355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Паулина Гейдж » Искушение фараона » Текст книги (страница 39)
Искушение фараона
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:53

Текст книги "Искушение фараона"


Автор книги: Паулина Гейдж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 41 страниц)

ГЛАВА 22

Смотри же на меня словно на уличного пса,

Я – знак богов, посланный людям,

И пал я от руки бога,

Ибо свершил зло, нарушив его закон.

Один за другим приходили слуги и докладывали царевичу, что Гори нигде нет, Хаэмуас же пребывал в состоянии глубочайшего потрясения. Чтобы обыскать в его огромной усадьбе каждый закоулок и закуток, требовалось много времени. И все же Хаэмуас терзался сомнениями. Когда он в последний раз видел Гори, когда отдал приказ караульным взять сына под стражу, тот едва держался на ногах. И Хаэмуас никак не мог взять в толк, как один человек, слабый и истощенный, оказался способен перерезать горло одному воину и нанести второму такие серьезные увечья, что тот вряд ли останется в живых. Хаэмуас сам взял на себя труд осмотреть раненого, но он мало чем мог помочь. Однако царевич изумлялся тому, какие серьезные ранения получил стражник. Очевидно, Гори, отчаянно преследовал какую-то важную цель, вот только какую? Во всяком случае, в покои Табубы он не бросился, вооруженный к тому же неизвестно откуда взявшимся ножом, поскольку поблизости от домика наложниц его не заметила ни одна живая душа. Строго говоря, вообще ни одна живая душа во всем доме не видела той ночью его сына.

Хаэмуас отправился в покои Шеритры, резонно предполагая, что Гори может скрываться у сестры, однако ее служанка заверила царевича, что сама царевна почивает, а юный царевич не появлялся в ее покоях. Никакой помощи не оказал и Антеф. Весь вид его изобличал искреннюю встревоженность и обеспокоенность, когда стало известно, что его друг исчез, а когда через некоторое время Хаэмуас собрался лично допросить юношу, его самого след простыл.

Потом ему сообщили, что пропал ялик. Он велел привести к себе стражника, дежурившего ночью у причала, и тот признался, что, чрезмерно увлекшись вином накануне вечером, заснул на посту. Царевич без труда мог прокрасться мимо него. Хаэмуас отпустил стражника. «У меня не хватит сил, чтобы обыскать весь город, – устало размышлял Хаэмуас. – Возможно, Гори поехал на север, к Нубнофрет. – От этой мысли царевич почувствовал некоторое облегчение. Он надеялся, что, во всяком случае пока, Гори находится в безопасном укрытии где-нибудь в тихом местечке в Дельте. – До тех пор, пока у Табубы не родится ребенок, – сурово размышлял Хаэмуас. – А потом мне придется действовать. Не будь Шеритра такой неуклюжей, проблема уже сейчас была бы решена, но теперь это не имеет значения. Двор отца – шумное, людное место, там постоянно плетутся интриги и строятся козни. Отравления там даже и не заметят. А пока я без всяких помех могу наслаждаться жизнью и обществом своей возлюбленной. Оба смутьяна покинули этот дом. Шеритра выйдет за Хармина, он переедет сюда и поселится в бывших покоях Гори. Возможно, и Сисенет со временем захочет перебраться в этот дом, и я не буду больше видеть рядом с собой враждебных и недобрых глаз, горящих суровыми обвинениями».

Спустя некоторое время к нему пришел Иб, чтобы сообщить о пропаже плота, а совсем недавно слуги видели его дочь, когда она поднималась с причала на берег. Хаэмуас, охваченный раздражением, послал за ней. Иб скоро вернулся и сказал, что царевна отказывается покидать личные покои. Слуга почтительно дожидался дальнейших указаний, а Хаэмуас, громко выругавшись, бросился вон из кабинета, где пытался заниматься делами, и зашагал к покоям Шеритры. Стражник и глашатай едва за ним поспевали. В ответ на настойчивый стук Бакмут наконец приоткрыла дверь.

– Дай мне пройти, – резко бросил ей Хаэмуас. – Мне необходимо поговорить с дочерью.

Бакмут поклонилась, но не двинулась с места.

– Прошу меня простить, царевич, но царевна не желает никого видеть, – упрямо проговорила она.

Хаэмуас не стал тратить время на препирательства. Схватив служанку за руку, он оттолкнул ее прочь и встал посреди приемной комнаты.

– Шеритра! – крикнул он. – Выходи сейчас же. Мне надо задать тебе один вопрос.

Долгое время стояла полная тишина, и Хаэмуас собирался уже взломать дверь в спальню, когда наконец из глубины покоев послышался какой-то шорох. Шеритра открыла задвижку, но сама не вышла к отцу. Он услышал лишь ее голос, доносившийся словно из какой-то невидимой дали.

– Спрашивай, отец, и я отвечу тебе, – сказала она, – но это будет наш последний разговор. Ни с кем в этом доме, и прежде всего с тобой, я не желаю больше иметь дела.

– Ты ведешь себя дерзко, – яростно воскликнул Хаэмуас, но она не дала ему договорить:

– Задавай свой вопрос и не утомляй меня долгими разговорами, или я вообще передумаю тебе отвечать.

В ее голосе прозвучало страшное мертвенное спокойствие, и Хаэмуас прикусил язык, с которого уже были готовы сорваться жесткие обвинения. Такой бесстрастный, такой равнодушный голос, словно его обладательницу ничто в этом мире больше не интересует. Ярость Хаэмуаса улетучилась.

– Отлично, – начал он чуть приглушенным голосом, – это ты брала плот минувшей ночью?

– Да, я, – без колебаний ответила Шеритра.

Он ждал продолжения, но воцарилось полное молчание, нарушить которое пришлось ему самому.

– Ты вернула плот назад?

– Да, вернула.

И опять наступило молчание. Хаэмуас чувствовал, что его яростное раздражение вскипает в душе с новой силой.

– Так где же он? – рявкнул он.

Она вздохнула. До его слуха долетел тихий шелест ее дыхания, и ему показалось, что в полумраке комнаты перед его глазами мелькнул край ее одежды.

– Ялик взял Гори, он поехал к Сисенету, чтобы поговорить с ним о твоей жене, – ледяным тоном произнесла Шеритра. – А мы с Антефом отправились следом за ним на плоту. Мы привезли Гори домой. Я сошла на берег, но они вдвоем отправились дальше на север. Ты никогда больше его не увидишь.

– Он никак не желает оставить ее в покое! – взорвался Хаэмуас. – Он готов пойти на крайность, на убийство, но ни за что не откажется от своих мстительных планов! Что ж, и поделом ему! Надеюсь, в Дельте он и найдет свою смерть!

– Он не доберется до Дельты живым, – донесся до его слуха холодный, бесстрастный, лишенный человеческих чувств голос. – Завтра к вечеру он будет уже мертв – так сказал Сисенет. Это Сисенет своей рукой вонзил в восковую куклу иголки, но смертный приговор своему сыну вынес ты, отец. Подумай об этом завтра вечером, когда станешь смотреться в зеркало.

– Ну а сама ты что? – спросил Хаэмуас, обеспокоенный скорее ее тоном, от которого по телу прошла неприятная холодная дрожь, нежели смыслом сказанного. – Ты-то в какие игры играешь? Сегодня Хармин приедет сюда, чтобы навестить мать. Ты и его не допустишь к себе в комнату?

– Я приняла решение отказаться от брака с Хармином, – ответила Шеритра, и при этих словах ее голос дрогнул. – И вообще, отец, я решила всю жизнь провести в одиночестве. А теперь уходи.

Дверь наглухо закрылась, а он еще несколько минут стоял в комнате, изрыгая проклятия и ругательства, быстро, впрочем, сменившиеся просьбами и мольбами, но с той стороны двери не доносилось в ответ ни звука. Ему стало казаться, что он стоит перед входом в гробницу, охраняемым древней печатью. В конце концов, снедаемый страхом и волнением, он ушел.

Днем Хармин и в самом деле приехал навестить матушку, и они втроем – Хаэмуас, его жена и ее сын – сидели в саду, а слуги тем временем отирали им руки влажной тканью и подносили господам плоды и пиво. Хармин проявлял к матери особое внимание, гладил ее по щеке, поправлял подушки в кресле, не спускал с нее нежных глаз и всегда отвечал теплой улыбкой на какую-нибудь ее шутку. «Как же он не похож на Гори, – с тоской думал Хаэмуас. – Вот великолепный образчик настоящий любви и уважения, когда сын знает свое место, подчиняется родительнице, руководствуясь лишь любовью и почтением к ней. И что за дьявол вселился в Шеритру, почему она решила отказать такому милому молодому человеку?»

И, словно в ответ на его размышления, Хармин поднялся и поклонился царевичу.

– С твоего позволения, царевич, я хотел бы теперь провести некоторое время с царевной Шеритрой, – сказал он.

Хаэмуас в замешательстве посмотрел на него.

– Дорогой мой Хармин, – начал он. – Боюсь, Шеритра нынче не расположена видеть кого бы то ни было. Она шлет тебе свои извинения и, конечно же, заверения в любви.

Мать с сыном обменялись быстрым многозначительным взглядом. Хармин заметно погрустнел.

– Я убит горем, – сказал он, – все же передай ей от меня пламенный привет. В таком случае я, пожалуй, поеду домой и лягу спать. – Он наклонился к матери, чтобы ее поцеловать, затем еще раз поклонился Хаэмуасу и ушел. Под одеждой четко просматривались его сильные стройные ноги, грива черных волос спадала на плечи.

– Такой приятный молодой человек, – сказал Хаэмуас, втайне надеясь, что Шеритра вскоре одумается. – Ты по праву можешь им гордиться. – Отмахнувшись от слуги, предлагавшего ему закуски, Хаэмуас поближе придвинулся к Табубе. – Я еще не рассказывал тебе о Гори, – произнес он полушепотом. – Он отправился в Дельту, несомненно затем, чтобы выплакать свою печальную историю на материнской груди. Мне стыдно за свою семью, Табуба. Но зато пока ты в полной безопасности.

Она улыбнулась в ответ на его слова, ее четко очерченный рот медленно изогнулся, сложившись в задумчивую усмешку.

– О да, я полагаю, теперь я в полной безопасности, – ответила она. – Жаль, что тебе не удалось накормить его той похлебкой, но ничего. Я не собираюсь впредь тревожиться из-за Гори.

В малодушном порыве, охваченный чувством собственной вины, Хаэмуас бросился к ней, но она отклонилась назад, подала знак слуге, что держал над ней опахало, и прикрыла глаза. Хаэмуас же остался сидеть, подперев подбородок рукой и размышляя. Солнце поднималось, день становился все жарче, а до его слуха доносились обрывки ритмичных напевов – это слуги давили виноград, и он слышал их резкие выкрики.

Несмотря на предположение, что Гори отправился к матери, намереваясь выплакать на груди Нубнофрет слезы своей злобной мстительности, Хаэмуас провел эту ночь в беспокойстве. Зловещие вечерние тени обступали его со всех сторон, как будто вокруг него сжималась рука судьбы, и, памятуя об ужасных словах Шеритры, Хаэмуас никак не мог заставить себя взять со столика зеркало, аккуратно уложенное в золоченый футляр.

Он рано отправился спать, после того как выпил вина и поболтал о том о сем с Касой. Сначала он хотел было навестить Табубу в домике наложниц, но на него нахлынуло мрачное предчувствие скорого конца, и он понял, что не сможет забыться, предавшись утехам любви.

Одного ночника Хаэмуасу показалось мало. В темноте, там, куда не проникал его взор, словно шевелились какие-то тени, а в легком дуновении ветерка ему слышались тихие вздохи и едва слышные, сдерживаемые рыдания. Он крикнул Касе принести еще ламп и на некоторое время почувствовал себя спокойнее, однако уснуть ему удалось далеко не сразу. И все равно он то и дело просыпался в испуге, принимался всматриваться в окружающие предметы, тщетно силясь вспомнить только что увиденный сон, всякий раз ускользавший из памяти.

И весь следующий день его преследовало странное чувство – должный порядок вещей оказался непоправимо нарушен. В каждом обращенном к нему слове Хаэмуасу слышался некий скрытый, зловещий смысл, уловить который ему тем не менее никак не удавалось, а во всяком жесте, всяком поступке и действии ему виделся некий мрачный и таинственный обряд. Весь дом дышал чем-то непонятным и тревожным; Хаэмуас не мог бы описать это чувство словами, но все же ему явственно чудилась во всем скрытая, но яростная угроза. При мысли о наступающей ночи его охватывал ужас. Днем он навестил Табубу, но даже с ней ему не удалось освободиться от всепоглощающего безотчетного страха. И рассказать о своих опасениях он не мог. Слишком все было смутно.

Наступил вечер, но Хаэмуас еще ничего не ел. Он и Табуба сидели за маленькими столиками посреди огромного пиршественного зала, им прислуживали слуги, выстроившиеся вдоль стен, их слух услаждали нежные звуки арфы, гулким эхом отдающиеся в пустом помещении, и внезапно Хаэмуасу вспомнились другие, прежние вечера, когда всем за столом заправляла Нубнофрет, спокойная и величественная, облаченная в яркий, расшитый золотом наряд, требовательная и строгая; здесь же сидела робкая Шеритра, не зная, куда девать руки, и Гори с легкой усмешкой наблюдал за происходящим вокруг, а за спиной у него неизменно маячил Антеф. Такие вечера были наполнены теплом, чувством семейной близости, когда все идет как обычно и всегда известно, что будет дальше, и вот теперь Хаэмуас с особой остротой чувствовал, как сильно, до боли, ему не хватает этой прежней жизни. Возможно, сюда переедут Хармин с Сисенетом, они будут сидеть за увитыми цветами столиками, откинувшись на подушки и развеселившись от выпитого вина, поведут умные беседы с важными гостями, пожелавшими разделить их домашнюю трапезу, и все же налет печали, грустные воспоминания о счастье, уже оставшемся в прошлом, никогда больше не покинут этих изысканных покоев. «Одна семья распалась, но я теперь создаю новую, – думал Хаэмуас, стараясь тем самым загасить в душе боль одиночества. – Скоро у Табубы родится ребенок. Шеритру, конечно же, удастся отговорить от этих странных женских капризов, и весь дом наполнится счастливым гомоном детских голосов и топотом маленьких ножек». И все равно его не оставляла безнадежная уверенность, что счастье осталось в прошлом, что случилось непоправимое и никогда впредь ему не обрести покоя.

– Хаэмуас, я повторяю тебе одно и то же уже в третий раз, – прервал его размышления голос Табубы. Она наклонилась к нему и легко поцеловала в щеку. – Где ты витаешь?

Усилием воли он заставил себя обратить на нее внимание.

– Прошу прощения, любимая, – сказал он. – О чем ты?

– Я получила письмо от твоего брата Си-Монту. Он пишет, что хочет навестить нас на следующей неделе. Могу ли я ответить ему согласием?

«Согласием». Хаэмуас резким движением схватил ее за руку.

– Табуба, ляг нынче ночью со мной, в моей комнате, в моей постели, – стал умолять он. – Ты так нужна мне.

Ее благодушное настроение мгновенно развеялось, и она смотрела на него, встревоженно нахмурившись.

– Хорошо, конечно, – сказала она. – Что такое случилось с тобой, царевич?

Но он не мог ей сказать. Аромат цветов, густое вино в чашах, даже нежные звуки, срывающиеся со струн арфы, – все окружающие предметы, казалось, сговорились против него, чтобы мучить его тоскливыми воспоминаниями о потерянном прошлом и душераздирающими раздумьями о неизвестном настоящем.

– Смоквы прокисли. – Больше он ничего не сказал.

Поздно вечером она пришла к нему, вспорхнув на ложе, окутанная облаком благоуханий и легким шелестом прозрачной соблазнительной рубашки. Не теряя времени на слова, она сбросила с себя одежду, расставила ноги и опустилась на него сверху. Испустив глухой стон, он отдался во власть утонченных ласк, приносящих ощущения, вызвать которые в его теле было под силу лишь ей одной. Но когда она уснула, свернувшись на сгибе его руки, ровно и неслышно дыша, он долго лежал без сна, весь во власти странного, мрачного предчувствия. Он не решался повернуть к ней голову. Как-то раз он попробовал взглянуть на нее, когда она спала, и в приглушенном блеске ее глаз, прорывающемся сквозь полуприкрытые веки, в том, как между раскрытых губ виднелись ее мелкие, острые, словно звериные, зубы, ему почудилось что-то невыразимо страшное.

Хаэмуас старался прийти в себя, вслушиваясь в простые и привычные звуки окружающей жизни. Вот у двери в его покои вздыхает караульный. Вот Каса тихо похрапывает в соседней комнате. Далеко в пустыне воют шакалы, а совсем близко, где-то в саду, ухает сова. Ярко вспыхнув, погас ночник, и с минуту по стенам блуждали неровные тени. «Окружающая жизнь, простые вещи ценны именно тем, что они реальны, – размышлял он. – Они даруют покой и помогают сохранять твердость рассудка. Держись за них, ибо они несут в себе бесконечную ценность».

Он по-прежнему мучился, не в силах заснуть, когда за дверью послышался какой-то шепот. Хаэмуас лежал тихо, не шевелясь. Вскоре к его постели приблизился Иб. Слуга был совершенно голый, видимо, его только что срочно подняли с его тюфячка, на котором он спал на полу в коридоре.

– Говори, – приказал ему Хаэмуас, и при звуке его голоса рядом шевельнулась Табуба. Она чуть подвинулась, высвобождаясь из его объятий, и перевернулась на другой бок.

– Царевич, тебе лучше встать, – прошептал Иб. – Вернулся Антеф, он приехал на плоту и привез твоего сына. Прошу, выйди из спальни.

«Гори умер, – сказал себе Хаэмуас, кивая в знак согласия и одновременно отсылая Иба прочь. Он осторожно поднялся с постели. – Вот откуда это чувство безысходного отчаяния, заполнившее весь дом. Гори больше нет». Запахнув на бедрах юбку, нащупав на полу сандалии, Хаэмуас вышел из спальни в коридор. Антеф ждал его там, он был бледен, весь вид его говорил о крайней усталости и истощении, но в глаза Хаэмуасу он взглянул прямым, ясным взглядом, свидетельствующем о чистой совести.

– Говори, – еще раз отдал тот же самый приказ Хаэмуас, кивком отвечая на поклон молодого человека.

Царевич, твой сын умер, – сказал Антеф напрямик. – Его тело сейчас покоится на плоту, плот стоит у причала. Он умер в страшных мучениях, но все же он не роптал перед смертью, не обвинял ни богов, ни тебя. И перед лицом богов он замолвит за тебя слово.

– Я не понимаю, – неуверенно произнес Хаэмуас. – Гори, конечно, был болен, когда я приказал его задержать, но я подумал тогда, что это он в Коптосе подцепил какую-нибудь заразу. Я думал, он выздоровеет, ему станет лучше…

– Он ясно объяснил тебе, царевич, в чем заключалась причина его недуга, – бесстрастно произнес Антеф, – но царевич наотрез отказался придавать значение его словам. Сожаления теперь напрасны. Он хотел, чтобы я передал тебе вот что: его конец оказался ужасным, но во сто крат страшнее судьба, ожидающая тебя. А еще велел передать, что он любил тебя.

Вместо ответа Хаэмуас резко развернулся и бросился бежать по коридору, освещенному факелами. Он бежал по всему дому, беззвучно взывая: «Гори! Сын мой! Плоть моя! Это была лишь игра, я никогда не хотел причинить тебе вред, я и не собирался по-настоящему тебя отравить, я люблю тебя, Гори! За что? За что?» Он слышал за своей спиной тяжелые шаги Антефа, Иба и Касы. И хотя он бежал быстро, как только мог, он оказался не в силах спастись от стремительно нарастающего чувства вины и раскаяния. Оно держало крепко, и когда он наконец добрался до причала и увидел на воде плот, его тело сотрясали рыдания, и мучился он от раскаяния и ненависти к себе.

Гори лежал, свернувшись, под одеялом, и его тело мерно и едва заметно раскачивалось на волнах. Можно было подумать, на плоту просто свалена куча грязного белья. Ступив на плот, Хаэмуас опустился на колени и отвернул край одеяла. Он был жрецом, и первая мысль, возникшая у него в голове, была о том, что бальзамировщикам придется потрудиться, чтобы разогнуть эти мертвые кости. Гори лежал, крепко прижимая колени к груди. Но потом Хаэмуас увидел спутавшиеся волосы сына, его прекрасное лицо, о красоте которого говорили в Египте повсюду, теперь бесстрастное, лишенное света жизни, увидел руку, протянутую в безмолвной мольбе, и больше не мог уже ни о чем думать. Хаэмуас склонился над мертвым телом, и над водой далеко разнесся его вопль – стон невосполнимой утраты. Он эхом отозвался от противоположного, невидимого в темноте берега и вернулся, опустошенный и бесчувственный, словно отверженный. Его руки тихо блуждали над мертвым телом сына, неловко, неуверенно касаясь его холодной, уже подвергшейся разложению плоти, безжизненно повисших, тусклых прядей волос, крупного носа, навсегда умолкнувших губ. Он чувствовал, что люди, стоящие на причале, наблюдают за ним, но ему было все равно.

– Я не хотел погубить тебя! – стенал Хаэмуас и, сознавая собственную ложь, испытал еще один жестокий удар в сердце. – Я был ослеплен, пал жертвой иллюзий, прости меня, Гори! – Но Гори не шевелился, улыбка прощения не тронула его губ, он не понимал слов отца, и теперь было слишком поздно что-либо исправлять.

Хаэмуас поднялся.

– Иб, – неуверенным голосом позвал он. – Отнеси его тело в Обитель мертвых. К бальзамированию следует приступить незамедлительно, гниение уже началось. – Голос у него сорвался, и Хаэмуас больше не мог говорить.

Вперед выступил Антеф. В глазах молодого человека не было жалости, лишь горечь утраты и презрение.

– Я любил твоего сына, – заявил он ровным и спокойным тоном. – Теперь, когда он умер, я более не желаю иметь ничего общего с твоим домом, на котором лежит проклятие. Я не приду на похороны Гори. Прощай, царевич. – Он поклонился и пошел прочь.

«Вернись! – Хаэмуасу казалось, он громко выкрикнул это слово, но на самом деле оно прозвучало лишь у него в голове. – Вернись, я должен знать, как он умер, что он говорил, что он испытывал. О, Гори, в чем же правда, в чем правда?»

Хаэмуас медленно поднялся на берег. Когда он уже стоял на теплом камне, нагретом лучами вчерашнего солнца, Иб бросился исполнять его приказания. А Хаэмуас, оставив обезображенное тело сына на попечение слуг, медленно направился к дому. «Ночь все еще не кончилась, – смутно думал Хаэмуас. – Ничего не изменилось. Гори умер, а все остается по-прежнему». Коридор, ведущий в его покои, маячил впереди, пустой и безжизненный, лишь кое-где виднелся свет факелов, да один-единственный часовой дежурил у входа в его покои. Дом все еще стоял, погруженный в дрему, погруженный в благословенное незнание. «Гори умер!» – хотелось кричать Хаэмуасу во всю силу легких. Но он просто открыл дверь к себе в спальню и тяжело опустился на ложе.

– Гори умер, – сказал он.

Табуба чуть шевельнулась и тихо пробормотала что-то сквозь сон. Сначала Хаэмуасу показалось, что она крепко спит, но вот она отбросила простыни и села на постели.

– Что ты сказал? – спросила она.

– Гори умер, – как заклинание повторил Хаэмуас. Он сидел, охваченный горем, его тело безвольно раскачивалось из стороны в сторону.

Она с равнодушным видом смотрела на него, глаза у нее чуть припухли со сна.

– Да, я знаю, – сказала она.

Он замер.

– Что ты сказала? – еле выдохнул он. Сердце у него в груди вдруг бешено забилось.

– Только то, что сказала, – произнесла она, проводя рукой по лицу и зевая во весь рот. – Ненефер-ка-Птах наложил на него заклятие. На самом деле это заклятие наложили на него уже давно, когда стало ясно, что у него хватит наглости отправиться в Коптос. В этом, конечно, не было необходимости. Я знала, что ты все равно ему не поверишь.

Хаэмуасу казалось, что все предметы в комнате принялись медленно кружиться вокруг него.

– Что ты такое говоришь? – спросил он, собрав последние силы. – Что ты хочешь этим сказать?

Она опять зевнула, проведя розовым язычком по губам.

– Я хочу сказать, что теперь, когда ты отказался прийти на помощь Гори в смертельной опасности и он погиб, твое падение, Хаэмуас, окончательно и бесповоротно, а моя работа завершена. Я более не обязана играть свою роль. Я хочу пить, – продолжала она. – У нас осталось еще вино? – Она подтянулась к краю постели и налила в чашу вина. Хаэмуас словно зачарованный, не в силах поверить ее словам, наблюдал за ней, смотрел, как она осушила чашу до дна, как с легким стуком поставила ее на столик. Она нетерпеливо смотрела на него. – Гори говорил тебе правду, – сказала она, откидывая волосы назад и соскальзывая с постели. Ее обнаженное тело нежно белело в предутреннем свете, мелькнули ее стройные бедра, прекрасные округлости грудей. – То, что он узнал в Коптосе, – истинная правда, но какое это имеет значение! Я здесь, с тобой. Я даю тебе то, что ты хочешь. Я твоя жена.

– Сказал – правду? – с трудом повторил за ней Хаэмуас, а внутри у него все сжалось в отвратительный комок; сотни, тысячи голосов поглотили его, нахлынул поток эмоций, накрывая с головой. Стараясь побороть внезапный приступ головокружительной дурноты, он крепко сжал в руках простыни. – Какую правду, Табуба? Если твоя родословная не столь безупречна, для меня это не имеет значения.

– Ты что, не понимаешь? – насмешливо сказала она, потягиваясь, и он вновь как зачарованный смотрел на изящные изгибы ее тела, на эту дышащую наслаждением плоть. Внезапно нахлынуло жгучее желание, словно бы в обладании ее телом для него и заключалось спасение от собственного горя, вины, от этих непонятных тайн. Ее рука игриво коснулась груди, потом опустилась ниже, на плоский живот. – Я мертва, Хаэмуас, – спокойным голосом произнесла она. – Сисенет не брат мне, а мой возлюбленный муж Ненефер-ка-Птах. Ты помог нам восстать из мертвых, все произошло именно так, как мы и надеялись. Мы – законные владельцы Свитка Тота, насколько вообще смертные могут считаться законными владельцами этого магического, драгоценного и весьма опасного сокровища. – Она смотрел на него с победоносной улыбкой. – Теперь, я полагаю, его владельцем через свое воровство сделался ты. Посмотрим, какую пользу принесет тебе это сокровище. Тот не очень-то жалует смертных, когда они вмешиваются в его божественные дела. Ненефер-ка-Птах и я, а также Мерху, мой сын, которого ты называешь Хармином, – мы все дорого заплатили за право обладания Свитком, но мы ни о чем не жалеем. Да, он того стоит.

Она подошла к нему совсем близко, и теперь он мог уловить запах ее духов. С самого начала этот аромат кружил ему голову и лишал рассудка, странная смесь мирры и чего-то еще, чему он никак не мог подобрать названия. Но теперь, весь во власти немого ужаса, впервые начиная до конца осознавать, во что он превратил свою жизнь, Хаэмуас узнал его, узнал этот едкий, вселяющий безотчетную тревогу запах. Мирра не могла до конца заглушить кладбищенский, погребальный дух, стойкий и вечный запах смерти и разложения, который он вдыхал бесчисленное множество раз, поднимая крышки с саркофагов, чтобы собственными глазами взглянуть на скрывающиеся внутри обезображенные останки тех, что давно мертвы. И под тяжелым ароматом мирры все тело Табубы было пропитано именно этим запахом, оно само источало дух смерти, разливавшийся волной при каждом ее движении. Хаэмуасу стало дурно.

Пока она плавно и грациозно, словно сам соблазн, двигалась по комнате, он без движения сидел на постели, будто мгновенно обратившись в камень. «Гори был прав. – Единственная мысль тупо сверлила его мозг. – Гори был прав. О боги, сжальтесь надо мной, – Гори оказался прав. Все это время я любил труп».

– Да, – едва слышно выговорил он.

– Отлично! – воскликнула она с улыбкой, и тогда Хаэмуас опять обратил внимание на ее необычный выговор. «Да нет в нем ничего чужеземного, – мысленно воскликнул он. – Это самый чистый и родной египетский, но язык, на котором говорили в Египте многие сотни лет назад. О, как я мог быть таким слепым!»

– Царевич Хаэмуас, – между тем продолжала она, – искусный лекарь, искусный чародей, перед властью которого отступают даже законы богов. Теперь тебе от меня не отделаться. Как думаешь, ты заслужил такое наказание? – Она замолчала, но не потому, что ждала его ответа.

«Да! – мысленно завопил Хаэмуас, – да, мое наказание вполне заслуженно! Я виновен в заносчивости и зазнайстве, прежде не виданном в Египте. Но разве это достаточный повод, чтобы налагать страшную кару и на моего сына, и на дочь, и на бедную многострадальную супругу? Неужели суд богов так жесток?»

– Я проникла в твое тело, в твое сердце, в твои чресла, и я никуда оттуда не уйду, – ворковала Табуба, подходя к нему все ближе и ближе, и ее обсидиановые глаза сверкали в каких-то дюймах от его собственных, а губ его коснулось ее холодное, безжизненное дыхание. – Ты в моей власти. Ты сам отдал себя в мои руки, шаг за шагом прошел весь этот путь. Глупец! – Прикрыв глаза, она повернулась к нему спиной и пошла прочь, а он как зачарованный смотрел на ее плавно раскачивающиеся бедра, на развевающиеся волосы. – Ненефер-ка-Птах и Мерху переедут в этот дом. Ненефер – мой законный супруг. Однако я думаю, ты и сам об этом догадывался. Нубнофрет уехала. Гори умер. Шеритра сидит, запершись в стенах презрения к самой себе. Счастливая будет у нас семейка! – Она повернулась к нему с выражением деланого изумления на лице, брови высоко вскинуты, глаза широко распахнуты. – Да, кстати, я вовсе не беременна. Я это придумала для того, чтобы подвергнуть тебя еще одному испытанию, как велел Тот. Тебе был дан последний шанс к спасению, но ты пренебрег им, Хаэмуас, как отбросил и все прочие. Отказав своим детям в правах наследования, ты тем самым отдал нам в руки инструмент, необходимый для твоего окончательного морального и духовного уничтожения. Но это в прошлом. Теперь вы с Ненефером будете владеть мною сообща. Интересно попробовать, правда? Ну, иди ко мне. – Она раскрыла объятия и медленным, чувственным движением повела бедрами. – Давай предадимся любви. Ты же хочешь меня, я вижу. В прежние времена, Хаэмуас, ни один мужчина был не в силах противиться моим чарам. В прежние, в прежние времена!

Он слышал, как она рассмеялась, и, несмотря на собственный ужас, несмотря на охватившее его оцепенение, на тающее с каждым мгновением неверие, нежелание поверить всему услышанному, его обуяла дикая страсть, такая же яростная и безудержная, что и в тот раз, когда он впервые увидел эту женщину. Хаэмуас поднялся, весь дрожа. Лишенный воли, раздавленный, измученный, он не мог ослушаться.

– Молодец, молодец, – подбадривала она его. – Прекрасно. Мне надо согреться, Хаэмуас. Моя плоть холодна, как Нил, как речная вода, заполнившая мне легкие. Я тогда крепко вцепилась в Ненефера и громко кричала в надежде, что нас еще спасут. И мы действительно спаслись. – Она подошла к нему, провела пальцами по волосам, погладила шею, потом ее руки опустились ниже, пробежали по животу и скользнули дальше, туда, где безвольно набухла его плоть. – Ты спас нас, Хаэмуас, – шептала она, прижимаясь губами к его шее. – Ты. Иди же ко мне, возьми меня, царевич, я хочу твоей любви.

Колени у него подкосились, и Хаэмуас повалился на постель. Табуба легла на него. «Гори, – думал он, – Гори, Гори…» Но это имя ни о чем ему не говорило, не вызывало в душе никаких эмоций, и он, испустив неистовый крик, без остатка отдался своей гнусной страсти.

Потом он лежал рядом с ней, не смея шевельнуться, охваченный ужасом и скованный ледяным оцепенением. У него не было сил двинуть рукой, ему было страшно коснуться ее тела, а она безмятежно вздыхала, спокойно лежала, иногда чуть поворачиваясь во сне – или же в том темном небытии, что называлось для нее сном. «И это – моя судьба, – думал он в отчаянии, – теперь вся моя жизнь сведется лишь к двум составляющим – безудержное желание и столь же невыносимый, равный ему по силе панический ужас. Дни будут слагаться в года, а я лишь стану переходить от одной этой ипостаси к другой, и так до тех пор, пока сама моя жизнь постепенно не истает, не сольется с призрачным миром теней ходячих мертвецов. Уже и теперь я почти парализован. Мои чувства подчинены ей одной. Мой рассудок помутился. Я утратил способность любить. Я потерял, сына, жену, дочь, а скоро я потеряю и то, что еще осталось от меня самого. Тот сотворил из меня создание, во всем покорное Табубе, а что уже случилось, того нельзя изменить. И до конца своих дней, пока я не умру от ненависти и презрения к самому себе, я так и останусь ее верным рабом, и нет на земле такой силы, что была бы способна избавить меня от этой тяжкой ноши».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю