355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Паулина Гейдж » Искушение фараона » Текст книги (страница 3)
Искушение фараона
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 20:53

Текст книги "Искушение фараона"


Автор книги: Паулина Гейдж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц)

ГЛАВА 2

Всем сердцем мы почитаем нашего победоносного правителя!

Велика слава нашего Царя среди богов!

Да будет он благословен, господин, правящий нами!

На следующее утро он проснулся поздно. Строго исполняя приказание своего господина, Иб сделал все, чтобы шум и суета предстоящего отъезда не доносились до дверей опочивальни, и поэтому никакие звуки не потревожили покоя Хаэмуаса. Он встал, съел свой обычный легкий завтрак, состоявший из фруктов, хлеба и пива, и не спеша прошел в умывальню. И сразу же, не успел он выйти из каменного зала для омовений и протянуть мокрые руки Касе, уже стоявшему наготове, его душу охватила неприятная досада. Ему не хотелось ехать на север, не хотелось вникать и разбираться в тонкой и запутанной интриге переговоров, требующих постоянной настороженности и соблюдения строжайшего этикета, не хотелось встречаться с отцом. Тем не менее он твердо сказал себе, что мать, во всяком случае, будет искренне рада его приезду, а после всех дел у него еще останется время, чтобы осмотреть великолепную библиотеку Рамзеса.

Хаэмуас вернулся в свои покои, где под бдительным присмотром Касы косметолог покрыл хной подошвы его ног и ладони, и, дожидаясь, чтобы высохла оранжевая краска, царевич слушал доклад Пенбу о последних новостях. Их оказалось немного. Пришло письмо от скотовода в Дельте, сообщающего, что в его стадах родилось двадцать телят, их уже успели переписать. В почте оказался также один объемистый свиток, при взгляде на который у Хаэмуаса от радостного предвкушения учащенно забилось сердце. Пенбу почтительно положил свиток на маленький столик рядом с ложем господина.

– Планы захоронений священных быков Аписа. Они уже готовы, царевич, и дожидаются твоего одобрения, – сказал он с улыбкой, понимая, как обрадован Хаэмуас. Но царевич, едва коснувшись рукой нагретого солнцем папируса, с сожалением отвернулся. Он оставит этот свиток на потом, раскроет его по возвращении из поездки, чтобы от души насладиться чтением в более спокойной обстановке.

Хна высохла, и косметолог принялся накладывать вокруг глаз черную сурьму. Ювелир тем временем раскрыл ларец, в котором хранились ожерелья Хаэмуаса. Он придирчиво рассматривал в медном зеркале свое отражение – плод трудов косметолога. Его глаза пристально вглядывались в черты собственного лица. Открывшаяся взору картина вселила в него уверенность. «Возможно, кожа слегка обвисла, – думал он, – и, пожалуй, по зрелом размышлении, следует прислушаться к совету Касы, но я все еще красивый мужчина. – В задумчивости он провел пальцем внизу щеки, там, где кожа натягивалась на нижней челюсти, и косметолог досадливо крякнул. – Нос у меня такой же, как у отца, тонкий и прямой. Нубнофрет он нравится по-прежнему. Рот, пожалуй, чуть излишне твердый и бескомпромиссный, но губы полные, спасибо матушке. Открытый, ясный взгляд. Да, пожалуй, я вполне еще могу сойти за интересного мужчину…»

Смутившись собственных размышлений, он со стуком опустил зеркало. Что за странные мысли! Он улыбнулся: «Знаешь, Хаэмуас, великий царевич Египта, мальчишка, сидящий в твоей душе, что-то расшалился. Уже давно его не видно и не слышно». Но тут к нему подошел ювелир, и Хаэмуасу пришлось отвлечься. Из ларца с драгоценностями он выбрал браслеты из электрума[4]4
  Электрум – природное золото с большим содержанием серебра.


[Закрыть]
, нагрудное украшение из драгоценного серебра, отделанное голубым фаянсом, и несколько золотых колец. Ювелир уже заканчивал свою работу, когда глашатай Рамоз зычно провозгласил:

– Царевна Шеритра.

Дочь вбежала к нему, и Хаэмуас смотрел на нее с улыбкой.

– Я так по тебе соскучилась вчера, папа, – проговорила она, быстро и неловко обнимая отца. Тотчас же вспыхнув, она спрятала руки за спину. – Мама сказала, что ты, наверное, не успеешь прийти пожелать мне спокойной ночи, но я все равно немножко ждала. Как дела у наложницы?

Хаэмуас обнял дочь, ощутив легкий укол тревоги – обычное чувство, охватывавшее его, если он пару дней не видел Шеритру. Она, его пятнадцатилетнее сокровище, вся, казалось, состоит из одних лишь костей да ломаных линий. Для ее небольшого роста у нее слишком длинные ноги, а о собственные неуклюжие ступни она, бывает, и запинается. Когда она была ребенком, слуги часто посмеивались над ее ужимками и гримасами, теперь же перестали смеяться, не желая ранить ее чувства. Узкие прямые платья, откровенно и безжалостно очерчивающие фигуру, не могли скрыть резко выпирающих костей таза, начисто лишенных плоти. Девушка упрямо продолжала одеваться по своему вкусу, хотя Нубнофрет много раз заставляла ее выбрать более модный стиль одежды, украшать себя складками и оборками, которые могли бы скрыть излишнюю худобу. Осознавая свое физическое несовершенство, она, можно подумать, решила из гордости отказаться от любых попыток соперничать с другими женщинами, поскольку это было бы ее недостойно.

Нубнофрет без устали повторяла дочери, что спину следует держать прямо, но плечи у девушки все время сгибались, нависая над грудью, почти такой же плоской, как и живот. Она старалась двигаться изящно и с достоинством, чтобы не слышать лишний раз язвительных замечаний матери, но ее старания не приносили ощутимых результатов. У нее был приятный овал лица, выразительный полный рот и большие ясные глаза, но всю картину портил крупный, унаследованный от Рамзеса нос.

Более дерзкая и смелая девушка сумела бы превратить свои недостатки в достоинства, но Шеритра была скромна, застенчива и легко ранима. Люди, хорошо ее знавшие, – отец, Гори, Бакмут, ее служанка и подруга, остальные слуги, несколько давних друзей семьи – любили ее всем сердцем. Ведь она обладала умом и благородством, добротой и мягкостью. «Но ради Амона! Она же краснеет по каждому пустяку, милая моя дурнушка, – думал Хаэмуас, нежно целуя дочь в лоб, туда, где проходила граница волнистых каштановых волос. – Где же тот принц, которого она покорит?»

– Не знаю, как чувствует она себя сегодня, но поскольку привратник из гарема за мной не посылал, значит, наверное, ей лучше. Ты хочешь поехать со мной навестить дедушку, а заодно и обследовать рынки Пи-Рамзеса?

Шеритра резко покачала головой. Ответ отрицательный.

– Нет, отец. Мы с Бакмут рады остаться здесь за хозяев. Я буду поздно вставать, а за завтраком прикажу читать мои самые любимые папирусы из библиотеки, еще буду купаться в бассейне и копаться с садовниками в цветочных клумбах. – Она говорила быстро, отводя взгляд. Хаэмуас взял дочь за подбородок и повернул ее лицо к себе, желая заглянуть в беспокойные карие глаза.

– Несколько часов при дворе не причинят тебе вреда, – мягко произнес он. – Стоит только прямо взглянуть в лицо тем, дорогая, кто внушает тебе страх, и твоя застенчивость растает как дым. Уже совсем скоро твоя мать перестанет довольствоваться одними только разговорами о помолвке и перейдет к решительным действиям, и тебе следует хотя бы взглянуть на тех, чьи имена скоро предложат тебе на выбор.

Она отстранилась, освобождаясь из его теплых рук.

– В этом нет необходимости, – твердо заявила она. – Ты ведь знаешь, царевич: тебе придется заплатить огромное приданое, чтобы от меня избавиться, и мне совершенно безразлично, выйду ли я вообще замуж. Никто никогда меня не полюбит, и мне все равно, в чью именно постель мне придется когда-нибудь лечь.

Отцу тяжко было слышать эти горькие откровенные слова.

– А Гори поедет, – продолжал он настаивать, не желая заканчивать разговор на такой грустной ноте.

Она улыбнулась:

– Конечно, поедет! Женщины вокруг него так и вьются, а он будто не замечает. Юноши будут перешептываться у него за спиной, а он и глазом не моргнет. Вместе с Антефом они станут бродить по рынкам в поисках новинок и хитроумных диковинок, придуманных в чужих странах, затем только, чтобы разобрать их на части. Он поболтает немного с дедушкой, который души в нем не чает, после чего поспешит в Обитель Жизни, а ты в это время глубоко погрузишься в Обитель Книг и вынырнешь только затем, чтобы купить мне какой-нибудь дорогой подарок. – Глаза ее сияли, но в их глубине Хаэмуас научился различать скрытое недовольство и разочарование собственной жизнью. Он снова поцеловал дочь.

– Прости меня, Солнышко, – произнес он. – Не хочу заставлять тебя ничего делать, если это тебе не по нраву.

Она скорчила смешную рожицу.

– Мама справляется за вас обоих. Желаю тебе, отец, хорошо провести время в волшебном городе фараона. Гори, я полагаю, уже ждет тебя на борту «Амона-повелителя», поэтому поторопись. – Она выпрямилась и вышла из комнаты, а Хаэмуас с тяжелым сердцем раскрыл ковчежец Тота, наполнил кадильницу и приступил к утренним молитвам.

Царская флотилия отчалила от берега примерно через час после полудня. На борту «Амона-повелителя» находились Хаэмуас, Нубнофрет и Гори; судно впереди предназначалось для телохранителей, а следовавшее сзади – для домашней прислуги. Во дворце Рамзеса – величайшего победителя – для них всегда были готовы лучшие апартаменты и, конечно же, полный штат рабов, но Хаэмуас предпочитал, чтобы за ним ухаживали его собственные люди.

День был ясным и жарким. Хаэмуас стоял на палубе и, опираясь о борт, с сожалением смотрел, как скрываются вдали пальмовые рощи, выступающие на фоне яркого желтого песка, и четко очерченные силуэты пирамид в Саккаре. Нубнофрет уже устроилась в тени навеса, оборудованного в средней части судна. Она сидела, опершись на гору подушек, и держала в одной руке чашку с водой и веер – в другой. Рядом с отцом стоял Гори, касаясь локтем его руки и небрежно сложив ладони.

– Отсюда открывается прекрасный вид на Мемфис, не правда ли? – спросил он. – Иногда мне кажется, что зря дедушка перевез столицу на север. Я понимаю, конечно, в том, что правительство располагается вблизи наших восточных границ, на берегу реки, впадающей в Великое море, есть свои стратегические преимущества, да и для торговли полезно, вот только Мемфис обладает достоинством и красотой, в которой знали толк правители древности.

Хаэмуас не сводил взгляда с проплывавших мимо речных берегов, покрытых буйной весенней зеленью. Жизнь здесь била ключом, плодородная почва вскармливала прибрежную растительность, в которой вили гнезда резвые звонкоголосые птицы, жужжали насекомые, а изредка попадался и сонный крокодил. Чуть поодаль, за рекой, на жирной, черной земле работали феллахи: стоя по колено в воде, они сеяли новые семена. В оросительных каналах высоко стояла недвижная вода, отражающая на открытых местах яркую голубизну неба и чуть подернутая легкой рябью тени там, где к ней склонялись росшие по берегам пальмовые деревья. Город уже скрылся из глаз, и теперь по берегам проплывали небольшие деревеньки, скорее похожие на плод сонного воображения – белые стены и илистая грязь вокруг, – в раскаленном, знойном воздухе полудня казалось, будто дома колышутся. Деревни пусты, разве что пара ослов стоят, отгоняя хвостом мух, да какой-нибудь ребенок бежит с хворостиной за стаей белых гусей или плещется в луже.

– Но в таком случае весь Нил от Дельты до самого Мемфиса будет запружен судами и лодками, перевозящими купцов и дипломатов, – ответил Хаэмуас сыну. – А сам город станет грязным, шумным, начнет беспорядочно разрастаться в разные стороны, как это произошло с величественными Фивами во время правления последних потомков Тутмоса. Нет, Гори, пусть лучше Мемфис остается последним прибежищем покоя, который так щедро питает мое воображение. – И они улыбнулись друг другу.

Весь остаток дня они благополучно шли в сильном течении, характерном для поздней весны; мимо проплыл город Он, обитель бога Ра, где Хаэмуас время от времени совершал службы. Вскоре они свернули в восточный рукав реки.

Чуть ниже города Он единый мощный поток разделился, превратившись в несколько извилистых рукавов – три большие реки и два или три притока поменьше, направляющиеся к Великому морю. За восточным рукавом начиналась пустыня. В областях, расположенных далеко на севере, эта река питала знаменитые египетские виноградники, именно здесь бродило страстно всеми любимое вино с Западной Реки. В погребах Хаэмуаса хранились богатые запасы этого вина, и хотя его соотечественники часто поддавались соблазну испробовать экзотические напитки, купленные за огромные деньги где-нибудь в Кефтиу или Алашии, сам он всегда оставался верен темно-рубиновому сокровищу щедрой Дельты.

Здесь протекала великая река, путь ее лежал мимо Буто, древнейшей столицы, от которой ныне остался лишь храм да небольшой поселок, потом – в Тджеб-нутер и дальше, к Великому морю. Хаэмуас со своими судами направлялся на северо-восток, к водам Ра, которые должны были доставить их к цели.

На ночь они пристали к берегу канала Сладкой Воды, прорытого в восточном направлении и соединяющего реку с водами Горьких Озер. Лишь иногда ветер доносил сюда горячее дыхание пустыни, пробивающееся сквозь наполненный густыми, тяжелыми запахами воздух возделанной пахотной земли. Слышался шелест зарослей папируса, его зеленые стебли и светлые метелки постепенно утрачивали цвет, по мере того как солнце – Ра – склонялось к западному горизонту. Издалека доносился нежный аромат орхидей, хотя самих цветов еще не было видно. Насколько хватало глаз, повсюду раскинулось царство буйной растительности, как дикой, так и взращенной человеческим трудом.

Весь следующий день они неспешно двигались вдоль берегов, поражающих разнообразием растительной жизни и гнездящихся вдоль реки птиц. На обед, устроенный в полдень, Гори выловил рыбу инет, после чего они продолжили путь, лениво скользя по волнам, пока Ра не превратился из белого в золотой, потом в розовый и красный. Когда на землю вновь опустилась ночь, судно уже плыло по водам Авариса. Они миновали храм Бает – храм богини-кошки – в Бубастисе. Судоходство в этих местах было более оживленным.

В ту ночь они плохо спали. Мимо то и дело проходили суда, и над тихими водами Нила через равные промежутки времени раздавались громкие окрики. Хаэмуасу удалось забыться на несколько часов беспокойным сном, с яркими и весьма неприятными видениями, для того только, чтобы проснуться от очередного громкого вопроса и не менее резкого ответа. Немного болела голова. Тихонько, стараясь не разбудить Нубнофрет, он подозвал Касу, тот помог ему умыться и одеться, и Хаэмуас отдал приказ трогаться в путь за час до восхода солнца.

Незадолго до полудня на правом берегу показался город Пи-Рамзес – сначала убогие хижины бедняков, обитавших там, где и располагался когда-то настоящий Аварис. Их домишки тесно лепились вокруг темных пилонов и круто вздымавшихся стен храма Сета. Далее следовала груда камней – все, что осталось от города Двенадцатой династии. Гори и Нубнофрет смотрели, как вдоль берега медленно тянется караван ослов. Погонщиков, их животных, самих купцов – всех покрывала пыль пустыни, песок въелся и в яркие покрывала, защищавшие грузы. Товары из Синая, решил Хаэмуас, возможно даже, золото из рудников отца, и теперь его везут в Пи-Рамзес, где оно послужит дальнейшему украшению и прославлению царствования.

Он обернулся назад и стал смотреть на развалины, на глубокий канал, опоясывающий город, вырытый когда-то отцом. Теперь канал был запружен судами всевозможных форм и размеров, и кормчие смачно ругались, стараясь занять место получше. Хаэмуас подал знак своей семье, и жена с сыном неохотно отправились в каюту, чтобы укрыться от посторонних глаз. Судно чуть замедлило ход, и Хаэмуас понял, что капитан поднимает на мачте флаги царских цветов – белого и синего. Через секунду судно двинулось быстрее, грохот и шум стали постепенно стихать вдали. Остальные лодки расступались перед великим сыном фараона, и судно Хаэмуаса двигалось в водах Авариса в ореоле почтительного благоговения. Нубнофрет ворчала.

– С каждым разом они становятся все более агрессивны и нахальны, – жаловалась она. – Надо, чтобы Рамзес поставил здесь стражников. Они бы навели порядок. Гори, приподними немного штору, я хочу видеть, что там происходит.

Гори выполнил ее просьбу, а Хаэмуас про себя улыбнулся – Нубнофрет всегда хотела видеть, что происходит вокруг.

Громким голосом капитан отдал приказ своим гребцам, и «Амон-повелитель» стал медленно забирать вправо. Вскоре развалины и храм Сета скрылись из виду, а их место заняли отдельно стоящие мощные деревья, в тени которых стремились укрыться местные жители, ищущие прохлады или же удобного места для беседы. На левом берегу никакой растительности не было – здесь кипела и бурлила полуденная жизнь множества мастерских, складов, лавчонок и амбаров – лишенная порядка и гармонии, не радующая взгляд. Дальше, как было известно Хаэмуасу, располагались мастерские по обжигу фаянса, которым так славился Пи-Рамзес, а вдоль канала тянулись теперь ряды скромных, выкрашенных в белое купеческих домиков и поместий небогатой знати. Их окружали сады, в которых росли цветы и фруктовые деревья. Стояла пора цветения яблонь, и повсюду разливался дурманящий аромат; казалось, его можно даже потрогать рукой. Белые лепестки мелькали в искрящихся волнах реки и окутывали берега светлым покрывалом.

Канал тем временем привел их судно в просторную бухту. Здесь, в порту, стояло под загрузкой множество судов, оснащенных веслами всевозможных размеров и форм. На Причалах собирались матросы, играли в кости, а мальчишки весело перекликались или ныряли в бурлящую воду, стараясь достать какую-нибудь безделушку, брошенную ради забавы.

Но вскоре «Амон-повелитель» миновал самое бойкое место и начал медленно приближаться к Царскому заливу, личному владению фараона. Несущий вахту караул допросил слуг Хаэмуаса. Вскоре они миновали узкий пролив, охраняемый бдительной вооруженной стражей, и направились уже к южной стене, опоясывающей покой Рамзеса, и далее, мимо зарослей трепещущих орхидей, к гладким мраморным ступеням, у которых покачивалась баржа фараона, сверкающая золотом и электрумом. Там же были пришвартованы и другие лодки. Капитан отдал несколько резких команд, и «Амон-повелитель» аккуратно причалил в отведенном для него месте.

Нубнофрет вздохнула с облегчением. Городской шум едва доносился сюда, и священный покой нарушало только мелодичное пение птиц.

– Надеюсь, носилки нас уже ждут, – сказала Нубнофрет, с привычным изяществом поднимаясь с места, подбирая свой роскошный наряд и выходя из каюты. Гори и Хаэмуас последовали за ней. К этому времени пришвартовались две лодки со свитой, и стража Хаэмуаса уже выстроилась вдоль ступеней, ведущих к воде. На самом верху гостей поджидала небольшая делегация, и когда Хаэмуас со своей семьей стал подниматься по специально установленному пологому спуску, придворные пали перед ними ниц. Низко поклонился Сети, визирь южных земель, человек с чувством собственного достоинства, прекрасно сочетавшегося с изящной утонченностью. Края его доходящей до икр белой юбки, уложенной в жесткие складки, коснулись горячего камня под ногами.

– Вновь приветствуя тебя, твое высочество, добро пожаловать в дом Рамзеса, величайшего победителя, – произнес он с улыбкой. В руке визирь сжимал золотой жезл. Он встал, и на запястьях зазвенели золотые браслеты, а на руках, сильных, но гладких и холеных, блеснули украшения из золота и сердолика. Хаэмуас прямо посмотрел в его карие глаза и улыбнулся в ответ.

– Я рад снова видеть тебя, Сети, – сказал он. Свита визиря – писцы, глашатаи и посыльные – выражала в это время свое почтение Гори и Нубнофрет. Спуск, по которому они поднялись наверх, уже убрали.

– Надеюсь, у Царя всех царей все в порядке?

– Твой отец здоров и жаждет поскорее увидеть тебя. – Сети склонил черную кудрявую голову. – В царских покоях все подготовлено к вашему приезду. Я полагаю, вы устали с дороги. – Он махнул рукой, и вперед выступили носильщики с тремя носилками. – Завтрашнее утро фараон отвел для обсуждения брачного договора, а сегодня он не настаивает, чтобы ты присутствовал за обедом, хотя, конечно же, тебе не возбраняется отобедать вместе с ним, если такова будет твоя воля. Если не пожелаешь разделить с ним трапезу нынче вечером и если твоя усталость не слишком велика, фараон просит, чтобы ты дал свою оценку налоговых расходов на предстоящий год, которые мы только что получили, а также определил долю пожертвований для Амона и Сета.

Хаэмуас кивнул, скрывая раздражение. Отец и так давно передал в его руки все государственные дела. Почему он не оставит его в покое, не даст самому решать, чем и когда заниматься, вместо того чтобы обращаться с ним, словно с несмышленым ребенком, который все еще нуждается в присмотре и воспитании? Хаэмуас взмахнул рукой, носильщики опустили его носилки, и он устроился на шелковых подушках.

– Отлично, – произнес он. – Через час после обеда пришли ко мне Сути, Пазера – верховного жреца Амона, и Пиая. Писец не нужен, у меня есть Пенбу. Передай моему отцу слова приветствия и скажи, что сегодня я буду обедать в одиночестве. – После этого он отдал краткие распоряжения Ибу, смиренно ожидавшему поодаль вместе с остальными слугами. – Как можно скорее приготовь нам завтрак, – сказал он. – После завтрака я буду отдыхать.

Сети и остальные отступили назад. Воины сомкнулись вокруг трех носилок, впереди выступал Рамоз, громко объявляя всем, кто попадался на пути:

– Идет Хаэмуас, великий царевич из Мемфиса. Все – ниц!

Хаэмуас сидел, откинувшись на мягких подушках. Он старался смирить свое раздражение против отца и его хитрых манипуляций, подавить собственное эгоистическое желание оказаться вновь дома, в Мемфисе, сдержать нетерпение, из-за которого все дела теряют в его глазах важность, если только они мешают его неторопливым и тщательным научным изысканиям. «Я становлюсь нетерпимым и раздражительным, – говорил он себе, а издалека доносился топот ног, слышались резкие окрики – там, с северной стороны, за оградой, тянулись длинные ряды казарм и огромные плацы, спускающиеся к самому Царскому заливу. – Были времена, когда первейшую важность для меня представляли дела двора и храма, когда я с радостью во главу угла ставил свой долг по отношению к отцу, теперь же все эти занятия кажутся мне скучными и утомительными, и хочу я лишь одного – чтобы мне дали спокойно работать, изучать наследие Египта, крипту священных Аписовых быков, и заниматься самым главным моим делом – восстанавливать гробницы. И чтобы этот старый плут мне не мешал. Что же случилось?» Он беспокойно ерзал в носилках, не замечая праздные группки разодетых в белое придворных, склонившихся перед ним. В своих тонких полотняных одеяниях они походили на цветы, сорванные ветром с деревьев, и солнце на их спинах играло бликами, разбрасывая тень густой зеленой листвы, в изобилии окружавшей жилище могущественного фараона. Ответа на мучившие его вопросы он не находил, и от этого нервное напряжение только возрастало. В голове опять, полные горькой усмешки, возникли слова: «приближается старость».

Они остановились. Нубнофрет пристально посмотрела на него.

– Хаэмуас, ты что, уже уснул? – спросила она, и он, отвлекаясь от собственных мыслей, взглянул в ее красивое, искусно разрисованное лицо, заметив, стоило только ей наклониться, и ложбинку между грудей, закрытых желтым платьем. Он с ворчанием сошел с носилок, Нубнофрет шла рядом, Гори – чуть позади. Поднявшись по высоким ступеням, они вскоре попали в приятную прохладу – в тень, отбрасываемую высокими пальмами.

Дворец Рамзеса, не менее сложный и запутанный, чем и сам город, выстроил отец фараона Сети Первый. Сын расширил, перестроил дворец, превратив его в наглядное воплощение идеи богатства и роскоши, от которых захватывало дух. Фасад здания, украшенный величественными пилонами и выложенный плитками из бирюзы и ляпис-лазури, переливался на солнце темно-синим и голубым. Пол и стены во дворце были также выложены плиткой с образчиками прихотливой растительной и животной жизни Дельты. Были здесь и изразцы ослепительно белого гипса, тут и там расцвеченные яркими всплесками красок. От дверей, открыть которые могли только два человека одновременно, по всему дворцу, на многие сотни покоев, разливался томный аромат дорогостоящего ливанского кедра. Двери украшала чеканка из электрума и серебра, покрывали пластины кованого золота.

Повсюду были цветы – их бросали под ноги, развешивали по стенам, цветочные гирлянды украшали и колонны, и людей. Здесь царила вечная весна. В этом безграничном великолепии человек мог блуждать долгие дни, и Рамзес позаботился, чтобы у него были специальные рабы, чья обязанность заключалась в том, чтобы показывать гостям дорогу, направлять по верному пути в огромном лабиринте множества комнат и покоев. Всему миру были известны дворцовые библиотеки – их называли Обитель Жизни, – где хранились географические карты, официальные своды мер и весов, карты звездного неба и толкования снов. Здесь же проводились все научные исследования. Еще одна библиотека была известна под названием Обители Книг – хранилище архивов. Ученые со всего света постоянно собирались в этих сокровищницах для своих исследований. Дворец славился и пирами – немыслимым многообразием и изобилием экзотических кушаний, непревзойденным искусством музыкантов и красотой и изяществом танцовщиц.

В самом сердце всего этого великолепия восседал Рамзес, Царь всех царей, Сын Амона, Сын Сета, истинных размеров богатства которого не мог представить себе ни один из его подданных, всемогущий и великий, воплощенное божество несравненного Египта. Хаэмуас, шагая вслед за Рамозом, громко выкрикивавшим о приближении царевича, в очередной раз, не без некоторого раздражения, поразился великолепию царских покоев. Он прекрасно ориентировался во дворце, ведь здесь он вырос, но теперь он утратил детское ощущение свершающегося на глазах чуда, поскольку Хаэмуас отлично понимал, насколько сложна существующая здесь иерархия, как идеально отточена вся организация работы, благодаря которой цветы всегда свежие, еда – в избытке, а слуги под рукой. Однако сам грандиозный замысел, воплощением которого служил царский дворец, никогда не переставал вызывать его удивление и восхищение.

Наконец Рамоз остановился перед серебряными дверями, по обе стороны которых восседали огромные божества, доходящие почти до самой притолоки. Амон задумчиво взирал из-под своих перьев на простирающийся впереди блестящий пол коридора, а с левой стороны на вновь пришедших строго смотрел гранитный Сет, высоко подняв свой хищный длинный нос. Хаэмуас сделал знак рукой, и двери распахнулись, открывая взору огромный зал со множеством колонн. Пол здесь был выложен бирюзой, отчего весь зал казался залитым мягким голубым светом. Вся семья ступила за порог, и двери за ними с почтением затворили.

Нубнофрет не стала терять ни минуты.

– Я приведу себя в порядок, а потом нанесу визит императрице, Верховной царской жене, – сообщила она Хаэмуасу. – Так что, если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Надеюсь, они не стали, как в прошлый раз, добавлять в воду цветочное масло. Терпеть не могу этот запах, я так и сказала, но они ведь могли забыть… – Она, не переставая говорить, запечатлела на шее Хаэмуаса поцелуй и в сопровождении свиты удалилась в свои покои. Каса и Иб ждали указаний своего господина.

– А ты что будешь делать? – обратился Хаэмуас к Гори.

Молодой человек улыбнулся, и его лицо покрылось мелкими лучиками, при виде которых женщины теряли головы. Его подведенные темной сурьмой глаза прищурились.

– Я пойду в конюшни, посмотрю на лошадей, – ответил он отцу, – а потом мы с Антефом посмотрим, найдется ли нам компания, чтобы выпить несколько чаш вина. Могу я сегодня пообедать с дедушкой?

– Конечно. Только смотри, если будешь много пить, пусть тебя проводят домой по меньшей мере двое моих воинов. Увидимся, Гори.

Некоторое время он смотрел вслед сыну, бросившемуся бегом через зал. На его сильных загорелых ногах, на белой юбке играли синеватые отсветы бирюзы. Хаэмуас повернулся к Ибу:

– Еда уже готова? Слуга кивнул.

– Пойдем, я хочу поесть, а потом поскорее прилечь отдохнуть.

Двери широко распахнулись, и он вошел туда, где многие, многие годы – сколько, он и не пытался вспомнить – был его второй дом.

Первой располагалась небольшая комната, где он работал, проводил деловые встречи и беседы. Раньше, когда он сам был гораздо моложе, эта комната служила для увеселений и развлечений, теперь же здесь царила атмосфера серьезной работы и безупречной чистоты. Далее находилась его опочивальня с огромным ложем, покоящемся на львиных лапах. У святилища Амона стояли золотые курильницы. Еще здесь были стулья из черного дерева, и стол со столешницей из слоновой кости. Немного пахло свежим пчелиным воском, но этот запах заглушали ароматы горячей пищи.

Хаэмуасу в общем нравились эти покои, с одной только оговоркой – здесь голоса отдавались легким эхом, и иногда ему казалось, что он ночует в храме. «Но ведь и весь Пи-Рамзес не что иное, как храм, – размышлял Хаэмуас, опускаясь на разбросанные на полу подушки, а Иб уже придвигал к нему маленький столик. – Храм, посвященный божеству моего отца, яркий пример, превозносящий его воинскую доблесть, его несокрушимость». Хлеб из фараоновых пекарен был еще теплым.

– Все уже опробовано, – заверил его Иб.

Хаэмуас с аппетитом принялся за еду. Потом он устроился поудобнее на своем ложе, натянул до самого подбородка гладкое покрывало и быстро заснул без сновидений.

Через четыре часа, умывшись и облачившись в длинное одеяние визиря, он уже приветствовал главного царского казначея, Верховного жреца Амона и главу всех храмовых писцов, терпеливо выслушивая их однообразное перечисление цифр – суммы налогов, причитающиеся богам, как местным, так и иноземным. Вскоре высокие сановники вступили в ярые пререкания о том, какой из храмов заслуживает богатых пожертвований, и Хаэмуас, вздохнув про себя и осторожно бросив взгляд на водяные часы, принялся разбирать их притязания со всем возможным тактом, на какой только был способен. Это было серьезным делом, ведь если какому-нибудь иноземному божеству не оказывалось должного почтения, мог вспыхнуть дипломатический конфликт, поэтому Хаэмуас старался не упустить из виду ни одной важной детали. Но когда наконец все споры разрешились и можно было отослать людей, напоследок обменявшись с ними парой слов на общие темы и выпив по глотку вина, он наконец вздохнул с облегчением.

Направляясь в опочивальню, Хаэмуас взял пригоршню ладана, зажег уголь в высокой курильнице и брызнул в темноту несколько капель мирры. Острый сладковатый дым серого цвета мгновенно взвился к потолку. Хаэмуас раскрыл ковчежец, простерся ниц перед милостиво улыбающимся Амоном и начал молиться, не поднимаясь с прохладных плит.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю