355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Паулина Гейдж » Искушение фараона » Текст книги (страница 7)
Искушение фараона
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:53

Текст книги "Искушение фараона"


Автор книги: Паулина Гейдж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц)

– Почему ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Гори. – Я всего лишь твой жалкий помощник, о мудрейший. Полагаю, что точную дату установить практически невозможно. Мебель самая простая, скромная, относится, вероятно, к эпохе Великих пирамид, а общее убранство наводит на мысль о тех временах, когда отдавали дань богатству украшений, – это времена правления моего прадеда Сети. Возможно, мы узнаем кое-что еще, когда посмотрим на гробы.

Хаэмуасу не хотелось идти в следующий зал. Не хотелось этого и слугам. Они стояли, сбившись в тесную кучку.

– У статуи принца в руке какой-то свиток, – сказал Хаэмуас, обращаясь к Гори. – На вид можно сказать, что это – символ власти фараона. Само по себе это очень странно и могло бы посчитаться святотатством, ведь только правителей разрешалось изображать с атрибутами земной власти.

Гори в ответ лишь кивнул и сделал знак слугам проследовать в погребальный зал. Они дружно отпрянули, глядя на него широко раскрытыми глазами. В неверном свете факелов было заметно, как они бледны. Хаэмуас подошел к ним, подумав на ходу, что у него, должно быть, на лице написан точно такой же испуг и нервное напряжение.

– Все в порядке, – сказал он мягко. – Разве я не самый могущественный чародей во всем Египте? И разве я не сильнее тех, что уже умерли? Дайте факел. – Он вырвал факел у охваченного дрожью слуги и, собрав всю силу воли, сделал следующий шаг. Он оказался в погребальном зале.

Хаэмуас чуть не выронил факел. Он сделал над собой неимоверное усилие, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Прямо перед ним, освещаемый огненным светом, огромный, стоял сам Тот, его исполненные мудрости птичьи глаза переливались пламенем, а острый изогнутый клюв ибиса был, казалось, направлен прямо на Хэмуаса. В правой руке он держал писчее перо, а в левой – дощечку писца. От статуи размером в человеческий рост исходило некое живое сияние, и Хаэмуас, немного успокоившись и придя в себя, заметил, что вся она покрыта пластинами из чистого золота.

– Тот, – прошептал он и, сделав шаг вперед, распростерся ниц перед божеством, припав к его блистающим стопам. За его спиной Гори также выражал богу свое почтение, а слуги, охваченные восхищением, на время позабыв свои страхи, толпились в дверном проходе.

Хаэмуас поднялся, все еще охваченный благоговейной дрожью, и только теперь заметил снятые с саркофагов крышки. Две мощные глыбы полированного кварцита, они стояли, прислоненные к алебастровой стене, и Хаэмуас уставился на них в недоумении.

– Но это невозможно! – наконец произнес он. – Сюда ведь не врывались грабители. Почему же царевич пожелал покоиться в открытом гробу?

– Возможно, царевича и вовсе здесь нет. – Голос Гори глухо прозвучал в небольшом пространстве зала. Повинуясь общему порыву, отец и сын резко обернулись, и в это мгновение Хаэмуас ощутил новый прилив ужаса, впервые охватившего его, когда он только увидел гору земли и песка, наваленную рабочими, и открывавшуюся за ней зловещую черную дыру. Ладони его стали влажными, и Хаэмуас поудобнее перехватил древко факела.

– Нет, – ответил он шепотом. – Он здесь. Они оба здесь.

На каменном основании рядом покоились два гроба. На них играли яркие отблески, в глубине собирались мрачные тени. Гори утратил свою веселую беспечность. Он старался держаться поближе к отцу. И снова Хаэмуасу пришлось заставлять себя сдвинуться с места. «Что со мной происходит? – думал он с раздражением. – Я многие сотни раз смотрел на умерших. Я, в конце концов, жрец – сем, я – лекарь. Нет, в этом месте царствуют некие враждебные магические силы, вот отчего кровь стынет у меня в жилах. Почему, во имя Амона, почему гробы в усыпальнице открыты?»

Перед ним лежало завернутое в ткань тело. Одна рука была вытянута вдоль туловища, другая покоилась на груди. Это женщина, царевна Агура. Хаэмуас долго смотрел на нее. Под древней тканью, потемневшей от впитавшихся бальзамических солей, призванных вобрать в себя все жидкости человеческого тела, он ясно различил очертания многочисленных амулетов. Хаэмуас мысленно их пересчитал. Некоторые амулеты надевают прямо на тело. Хаэмуас распознал пряжку пояса Исиды, защищающую усопших от любого посягательства, а также амулет Тота на шее – стержень Осириса, благодаря которому мертвому, когда он попадет в мир иной, даровалась способность восстановить свое физическое и духовное обличье. Чуть ниже этих привычных очертаний Хаэмуас разглядел амулет-оплечье – широкую пластину из золота и бирюзы. Она целиком покрывала высохшую грудь женщины и отбрасывала на Хаэмуаса дразнящие отсветы. Хаэмуас вздрогнул. Если умершему надевали амулет-оплечье, он получал возможность освободиться от всех пут, что связывают и обездвиживают мертвое тело.

– Какая красивая, – прошептал Гори.

Хаэмуас кивнул, поджав губы.

Он с осторожностью приблизился ко второму гробу. Его страх несколько рассеялся, ведь в этой гробнице им уже удалось совершить столько таинственных открытий. Царевич лежал, как и подобает мужчинам, опустив руки по сторонам. Так же как и тело жены, его тело было обернуто обычными погребальными тканями. На нем был такой же амулет-оплечье из золота и бирюзы, и в первую минуту Хаэмуас не заметил, что в правой руке он что-то держит. Но вдруг он удивленно вскрикнул и наклонился пониже, чтобы получше рассмотреть находку.

– Гори! Здесь какой-то свиток, – сказал он. Хаэмуас наклонился над краем саркофага и с осторожностью коснулся свитка. Он был совершенно сухим и довольно твердым, прочным на ощупь. Тогда Хаэмуас надавил сильнее, так, что даже шевельнулась рука мертвого царевича.

– Царевич на самом деле не держит его в руках, – заметил Гори. – Тело забинтовано по всем правилам.

– Я вижу, – согласился Хаэмуас. – Похоже, свиток впоследствии пришили к бинтам, покрывающим руку. Смотри, я тяну, и рука начинает шевелиться.

Они выпрямились и в удивлении уставились друг на друга.

– Вот вопрос, – медленно начал Гори. – Одно дело – забрать свиток из гробницы, переписать, а потом вернуть на законное место, но совсем другое, если придется срезать находку с его руки, так ведь, отец? Мы никогда прежде не забирали ничего, что лежало в гробу, а только вещи из первого зала.

– Я знаю, – раздраженно перебил Хаэмуас. Его уже одолевала так хорошо знакомая страсть, и он с вожделением взирал на кусок папируса и на руку, словно обвившуюся вокруг свитка. – Если гробы были убраны и украшены подобающим образом, со всеми надписями и заклинаниями, что обычно наносятся на саркофаги, нам бы, я полагаю, удалось получить какие-нибудь разъяснения. Но здесь нет ни единого слова. Нет даже Ока, чтобы усопшие могли смотреть, что делается вокруг. Что же такого важного в этом свитке, что царевич распорядился прикрепить его к своему мертвому телу?

– Вопрос серьезный. – К ним подошел Пенбу. Не выпуская из рук перо и дощечку, он стал рассматривать лежащие в гробах мертвые тела. – Из этих надписей мне ничего не удалось узнать ни о бабуинах, ни о воде, изображенной на всех без исключениях картинах. А где, царевич, их сын? Может быть, он умер в другом месте и поэтому похоронен не здесь? – Он сделал паузу, но ответа не последовало, и Пенбу продолжал: – Смиренно, царевич, я выражаю тебе свои опасения. Молю, закрой гробницу, не нарушай покоя усопших. Не трогай свитка. Не нравится мне это место.

Хаэмуас понимал, что его писцу досаждает вовсе не затхлый воздух и не духота подземелья. Он и сам чувствовал себя неуютно, но в глубине души, спрятанное под гнетом беспокойства и неуверенности, жило страстное желание продолжить путь. Перед ним – драгоценный свиток, столь важный, что царевич приказал во что бы то ни стало похоронить его в гробнице вместе с собой. Вот главная тайна, окруженная целым сонмом менее существенных загадок. Во время своих экспедиций Хаэмуас находил огромное множество свитков, в основном тех, что выбросили за ненадобностью грабители, ведь такие свитки представляют интерес только для ученых. В них содержались, как правило, какие-нибудь рассказы или стихи, которыми усопший наслаждался при жизни и не пожелал расстаться с любимыми творениями после смерти, когда предстанет у трона Осириса. Иногда в этих свитках были обычные ученические задания, отлично выполненные в годы учебы, гордо хранимые всю жизнь. Или же хвастливые описания ценностей, собранных вельможей при жизни, подарков, кои он сделал фараону по случаю празднования нового года, списки рабов, привезенных из воинских походов.

Но это… Хаэмуас задумчиво провел рукой по свитку. Этот папирус символизировал некий неведомый священный мир, бесценный, безмерно важный для усопшего царевича, чьи хрупкие истлевшие руки с такой страстью сжимают свиток. «Я заслуживаю по меньшей мере права взглянуть на это сокровище, – думал Хаэмуас, внезапно охваченный мятежным духом, совершенно не свойственным его благородной природе. – Я восстанавливаю гробницы, тем самым воздаю усопшим почести, причитающиеся им по праву. Так пусть же этот человек на сей раз окажет и мне небольшую услугу, поможет моим стремлениям к новому знанию».

– Храм Осириса Неусера-Ра с нетерпением ожидает тебя, – с надеждой проговорил Пенбу. – Ты ведь не хочешь прогневить бога?

Хаэмуас оставил без внимания жалкую попытку своего писца воззвать к благоразумию господина.

– Гори, дай мне нож, – приказал он.

С той стороны, где в дверном проеме кучкой жались слуги, послышался недовольный ропот. Гори вынул из-за пояса короткий медный меч и передал отцу. Хаэмуас наклонился над гробом. Секунду он колебался, устремив глаза на лицо мертвого царевича и разглядывая его амулеты – висевшее на шее Око Гора, дарующее владельцу счастье и силу, а также пряжку Исиды, которая призвана охранять человека от демонов, нападающих сзади. Но вот, собравшись с духом, он склонился еще ниже, аккуратно взял свиток, туго натянув ткань, чтобы как следует проступили стежки, которыми он был пришит к бинтам на руке. Медный нож оказался очень острым. Хаэмуас перерезал все нити, удивляясь их прочности. При каждом движении рука мертвого царевича вздрагивала. Пенбу отошел в сторону, но Гори не отрываясь смотрел на то, что делает отец.

Хаэмуас удовлетворенно вздохнул и поднял вверх свое сокровище. Свиток был не слишком большим. Хаэмуас передал его Пенбу.

– Аккуратно заверни его в чистое полотно, Пенбу, – приказал он, – и сам отнеси домой. Не доверяй никому. Положи его ко мне на стол в кабинете и прикажи страже у дверей ни под каким видом ни одного человека и близко не подпускать к моей комнате. Я прочту свиток, потом ты его перепишешь, и мы вернем его на место. – «Если только он не представляет какой-нибудь особой ценности, – мысленно добавил он. – И тогда он останется у меня навсегда, будет храниться в моей библиотеке, а может быть, я передам его в Обитель Книг в Пи-Рамзесе. Царевичу он больше не нужен».

– Не нравится мне это, – откровенно заявил Пенбу, недоверчиво глядя на свиток, и Хаэмуас гневно обрушился на писца.

– Твои вкусы и предпочтения мне совершенно не интересны! – заявил он. – Ты – мой слуга. Запомни это, Пенбу, иначе придется тебе убираться из моего дома!

Пенбу побледнел, поклонился и вышел из погребального зала, не произнеся ни слова. У Гори был серьезный вид.

– По-моему, ты слишком суров с ним, отец, – заговорил он.

Хаэмуас бросил на сына раздраженный взгляд:

– Это тебя не касается, Гори. – Больше он ничего не сказал.

После прохлады подземелья красные лучи закатного солнца обжигали. Хаэмуас и Гори стояли наверху, с удовольствием и благодарностью вдыхая чистый воздух пустыни. Поднялся легкий вечерний ветерок, теплый и бодрящий, он шевелил их грязную одежду, осушил холодный пот, покрывающий тела. Гори заговорил, словно озвучивая мысли, одолевавшие в ту минуту и отца, и сына:

– Как прекрасна жизнь! Я пока не готов лежать в гробнице, отец, в холоде и во мгле. Египет так великолепен и восхитителен!

– К смерти никто никогда не готов, – медленно проговорил Хаэмуас. Его охватила непонятная легкость, казалось, он плохо понимал, где находится и что происходит вокруг, будто бы в гробнице он провел не полдня, а целую вечность. – Давай доедим и допьем, что там еще осталось, Гори, пока собирают шатры, а потом пора будет возвращаться домой и принести свои извинения твоей маме и Шеритре.

Они все дальше отходили от мрачной и темной дыры гробницы.

– Иб! – позвал Хаэмуас своего слугу. – За работой здесь пусть присматривает помощник управляющего, а ты должен ехать домой и передать Амеку, чтобы он прислал сюда двух воинов для охраны. Я их здесь дождусь.

Гори с любопытством взглянул на отца.

– Прислал двух воинов? – переспросил он, когда они уже усаживались за накрытый стол. – Что-то я не припомню, чтобы ты выставлял охрану у гробницы.

– Но в этой гробнице до нас никого не было, – возразил Хаэмуас. – Мы не смотрели, что хранится в ее сокровищницах. И кто знает, какие богатства там скрыты? Если все оставить как есть и люди узнают о нашей новой находке, это место привлечет всякого рода разбойников и грабителей. Поэтому неплохо было бы выставить здесь для охраны парочку храбрецов.

Но боялся Хаэмуас на самом деле не грабителей. Нет, вовсе нет. Он пил поданное пиво, смотрел, как в пустыне уже начинают сгущаться вечерние тени, и думал, что скоро должны появиться воины, за которыми он послал.

Когда Хаэмуас и Гори сошли с носилок и ступили на порог дома, уже настала ночь. Вернувшись домой, Хаэмуас испытал огромное облегчение. Разговоры слуг, топот ног по лестницам, ароматы кушаний, поданных к ужину, мягкое мерцание света загорающихся ламп – все это возвращало ему чувство безопасности и обыденности. Гори удалился в свои покои, Хаэмуас только что вошел в маленькую гостиную, где его уже поджидала Нубнофрет, когда появились Шеритра и Бакмут. Служанка встала у стены и ждала, когда госпоже потребуются ее услуги. Шеритра обняла отца.

– Ты вернулся сегодня как раз вовремя, чтобы рассказать мне перед сном сказку, – сказала она. – Расскажешь? Какой ты грязный!

Хаэмуас радостно обнял дочь, поцеловал Нубнофрет и, уже направляясь к низенькому столику, приказал подать воды, чтобы вымыть руки.

– Я не успел переодеться, – извинился он перед женой. – Не хотел терять время и задерживать тебя.

Нубнофрет не возражала.

– Пока тебя не было, у меня нашлось много дел. – И больше этой темы она не касалась. – Видел что-нибудь интересное, Хаэмуас?

В эту минуту в комнату вошел Гори, Хаэмуас подал знак подавать ужин, и началась общая беседа. Неспешный разговор о том о сем шел под аккомпанемент домашних музыкантов – они играли на арфе, на лютне и на барабане. Нубнофрет на самом деле не стремилась получить ответ на свой вопрос, и Хаэмуас был рад, что она не стала развивать эту тему. Сначала он опасался, что Гори вздумается заговорить о находке, но он был всецело поглощен оживленной беседой с сестрой. Их столики стояли рядом.

Несмотря на голод, Хаэмуас заметил, что есть он не в состоянии. Ночь сгущалась, и сквозь льняные занавеси внутрь проникал прохладный ветерок. Все мысли Хаэмуаса были поглощены свитком, который теперь, конечно, уже поджидал его на столе в кабинете. Хаэмуасу пришлось сделать над собой усилие, чтобы вникнуть в слова Нубнофрет.

– Пока тебя не было, к нам заходил твой брат Си-Монту, – говорила она, положив на стол полные руки и скрестив пальцы, унизанные кольцами, вокруг чаши с вином. – Он расстроился, что не застал тебя дома. Я угостила его пивом и медовыми лепешками, и вскоре он ушел.

Хаэмуас подавил вздох. Он знал, что она не очень-то жалует Си-Монту: он кажется ей слишком грубым, неотесанным, однако истинная причина ее недовольства крылась в том, что Си-Монту женился на простолюдинке.

– Зачем он приходил? – мягко спросил Хаэмуас. – Надеюсь, Нубнофрет, ты встретила его достойно.

Некоторое время Нубнофрет молчала. Она сняла кольца, рассматривала их, вертела в пальцах, потом снова надела. Гори подал знак, чтобы принесли еще хлеба.

– Я знаю, как себя вести, Хаэмуас, – упрекнула она его. – Твоему братцу просто хотелось выпить в твоей компании, вот и все.

Хаэмуас почувствовал, как в душе у него – редкий случай – разгорается пламя гнева.

– Да, он женился на дочери капитана-сирийца, тем самым закрыв себе путь к трону, – ровным голосом произнес он, – но брат – добрый и честный человек, которого я люблю. Мне было бы приятно провести с ним день.

– Я люблю дядю Си-Монту, – раздался тонкий голосок Шеритры, в котором звучала непривычная твердость. Она смотрела прямо в лицо матери, щеки у нее раскраснелись, ручки теребили платье на коленях. – Когда он приезжает к нам, то всегда дарит мне что-нибудь необычное, а говорит он со мной как со взрослым человеком, способным понимать серьезные вещи. Бен-Анат такая же застенчивая, как я, и она настоящая красавица! А чего стоит история их знакомства, как они полюбили друг друга и поженились против воли дедушки! Это же настоящая сказка!

– Знаешь, моя деточка, если хочешь встретить подходящего мужчину, который полюбит тебя, то придется поработать над собой! – заявила Нубнофрет, жестко и безжалостно облекая в слова верное по сути предположение о том, чем вызвано волнение дочери. – Мужчин не интересуют некрасивые женщины, какими бы умными они ни были.

Шеритра покраснела еще больше. Она тихонько вложила ладонь в руку Гори и сидела, опустив взгляд. Хаэмуас подал знак слугам, и они принялись убирать со столов.

– Пошли ко мне Бакмут, когда соберешься спать, – сказал он дочери. – Я приду к тебе, и мы поговорим. А теперь почему бы вам с Гори не прогуляться по саду?

– Спасибо, отец, – ответила она и поднялась. Не выпуская руку Гори, она повернулась к Нубнофрет. – Приношу свои извинения, мама, за то, что снова тебя расстроила, – произнесла она серьезным тоном. – Если хочешь, завтра я буду обедать у себя в комнатах, чтобы не тревожить вас и не мешать. – И они с Гори ушли, не успела Нубнофрет и рта раскрыть.

Хаэмуас жалел дочь, но вместе с тем он не мог сдержать улыбки. Шеритра была упряма и последнее слово все равно оставила за собой. Он тем не менее не преминул высказать Нубнофрет свое недовольство.

– Если ты не можешь принимать Шеритру такой, какая она есть, – холодно начал он, – я, возможно, решу, что ей следует пожить какое-то время в нашем имении в Нинсу. Ты наносишь ей серьезные душевные раны, пусть сама она в этом и не признается. В Фаюме, там, где гарем фараона, ее будут окружать женщины, обладающие большим запасом сочувствия и терпения, нежели ее родная мать. Сунеро мне предан, и его семья почтет за счастье принять Шеритру.

Нубнофрет сидела, опустив плечи.

– Прошу прощения, брат, – сказала она. – Ее поведение порой раздражает меня, и как бы я ни старалась, не могу сдержать гнев. Я хочу, чтобы она была красивой, чтобы ее общества искали… – Хлопнув ладонями по столу, она поднялась, поправляя свое желтое одеяние. – Си-Монту я не люблю за его грубость и неотесанность, но кое в чем я согласна с дочерью. История его любви к Бен-Анат задела меня за живое. И почему я никогда не могу просто признать, что правда не на моей стороне? – Она стояла в нерешительности, и Хаэмуасу показалось, что ей хочется опуститься перед ним на колени и обвить его руками. Однако жена только чуть улыбнулась, прищелкнула пальцами, подзывая служанку, которая тотчас же кинулась к ней, стряхнув с колен крошки, и гордо выплыла из комнаты.

Некоторое время Хаэмуас молча сидел, забыв о времени, не осознавая, что музыканты перестали играть и ждут, когда им разрешат идти. «Сначала я навещу Шеритру, – думал он, – и только потом примусь за свиток. Я не могу браться за серьезное и важное дело, зная, что скоро мне придется прерваться. Возможно, сейчас неплохо было бы прогуляться у фонтана, а потом разобрать почту из Дельты. Принимать ванну не стоит». Хаэмуас поднялся, и арфист тихонько покашлял. Хаэмуас вздрогнул от неожиданности, отпустил музыкантов, вышел из комнаты, намереваясь пройти через большой зал для приемов и оттуда выйти в сад. Но вместо этого ноги почему-то сами вынесли его к боковому выходу, ведущему в опочивальни кружным путем, огибающим центральные покои, а оттуда – прямо в его личные апартаменты.

Свиток одиноко покоился на гладкой блестящей поверхности стола, на безопасном расстоянии от алебастровой лампы, при свете которой Хаэмуас имел привычку читать в ночное время. Пенбу выполнил свою работу тщательно и аккуратно. По его знаку часовой на страже закрыл двери, и Хаэмуас остался наедине со своей находкой.

Скрестив на груди руки, Хаэмуас приблизился к столу, постоял минуту, обошел вокруг. При этом он ни на секунду не выпускал из виду свое хрупкое сокровище, лежащее посреди стола, завернутое в чистую белую тряпицу. Интересно, когда он станет его разворачивать, легко ли поддастся папирус или он может треснуть? Пальцы у него так и чесались, но вместе с тем Хаэмуаса охватило непонятное смущение, желание отсрочить момент, когда он наконец сядет за стол, развернет свиток и узнает, что же в нем скрывается. Стояла тихая ночь. Из соседнего сада до Хаэмуаса время от времени доносились приглушенные взрывы смеха. Там, видимо, принимали гостей. В масло, которым была заправлена стоявшая в дальнем углу большая лампа, попала какая-то примесь, и ровный луч света исказился, дрогнул, разломился надвое. Потом все успокоилось, и темноту вновь прорезал ровный конус света. «Если я буду здесь так стоять, это может продолжаться до самой зари, – с досадой подумал Хаэмуас. – Сядь же, глупец!» Но еще несколько секунд он колебался, стараясь побороть в душе страх разочарования – вдруг свиток окажется обычным светским документом – и в то же время опасаясь чего-то еще, чего-то такого, чему он не мог даже подобрать названия. Но вот Хаэмуас отодвинул стул и развернул тряпицу.

И вновь его поразила первозданная чистота свитка. На нем не было видно никаких следов времени или грязи. Со свитком, несомненно, обращались удивительно бережно – и сам царевич, и его бальзамировщики. Хаэмуас взял его в руки с подобающим почтением. Он стал медленно разворачивать свиток. Упругий папирус легко поддался, не проявляя никаких признаков хрупкости. Хаэмуас, не ожидая, что свиток окажется таким коротким, не удержал другой конец и, затаив дыхание, в страхе, что эта оплошность обойдется ему слишком дорого, смотрел, как свиток с тихим шелестом принял свою первоначальную форму. Папирус, однако, невредимо лежал перед ним на столе.

«Какой он короткий, – думал Хаэмуас, – а иероглифы такие яркие. – Он придвинул лампу. – Надо позвать Пенбу, чтобы он записывал за мной, когда я буду читать. Нет, Пенбу может подождать и до завтра. Сегодня я просто прочту, что здесь написано».

Он принялся опять разворачивать свиток, аккуратно придерживая его руками и вглядываясь в черные письмена. Вскоре его охватило недоумение. Подобных иероглифов Хаэмуас никогда прежде не видел. Своей формой они напоминали старинных предшественников современного египетского письма, но были такими древними, что любое сходство со знакомыми значками оказывалось обманчивым. Вся надпись состояла из двух частей, и, просмотрев первую половину, Хаэмуас решил вернуться к началу, сходив предварительно к себе в библиотеку, чтобы принести дощечку, перо и чернила. С огромными усилиями он перерисовал каждый иероглиф, а внизу подписал возможный перевод. Работа была сложной и кропотливой, и Хаэмуас так глубоко сосредоточился, что вскоре перестал замечать, что происходит вокруг, перестал осознавать, что сидит нахмурившись, вообще не чувствовал больше своего тела. Перед ним стояла сложная, интересная загадка, и предвкушение охватило Хаэмуаса подобно сладкому опьянению.

В дверь постучали. Хаэмуас не услышал. Стук повторился, и тогда он, не поднимая головы, крикнул:

– Входите!

С поклоном в комнату вошла Бакмут.

– Приношу свои извинения, царевич, – сказала она, – но принцесса уже отходит ко сну и просит, чтобы ты пришел пожелать ей спокойной ночи.

Хаэмуас с удивлением взглянул на водяные часы, установленные рядом с его письменным столом. Если им верить, с того времени, когда он принялся за работу, прошло целых два часа.

– Бакмут, я не могу прийти к ней прямо сейчас, – ответил он. – Я буду у нее через полчаса. Скажи Шеритре, пусть подождет.

Бакмут снова поклонилась и ушла. Дверь щелкнула и закрылась, но Хаэмуас этого уже не слышал. Он сидел, низко склонившись над папирусом.

Вскоре несколько фраз было переписано, но их смысл по-прежнему ускользал от Хаэмуаса. Иероглифический символ может обозначать как слог, так и слово целиком, или даже законченную мысль, скрытую в одном-единственном значке, да и сами символы, пусть и смутно знакомые на вид, можно было объяснить по-разному. Хаэмуас и так и этак играл словами, покрывая папирус на своей дощечке тонкими изящными записями, но вскоре возможных вариантов уже не осталось, а у Хаэмуаса так и не появилось никаких догадок.

Он начал шепотом произносить написанные слова, кончиком пера отслеживая слово за словом, размышляя при этом, что чем-то они напоминают древнеассирийский язык. Но некие характерные модуляции, определенная тональность звучания ставили его в тупик. Он начал читать сначала, на этот раз растягивая слова, как в песне. В тексте явно присутствовал определенный внутренний ритм. Больше он ничего не мог сделать с первой половиной текста. Дальше в свитке шел пробел, потом черные строчки начинались опять.

Хаэмуас замолчал. Внезапно ему пришло на ум, что эти слова – составные части какого-то заклинания, именно поэтому размер показался ему знакомым. А каждому чародею известно, что, когда произносишь нараспев слова заклинания, звучат они несколько по-иному, чем обычные стихи, в них есть определенный, только им присущий ритм. «Получается, я только что прочел какое-то заклинание, – подумал Хаэмуас, вздрогнув от неожиданности. – Непростительная неосторожность – прочесть заклинание, смысла которого я даже не понимаю. Ведь при чтении заклинание приобретает силу. Я и представления не имею, какие именно слова только что слетели с моих губ».

Некоторое время он ждал, постепенно приходя в себя, окидывая взглядом погруженную в тишину комнату. На столе догорала маленькая лампа, масло в ней почти закончилось. Лампа побольше по-прежнему посылала к потолку ровный свет, но и она не протянет долго, если не подрезать фитиль. Дом погрузился в глубокую, мирную ночную тишину, и Хаэмуас еще раз взглянул на часы. Его ожидало новое потрясение. Через три часа наступит рассвет.

Быстро завернув свиток в чистую полотняную ткань, Хаэмуас бросился вон из комнаты и побежал к Шеритре. Дверь в ее покои была приоткрыта, внутри все еще горела лампа, отбрасывая в коридор слабый свет. Хаэмуас открыл дверь пошире. Бакмут уже уснула на подушке прямо у порога, поджидая, пока он придет навестить дочь. Переступив через нее, Хаэмуас осторожно приблизился к двери в спальню. Шеритра лежала, свернувшись среди множества простынь, слышалось ее легкое дыхание. Поджидая отца, она читала какой-то свиток, который теперь валялся на полу у кровати. Хаэмуас стоял над ней, сгорая от стыда. «Уже второй раз за последнее время я не выполнил данного тебе обещания, Солнышко, – печально подумал он. – Несмотря на все свои уверения, я мало чем отличаюсь от твоей матери. Прости меня».

Он вернулся к себе в кабинет. Свиток лежал на прежнем месте, невинное светлое пятнышко среди груды исписанных папирусов – бесплодных попыток разобраться в тексте. В комнате ничего не изменилось. «Значит, заклинания, которые я прочел по неосмотрительности, все-таки не оказали влияния на мою жизнь, – подумал он с облегчением. – Возможно, это всего лишь рецепт снадобья от запора, и усопший, страдавший этим недугом при жизни, побоялся, что в мире ином не сможет обойтись без своей драгоценной панацеи, поэтому и приказал положить свиток к себе в могилу».

Хаэмуас улыбнулся собственным мыслям, но шутка не помогла снять чувство подавленности и вины, камнем лежащее у него на сердце. «Я величайший историк во всем Египте, – размышлял он трезво. – Если мне не удастся перевести этот свиток, то и никому другому это окажется не под силу. Поэтому нет смысла показывать его коллегам, ведь их знания не столь обширны, как мои. Кроме того… – Взяв в руки свиток и прихватив лампу, Хаэмуас отправился в библиотеку. – Кроме того, они станут спрашивать, откуда я его взял. Пенбу прав. Я совершил кражу, пусть и руководствуясь при этом благими намерениями. Надо, чтобы он как можно быстрее переписал эти иероглифы, а потом мы вернем свиток на место – в усыпальницу царевича. Пусть Пенбу изготовит копию, а после я начну работу над второй частью текста. Теперь же я слишком устал, совсем разбит и не в силах продолжать. И, кажется, чем-то напуган? – Эта мысль неожиданно пришла на ум Хаэмуасу, когда он убирал свиток в особый ящичек и закрывал крышку. – Мне еще повезло – я прочел заклинание, смысла которого не знал, и ничего страшного не произошло. А если во второй половине содержится заклинание, способное вызывать демонов или же смерть близких? Нельзя быть таким глупцом».

Хаэмуасу отчаянно хотелось спать, но ему предстояло еще одно дело, прежде чем он мог бы упасть на постель и найти успокоение, погрузившись в сон. Его по-прежнему преследовала мысль о прочитанном неизвестном заклинании, о его невообразимых последствиях, и Хаэмуас понимал, что должен оградить себя от любой опасности, какую по незнанию мог навлечь на себя. Заперев за собой дверь, ведущую в библиотеку, он открыл шкатулку, в которой хранились разные снадобья. В ней было множество баночек и коробочек с надписями о содержимом. Хаэмуас вынул одну такую коробочку и достал из нее высушенного жука-скарабея. Темные скарабеи применялись при некоторых обычных, широко распространенных недугах, и у Хаэмуаса был их целый запас, но сейчас ему понадобился другой, переливчатый, радужный золотистый скарабей. Жук лежал у него на раскрытой ладони, и свет преломлялся на его мерцающем панцире.

Хаэмуас взял нож и аккуратным движением отрезал ему голову, отделил крылья, после чего тельце поместил в небольшую медную чашку. Неловкими, неумелыми движениями – ведь обычно эту работу выполнял его помощник – Хаэмуас разжег под переносной решеткой кусочек угля, залил высушенное тельце жука водой из кувшина, стараниями Иба всегда стоявшего наготове, и, дожидаясь, пока вода закипит, раскрыл еще одну шкатулку, откуда достал маленькую, опечатанную воском баночку. Хаэмуас неохотно разломил красный воск – масло змея-апнента было редким и очень дорогим средством.

В алебастровую чашу он поместил голову и крылышки жука и, произнося полагающиеся заклинания, капнул туда масла. Вода уже закипела. Несколько секунд Хаэмуас смотрел, как крошечное тельце насекомого подпрыгивает и вращается в бурлящем потоке, потом подхватил его при помощи пары специальных щипцов и, не переставая произносить заклинания, уложил в склянку с оливковым маслом. Хаэмуас осторожно капнул водой на горящий уголь, с шипением в воздух поднялся пар. Утром он доведет до конца свое чародейство, призванное изгнать силы враждебной магии, злое волшебство. Для этого он должен будет перемешать масло змеи с оливковым и выпить получившуюся смесь. Хаэмуас готов был исполнить ритуал незамедлительно, так велики были его тревога и опасения, но масло со скарабеем должно сначала настояться в течение нескольких часов, чтобы его защитные свойства усилились.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю