо бессмысленным, и Сенька это понимал. Сказать «барин сам так велел» он не мог. Потому что для Агафьи такого ответа просто не существовало. Барин ничего плохого велеть не способен. Стало быть, виноват слуга.

Агафья кинула на Сеньку последний яростный взгляд, потом переключилась на меня. Голос её в одно мгновение изменился, стал слаще сиропа.

– Аркашенька… Голубчик… Иззяб весь, поди? Пойдём, пойдём, я тебе ужин оставила, всё горяченьким держала…

– Погоди, Агафья. – Я выбрался из тарантаса, размял поясницу. – Батюшка где?

– Так отдыхать изволили Пётр Николаевич, – продолжала суетиться рядом старуха. – Он, Аркашенька, в последнее время больно плох. К вечеру ужо сил совсем нет. Это от нервов, сокол мой ясный. Точно от нервов.

– Спит, значит… – с некоторой досадой протянул я.

Ну что ж, выходит, и с папенькой разговор откладывается на утро. Тем более разговор этот будет долгий. Потому что до сих пор я не понимал одной вещи. Люди на пустоши – да. Кто-то скупает закладные и векселя – тоже ок. Но изначальная причина положения Вельяминовых была мне до сих пор не понятна.

Чтобы заиметь такие долги, надо без удержу тратиться на лево и направо. То, что Аркашка столько набедокурить не мог, это уже понятно. Но тогда в чём причина бедственного положения? Куда утекали денежки? Почему? Ответить на эти вопросы мог только граф.

В итоге пришлось идти к себе в комнату без всяких продуктивных бесед.

От ужина с трудом отбился. В трактире Аристарх Львович в основном пил, а я в основном ел. Так что сейчас мой желудок при всём желании не принял бы ни черта.

Переоделся. Сам. Улёгся в постель. Ещё немного погонял мысли насчёт завтрашнего дня.

Первым делом – разговор с отцом, потом поездка к Прову Матвеичу, встреча с Гиацинтовым для получения информации.

Потом… потом будем смотреть по ситуации. Многое зависит от того, насколько откровенным будет граф.

Уже засыпая, услышал в коридоре шаги. Половица под чьей-то ногой скрипнула – раз, потом, чуть дальше, ещё раз.

Интересно, кого там чёрт носит? Может, Сенька караулит мой покой? А может, Наум пошёл к Петру Николаевичу проверить, не нужно ли чего барину.

Я повернулся на другой бок и уснул. Судя по глубине и крепости сна, продрых всю ночь.

Разбудил меня визг.

Женский и такой громкий, что глаза открылись мгновенно. Следом раздался топот. Кто-то пробежал сначала в одну сторону, потом в другую. Потом опять заорала женщина. Судя по знакомым интонациям – Агафья.

Я упорно лежал, не поднимался. Сильно не хотелось подключаться к творящемуся в коридоре бедламу. Опять какая-то ерунда приключилась.

Однако, дальнейшие события приобрели размах крайне неожиданный и неприятный. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

В проёме стоял Сенька. Босой, в одной рубахе, с совершенно белым лицом и такими же белыми губами.

– Барин!!! – Голос у него сорвался в какой-то щенячий визг. – Убили!!! Батюшку графа убили!!!

Глава 14
Завтра может и не быть…

На самом деле определить, мёртв человек или жив, несложно. Живые они как-то пободрее выглядят. Это первое. Второе – в них отсутствуют всякие посторонние предметы. В-третьих, как правило, если человек не труп, он вряд ли уляжется на пол в лужу собственной крови.

Все эти три пункта граф Пётр Николаевич Вельяминов нарушал самым скотским образом. Он лежал на полу кабинета в той самой луже и вообще ни разу не казался бодрым. Более того, у Петра Николаевича прямо из груди торчала сабля. Это, пожалуй, во всей ситуации было самым отвратительным. Потому как холодное оружие, которым проткнули грудь, не даёт возможности списать смерть на сердечный приступ или кровоизлияние в мозг. А жаль. Такой вариант устроил бы меня больше.

Не то чтобы меня вообще устраивала смерть графа. Ни в коем разе. Каким бы самодуром и солдафоном он ни был, но человечка жаль. Другой вопрос, я смотрел на тело Петра Николаевича и не испытывал ровным счётом ничего. Это логично и даже понятно. Мы чужие друг другу люди. За два дня при всём желании любовью к постороннему человеку не проникнешься. Но на меня в этот момент пялились несколько человек, и вот для них требовалось изобразить горе. А оно, чёрт его дери, не изображалось. Актёр из меня никудышний.

Я поморщился и снова посмотрел на саблю. Она торчала из груди графа под неправильным углом. Эфес тянуло к полу, потому клинок не гордо стоял, а устало клонился. Имеет ли это значение? Не знаю. В моём времени любой криминалист мог бы почти сходу сказать, кто наносил удар и с какой силой. Мужская рука была или женская, удар вышел целенаправленный или как самооборона. Но в 1827 году таких умельцев вряд ли сыщешь. Это весьма прискорбно.

Потому как мне очень хотелось бы выяснить, кто, а главное, на хрена убил Петра Николаевича Вельяминова. Хотя бы потому, что смерть графа делала всё происходящее с разорением и долгами ещё более подозрительным.

Я осторожно сделал несколько шагов вперёд, приблизился к телу. Присел на корточки. Руками ничего не трогал, просто изучал.

Кровь под трупом успела свернуться и потемнеть почти до черноты. Значит, убили папеньку достаточно давно, как минимум несколько часов назад. Я лёг спать где-то около полуночи, сейчас, судя по всему, часов восемь утра. Вот тебе и промежуток, в который произошло убийство. Потому как до полуночи Агафья графа видела вполне живым, правда утверждала, что тот ушёл в спальню и лёг спать. Спальня, прямо скажем, совсем не кабинет. Это абсолютно разные помещения. То есть батюшка за каким-то чёртом встал, попёрся на своё рабочее место и там получил удар саблей.

Я поднялся, оглядел комнату.

На письменном столе, у самого края, стояла плошка с огарком. Свеча выгорела дотла, до самого дна, и наплыв застыл коркой. Выходит, граф пришёл сюда ночью, со свечой, и свеча горела столько, сколько ей было отпущено.

Сам Пётр Николаевич был одет в рубаху, штаны, обут в сапоги. Без сюртука. То есть в кабинет он явился сознательно, а не в приступе лунатизма. Вряд ли папенька спал в сапогах. Черт… Еще одна более-менее приличная версия отпадает.

Все четыре ящика письменного стола оказались выдвинуты и вывернуты на пол. Бумаги лежали россыпью, тетради – веером, чернильница валялась на боку. Одна папка, распущенная, доехала до самого окна.

В кабинете что-то искали, причем искали впопыхах, не заботясь о порядке. Какой, однако, бессовестный убийца. Бардак навел, графа замочил и бросил все это добро как есть. Разбирайтесь, люди добрые.

Имелась еще одна примечательная деталь. На левой руке графа виднелся перстень с нехилым таким камушком. Видимо, не все папенька продал, как утверждал мне при прошлой встрече. И вот что интересно: перстень не сняли. Получается, ограбление тоже исключаем. Убийца действовал вовсе не ради наживы. Думаю, его интересовали бумаги, которые он как раз и пытался найти.

Нашел ли? Вот в чем вопрос.

На пороге комнаты тем временем разворачивалась настоящая греческая трагедия. Агафья стояла в дверях и голосила. Просто без слов, на одной ноте. Ее протяжное «А-а-а-а-а-а» не прерывалось уже несколько минут. Дыхалка у старухи – обзавидуешься.

Рядом с Агафьей тряслась в рыданиях девка из дворовых. Ее я вчера не видел и сильно удивился, что в доме ночует еще кто-то, кроме Наума, Сеньки, Маруси и Аркашкиной няньки. Девка, собственно говоря, и нашла тело графа.

Как пояснил Сенька, пока мы от моей спальни неслись до кабинета папеньки, обычно Петр Николаевич вставал рано и спускался вниз. Затем шел к пруду, почти час нарезал круги возле водоема. Этакий вариант зарядки и пробежки в одном флаконе. Потом Вельминов-старший приходил в кухню. Ему подавали кашу. Сразу. Каша была своеобразным ритуалом. Причем не абы какая, а приготовленная именно Наумом. По-военному, по-полковому.

И вот сегодня утром граф не вышел. Агафья подождала, считай, два часа, аж до восьми, потом отправила девку проверить, хорошо ли чувствует себя граф. Девка пришла, постучала, обнаружила, что в спальне нет никого. Двинула к кабинету, разумно рассудив, что Петр Николаевич с утра пораньше занялся делами.

В общем-то, догадка в одном была верная. Папенька и правда обнаружился в кабинете. А вот дело у него было крайне неожиданное. Он помер.

Естественно, увидев труп, да еще в таком виде, девка подняла визг. На ее крик сбежались остальные слуги. Потом уже подняли меня.

Сенька торчал тут же, за моей спиной. Босой, в одной рубахе и штанах. Он мелко, часто крестился, но хотя бы не голосил.

Наум Егорыч замер позади Агафьи. Он, что на мой взгляд было несколько странным, в кабинет заходить не спешил. Стоял и смотрел на графа с каменным выражением физиономии, будто не мог поверить в происходящее. Или считал, что все это шутка. Сейчас Петр Николаевич встанет, вытащит саблю из собственного тела и весело скажет: «Думали, я помер? А вот дулю с маслом вам!»

– Значит так, – сказал я, не оборачиваясь. – В комнату никому больше не заходить, ничего не трогать.

Не успел договорить до конца, как Агафья, будто наперекор сказанному, вдруг сорвалась с места и кинулась к графу. Я успел поймать ее в последнюю секунду, когда старуха уже тянулась к сабле.

– Ты что творишь⁈ Нельзя. Сказал же, не трогать!

– Да как же!.. – Бабка дёрнулась, пытаясь вырваться из моей хватки. – Да нельзя же так, чтоб он так лежал! Нельзя, Аркашенька! Не по-божески.

– Именно так и надо, – отрезал я, легонько тряхнув старуху. Пытался привести ее в чувство. – Пусть лежит как лежит. Никто ничего не трогает и не двигает. Ни сабли, ни бумаг, ни…

Покосился на мертвого графа, потом тактично добавил:

– Ни покойного. Надо сообщить…

Вот тут немного споткнулся. Сообщить кому? Полиция какая-никакая уже имеется. Но ее структура и должностные распределения мне не известны. К тому же мы находимся не в городе, а в селе. До уездного центра ехать почти два часа. Сам вчера убедился.

Агафья уставилась на меня совершенно круглыми глазами. Обиженно, непонимающе. Она искренне страдала из-за смерти графа и категорически не желала видеть его сиятельство в столь неподобающем виде.

– В общем, надо сообщить куда следует, – завершил я наконец свою мысль на самой безобидной формулировке.

Затем снова посмотрел на покойного.

Сабля… Вполне себе приличная. Кожаная обмотка, латунная гарда с потёртостями. Вроде ничего особенного, но видно, что оружие держали не для красоты. Дворянское оно.

В принципе, учитывая, что граф человек военный, этого добра могло быть в доме сколько угодно.

– Сабля батюшкина? – спросил я слуг.

На самом деле вопрос был достаточно безобидный. Сын мог запамятовать, какие «игрушки» имеются у папеньки.

Однако мне никто не ответил. Обстановка в кабинете, как и общее настроение, резко изменились. Агафья перестала подвывать. Девка перестала трястись. Сенька смущенно потупился.

– Вы что, оглохли? – начал раздражаться я. – Еще раз спрашиваю: сабля батюшкина?

– Дык… – Сенька сглотнул. – Никак нет.

Вот так номер…

– А чья же тогда? – нахмурился я.

– Дык… Ваша, барин, – выдал Арсений.

Я посмотрел на него. Подумал, издевается. Когда мы ехали из трактира в имение, при мне никаких сабель не было. Уж такую деталь я точно запомнил бы

– Что значит – моя? – спросил тихо, но угрожающе. Оно само так вышло.

– Ваша и есть, – негромко поддакнул Наум Егорыч. – Вы ее сызмальства не любите. Когда уезжали в Петербург, пришлось брать. Негоже военному человеку являться на место службы с пустыми руками. Тем более саблю вам батюшка еще годков в пять вручил. Передал, так сказать, наследнику. А позавчерась, как приехали, она в узле лежала, с вещами.

Я посмотрел на Сеньку. Тот топтался на месте, таращил глаза, но слова Наума не опровергал.

– Ты что ж, дурака кусок, саблю с вещами в узел сложил? – поразился я размаху Сенькиной фантазии.

– Дык, ваше сиятельство, – с несчастным видом зачастил слуга. – Вы как из столицы домой выехали, сразу мне велели убрать ее с глаз долой. Так и сказали: убери, мол, не желаю видеть. Вообще никогда. И все усилия приложу, чтобы больше на службу не возвращаться. Ну я ее и припрятал. Среди вещей.

Несколько секунд я молча пялился на Сеньку, вспоминал.

На самом деле узел и правда был объемный. Мне еще показалось, что для графенка, у которого ни черта нет, слишком великоват. А теперь понятно. Сабля не маленькая. В длину, если с ножнами, так, считай, метр точно будет. Ну, может, чуть меньше. Если Сенька ее обернул и в шмотки спрятал – вот тебе и большой узел выходит.

– А потом, как приехали, я её под кровать вам засунул, в рогоже, – сообщил слуга на весь кабинет. – В спальне.

Это заявление не понравилось мне еще больше, чем кровавая лужа на полу.

Все, кто находился в кабинете, разом посмотрели на меня.

Ой как хреново все выглядит… Ссору с отцом в день моего прибытия и потом, на следующее утро, когда уезжали Бутримовы, не слышали только что глухие. Впрочем, в усадьбе таковых не имеется. Все в курсе, что сын и отец сцепились из-за долгов, а потом из-за свадьбы с неугодной невестой. Орудие убийства лежало в моей комнате. Кабинет и спальня барчука недалеко друг от друга. То есть…

Если здраво поглядеть на ситуацию, то первым подозреваемым в убийстве графа становится… его сын.