Текст книги "Портрет Дориана Грея"

Автор книги: Оскар Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Наступило молчание. В комнате сгустились вечерние сумерки. Бесшумно, в серебряных туфельках из сада прокрались тени. Понемногу померкли цвета.

Через некоторое время Дориан Грей поднял голову.

– Ты помог мне понять себя, Гарри, – проговорил он со вздохом облегчения. – Я чувствовал все то, что ты сказал, но почему-то боялся этого и не мог сам себе объяснить. Как же хорошо ты меня знаешь! Но мы больше не будем говорить о случившемся. Я получил удивительный опыт. Вот и всё. Интересно, припасла ли жизнь для меня что-нибудь еще, не менее удивительное?

– В запасе у жизни есть для тебя все что угодно, Дориан. И нет ничего такого, что тебе с твоей поразительной красотой было бы недоступно.

– Но предположим, Гарри, я когда-нибудь стану изношенным, сморщенным стариком. Что тогда?

– Тогда, – ответил лорд Генри, поднимаясь, – тогда, мой милый Дориан, тебе придется сражаться за свои желания. Не то что сейчас, когда тебе все подносится на блюдечке. Ты обязан сохранить свою красоту. В наш век люди слишком много читают и потому не могут быть мудрыми, слишком много думают и потому не могут быть красивыми. Но тебя мы не должны потерять! А теперь переоденься и поедем в клуб. Мы и так опоздали.

– Пожалуй, я присоединюсь к тебе в Опере, Гарри. Я устал и не хочу есть. Какой номер ложи у твоей сестры?

– По-моему, двадцать седьмая ложа бенуара. Ты увидишь ее имя на двери. Жаль, что ты со мной не поужинаешь.

– У меня нет сил, – устало ответил Дориан. – Но я очень тебе благодарен за все сказанное. Ты, конечно, мой лучший друг. Никто не понимает меня так, как ты.

– Наша дружба только начинается, Дориан, – ответил лорд Генри, пожимая ему руку. – До свидания. Надеюсь, встретимся не позднее половины десятого. Не забудь – сегодня поет Патти.

Когда дверь за лордом Генри закрылась, Дориан Грей позвонил. Через несколько минут Виктор принес лампы и спустил на окнах шторы.

Дориан с нетерпением ждал, когда камердинер уйдет, но тот копался бесконечно долго.

Как только он вышел, юноша бросился к ширме и отодвинул ее. Нет, новых изменений на портрете заметно не было. Картина узнала о смерти Сибил Вейн раньше, чем он сам. Она получала известия о событиях сразу же, стоило им произойти. Отвратительная жестокость, исказившая тонкие линии его губ, несомненно, проявилась в тот самый момент, когда девушка выпила отраву, неважно какую. Или, может, результат был вовсе не так существенен? Может, картина просто узнала, что происходит в его душе? Он задавал себе эти вопросы, надеясь, что когда-нибудь ему удастся своими глазами увидеть, как изменяется портрет. Но сама эта мысль заставила его содрогнуться.

Бедная Сибил! Как все вышло романтично! Она часто изображала смерть на сцене, и вот Смерть сама коснулась ее и забрала с собою. Как она сыграла эту страшную последнюю сцену? Проклинала ли она его, умирая? Нет, она умерла от любви к нему, и отныне любовь станет для него священной. Пожертвовав свою жизнь, Сибил все искупила. Он больше не будет вспоминать о муках, которые ему пришлось претерпеть в театре в тот ужасный вечер. В его сознании девушка навсегда останется чудесным трагическим образом, посланным на сцену жизни, дабы показать высшую реальность любви. Чудесным трагическим образом? Он вспомнил ее детское личико, живые, пленительные движения, застенчивую, робкую грацию – и на его глаза навернулись слезы. Он быстро смахнул их и вновь посмотрел на портрет.

Он чувствовал, что пришло время сделать выбор. Или, быть может, выбор уже сделан? Да, жизнь все решила за него – жизнь и его безмерное любопытство. Вечная молодость, ненасытная страсть, изысканные тайные наслаждения, необузданное веселье и еще более необузданные пороки – он должен все это испытать. А портрету придется нести бремя его позора. Вот и всё.

Болезненное чувство охватило его, когда он подумал об осквернении, ожидавшем прекрасное лицо на холсте. Однажды, по-ребячески подражая Нарциссу, он поцеловал или, вернее, сделал вид, что целует нарисованные губы, которые сейчас с такой жестокостью ему улыбались. Каждое утро он садился перед портретом, дивясь его красоте, и, как иногда казалось, почти влюблялся в него. Неужели теперь каждое искушение, которому он поддастся, исказит эти черты? Неужели портрет станет чудовищным, омерзительным и придется его держать под замком, скрывая от солнечных лучей, так часто золотивших эти дивные вьющиеся волосы? Как жаль! Как жаль!

В какой-то момент он чуть было не взмолился, чтобы ужасная связь между ним и портретом прекратилась. Если портрет стал меняться в ответ на его мольбу, то, вероятно, в ответ на такую же мольбу он перестанет это делать. И всё же, кто, зная хоть немного о жизни, отказался бы от возможности оставаться вечно молодым, какой бы фантастической она ни казалась и какими бы роковыми последствиями ни грозила? Да и способен ли он в самом деле повлиять на портрет? Мольба ли его вызвала эту перемену? А что, если тут существует какое-нибудь необычайное научное объяснение? Если мысль способна воздействовать на живой организм, разве не может она так же влиять на мертвые или неорганические объекты? Более того, разве не могут без участия мысли или осознанного желания независимые от нас вещи звучать в унисон с нашими настроениями и чувствами, когда один атом тянется к другому, подчиняясь скрытому стремлению к некоей причудливой близости? И причина вовсе не важна. Он никогда больше не будет взывать к этим ужасным высшим силам. Если портрету суждено меняться, значит, так тому и быть. Зачем ломать себе голову над подоплекой этого явления?

Ибо наблюдать за портретом будет истинным наслаждением. Ему удастся исследовать самые тайные закоулки собственного сознания. И портрет станет для него волшебным зеркалом. Когда-то картина раскрыла перед ним красоту его внешности, теперь же она раскроет саму душу. И когда на портрете наступит зима, сам Дориан Грей все так же будет стоять среди трепещущей весны на пороге лета. Когда на портрете румянец сойдет с лица, оставив бледную, как мел, маску с потухшими глазами, живой Дориан сохранит свою юношескую свежесть. Его цветущая красота не увянет, пульс жизни не ослабеет. Подобно греческим богам, он вечно пребудет сильным, быстрым и жизнерадостным. Да и какая разница, что случится с образом, написанным красками на холсте? Главное – ничего не произойдет с ним самим.

Он с улыбкой подвинул ширму на прежнее место перед картиной и пошел в спальню, где его уже ждал камердинер. Через час Дориан Грей уже сидел в Опере, и лорд Генри склонялся над его креслом.

Глава IX

Когда на следующее утро Дориан Грей завтракал, к нему пришел Бэзил Холлуорд.

– Я так рад, что нашел тебя, Дориан, – мрачно проговорил он. – Я уже заходил вчера вечером, но мне сказали, что ты в Опере. Конечно, я понимаю, что такое немыслимо, но лучше бы ты оставил записку, куда ушел на самом деле. Я весь вечер страшно волновался, опасаясь, что одна трагедия повлечет за собой другую. Все-таки, узнав о случившемся, ты мог бы сразу телеграфировать мне. Я совершенно случайно прочел обо всем в вечернем «Глобусе», попавшемся мне под руку в клубе. Сразу же примчался сюда и ужасно расстроился, не найдя тебя дома. Не могу передать, как я раздавлен всей этой историей. Представляю, что́ ты должен чувствовать. Но где ты был? Поехал к ее матери? Я думал было отправиться следом. В газете указали адрес. Где-то на Юстон-роуд, верно? Но я побоялся оказаться неуместным, ибо мне никак не облегчить ее горе. Бедная женщина! В каком она, должно быть, сейчас состоянии! И ведь это ее единственный ребенок! Что она говорит?

– Мой дорогой Бэзил, откуда же мне знать? – досадливо пробормотал Дориан Грей, потягивая бледно-желтое вино из изысканного бокала венецианского стекла с золотыми бусинками. – Я был в Опере. Ты вполне мог приехать туда. Я познакомился с леди Гвендолен, сестрой Гарри. Мы сидели в ее ложе, и она была совершенно обворожительна. У Патти божественный голос. Не будем говорить об ужасных вещах. Если не говоришь о чем-то, то этого как бы и нет. Гарри считает, что реальность событиям придают наши разговоры. Могу тебе сообщить, что она не была единственным ребенком. У матери есть еще сын, полагаю, очаровательный паренек. Но он далек от театра. Кажется, моряк. А теперь расскажи, как у тебя дела, над какой картиной ты сейчас работаешь.

– Ты поехал в Оперу? – медленно заговорил Холлуорд сдавленным голосом. – Ты поехал в Оперу, когда Сибил Вейн лежала мертвая в каких-то убогих комнатушках? Ты способен рассказывать мне о других женщинах, по твоим словам очаровательных, и о божественном пении Патти, а девушку, которую ты любил, в это время ожидает безмолвие могилы и вечный сон? Послушай, друг мой, ты хоть понимаешь, какие ужасы предназначены этому маленькому белоснежному телу?

– Прекрати, Бэзил! Я не желаю тебя слушать! – вскочив, закричал Дориан. – Не надо мне про такое говорить! Что сделано, то сделано. Прошлое осталось в прошлом.

– Вчерашний день для тебя уже прошлое?

– Какая разница, сколько времени миновало? Только ограниченным людям требуются годы, чтобы избавиться от чувства. Человек, владеющий собою, может прекратить горевать с той же легкостью, с какой придумать для себя новое развлечение. Я не хочу быть рабом своих чувств. Я намерен использовать их, наслаждаться и повелевать ими.

– Дориан, ты говоришь чудовищные вещи! Что-то заставило тебя полностью перемениться. С виду ты все такой же чудесный мальчик, который много дней приходил ко мне в мастерскую позировать для портрета. Но тогда ты был простодушен, естественен и добр. Ты был самым неиспорченным созданием на свете. А сейчас не пойму, что на тебя нашло. Ты говоришь так, словно у тебя нет сердца, нет жалости. Это все влияние Гарри. Теперь мне ясно!

Юноша покраснел и, подойдя к окну, несколько мгновений смотрел на зеленый, трепещущий на солнце сад.

– Бэзил, я очень многим обязан Гарри, – наконец сказал он. – Гораздо большим, чем тебе. Ты всего лишь научил меня тщеславию.

– И я за это наказан, Дориан… или буду когда-нибудь наказан.

– Не понимаю, о чем ты, Бэзил! – воскликнул юноша, обернувшись. – Не представляю, что тебе от меня надо. Скажи, наконец: чего ты хочешь?

– Я хочу видеть того Дориана Грея, которого писал, – с грустью ответил художник.

– Бэзил, – сказал юноша, подойдя и положив руку ему на плечо, – ты пришел слишком поздно. Вчера, когда я узнал, что Сибил Вейн покончила с собой…

– Покончила с собой! Боже правый! Это точно? – воскликнул Холлуорд, с ужасом глядя на Дориана.

– Дорогой мой Бэзил! Не думаешь же ты, что произошел заурядный несчастный случай. Конечно, она убила себя.

Старший друг Дориана закрыл лицо руками.

– Как страшно! – пробормотал он, и дрожь пробежала по его телу.

– Нет, – сказал Дориан Грей, – ничего страшного здесь нет. Произошла одна из величайших романтических трагедий нашего века. Как правило, люди, играющие на сцене, живут совершенно обыкновенной жизнью. Они хорошие мужья или верные жены – в общем, невыносимо скучные. Ты понимаешь, о чем я? Обо всех этих буржуазных добродетелях. Но Сибил была совсем не такой! В ее жизни случилась самая прекрасная трагедия. Она всегда была героиней. В последний вечер в театре – когда ты ее видел – она так плохо играла, потому что познала настоящую любовь. Когда же поняла, что этой любви не бывать, она умерла, как умерла бы Джульетта. И Сибил вновь перешла в чертоги искусства. В ней есть что-то от мученицы. Ее смерть несет в себе всю патетическую бессмысленность мученичества, всю впустую растраченную красоту. Но, как я уже говорил, ты не должен думать, что я не страдал. Если бы ты пришел ко мне вчера в определенный час – наверное, в половине шестого или без четверти шесть, – ты застал бы меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и который, кстати, принес мне это известие, не представлял в полной мере, какие муки мне пришлось вынести. Я страдал безмерно. Но потом все прошло. Я не могу заставить себя переживать такое второй раз. Никто не может, кроме разве что людей сентиментальных. А вот ты, Бэзил, ужасно несправедлив. Ведь ты пришел утешить меня, что с твоей стороны очень мило. Но, увидев, что я спокоен, ты сразу разбушевался. Разве так ведут себя соболезнующие? Ты напомнил мне историю, которую Гарри рассказывал об одном филантропе. Он двадцать лет своей жизни положил на то, чтобы то ли удовлетворить жалобу кого-то обиженного, то ли изменить несправедливый закон, – точно не помню. В конце концов он своего добился, но его разочарованию не было предела. Больше ему просто нечем стало заниматься, он чуть не умер от тоски и превратился в убежденного мизантропа. Впрочем, милый мой старина Бэзил, если ты действительно хочешь меня утешить, лучше научи, как забыть произошедшее или как смотреть на него исключительно глазами художника. Не Готье[49]49
  Теофиль Готье (1811–1872) – французский прозаик и поэт романтической школы.


[Закрыть] ли писал о la consolation des arts[50]50
  Утешение искусством (фр.).


[Закрыть]? Помню, как-то раз у тебя в мастерской мне попался томик в веленевой обложке, и там я наткнулся на эту восхитительную фразу. Нет, я не похож на молодого человека, о котором ты рассказывал, когда мы вместе ездили в Марлоу. Тот утверждал, что во всех жизненных невзгодах любого утешит желтый атла́с. Да, я люблю красивые вещи, которые можно потрогать и подержать в руках. Старинная парча, зеленая бронза, лакированные шкатулки, вещицы из слоновой кости, изысканная обстановка, роскошь и пышность – все это доставляет мне немалое удовольствие. Но способность к эстетическому восприятию, которую они создают или так или иначе во мне раскрывают, для меня неизмеримо важнее. Стать зрителем собственной жизни, как говорит Гарри, означает избежать жизненных страданий. Я понимаю: ты удивляешься моим мыслям. Но ты даже не догадываешься, как я вырос. Когда мы познакомились, я был школьником. Теперь я мужчина. У меня новые чувства, новые мысли, новые идеи. Я стал другим, но ты не должен из-за этого меньше меня любить. Я изменился, но ты всегда должен оставаться моим другом. Конечно, Гарри мне очень нравится. Однако я знаю: ты лучше, чем он. Не сильнее его, потому что слишком боишься жизни, но лучше. Как когда-то мы были счастливы вместе! Не уходи от меня, Бэзил, и не спорь со мной. Я такой, какой я есть. Больше мне нечего сказать.

Художник почувствовал, что он странным образом тронут. Юноша был ему бесконечно дорог, ибо вызвал кардинальный перелом в его творчестве. Холлуорду не хватило бы духу снова упрекать Дориана. В конце концов, его безразличие – это, возможно, всего лишь минутное настроение, и оно скоро пройдет. В нем все еще есть много хорошего и благородного.

– Что ж, Дориан, – сказал он с грустной улыбкой, – после нынешнего разговора я больше не буду вспоминать об этом ужасном происшествии. Надеюсь только, что в связи с ним не всплывет твое имя. Сегодня начинается судебный допрос. Тебя уже вызывали?

Дориан покачал головой. При слове «допрос» на его лице появилось недовольное выражение. В таких делах непременно сквозит что-то грубое и пошлое.

– Они не знают, как меня зовут, – ответил он.

– Но она-то наверняка знала?

– Только имя, хотя я уверен, что она его никому не назвала. Однажды она сказала, что всем очень любопытно, кто я такой, но она неизменно говорила им, что я Прекрасный Принц. Мило, правда? Нарисуй мне Сибил, Бэзил. Мне хочется иметь на память о ней не только воспоминания о нескольких поцелуях и произнесенных сквозь плач жалобных словах.

– Постараюсь нарисовать, Дориан, если тебе это будет приятно. Но ты должен прийти ко мне и снова начать позировать. Без тебя у меня ничего не получается.

– Я больше никогда не смогу тебе позировать, Бэзил. Это невозможно! – отпрянув, воскликнул юноша.

Художник с удивлением посмотрел на него.

– Мой милый мальчик, что за ерунда! – воскликнул он. – Ты хочешь сказать, что тебе не понравилась моя работа? Где портрет? Почему ты спрятал его за ширмой? Дай мне посмотреть. Это мое лучшее произведение. Убери же ширму, Дориан! Просто безобразие, что твой слуга спрятал за нее мою работу. Как только вошел, я сразу почувствовал, что комната выглядит по-другому.

– Мой слуга не имеет к этому никакого отношения, Бэзил. Ты же не думаешь, что я доверю ему расстановку вещей в своей комнате. Иногда он составляет букеты – только и всего. Нет, я сам подвинул ширму. На портрет падал слишком яркий свет.

– Слишком яркий? Ничего подобного, дорогой мой! Здесь прекрасное место. Дай-ка я посмотрю.

И Холлуорд направился в угол комнаты.

Крик ужаса вырвался у Дориана, и он бросился между художником и ширмой.

– Бэзил, – сказал он, покрывшись бледностью, – не смотри на него. Я не хочу!

– Не смотреть на собственную работу? Ты серьезно? Почему мне нельзя смотреть на портрет? – смеясь, воскликнул Холлуорд.

– Если ты попытаешься взглянуть на него, клянусь честью, я больше никогда в жизни с тобой не заговорю. Я совершенно серьезен. Я ничего не буду объяснять, и ты не спрашивай. Но знай: если ты тронешь ширму, между нами все кончено.

Холлуорд стоял как громом пораженный и в полном изумлении смотрел на Дориана. Таким он его раньше не видел. Молодой человек прямо-таки побелел от гнева. Он сжал кулаки, и глаза его пылали голубым пламенем. Все тело дрожало.

– Дориан!

– Молчи!

– Но что случилось? Конечно, я не буду на него смотреть, если ты возражаешь, – сказал он довольно холодно, резко развернувшись и подойдя к окну. – Но, право же, довольно нелепо запрещать мне смотреть на собственную работу, тем паче что осенью я собираюсь выставить ее в Париже. Возможно, перед отправкой придется покрыть ее еще одним слоем лака, так что мне все равно придется ее увидеть. Почему бы не сегодня?

– Выставить! Ты собираешься ее выставить? – воскликнул Дориан, охваченный ужасом. Неужели мир узнает его секрет? Неужели люди станут глазеть на тайну его жизни? Это невозможно. Надо что-то делать, и делать немедленно! Но что?

– Да. Не думаю, что ты будешь против. Жорж Пети хочет собрать все мои лучшие работы для вернисажа на Рю-де-Сэз, который откроется в первую неделю октября. Портрет пробудет там всего месяц. Думаю, ты легко с ним расстанешься на такой короткий срок. К тому же ты в это время наверняка будешь за городом. А поскольку в твоем доме он загорожен ширмой, то вряд ли он для тебя так уж важен.

Дориан Грей провел рукой по лбу, стирая капельки пота. Он чувствовал, что оказался перед лицом ужасной опасности.

– Ты же говорил мне месяц назад, что никогда его не выставишь! – воскликнул он. – Отчего ты передумал? У таких людей, как ты, кичащихся своей логичностью, на самом деле настроение меняется не реже, чем у остальных. Разница лишь в том, что ваши настроения необъяснимы. Вряд ли ты забыл, как со всей серьезностью уверял, будто ни в коем случае не пошлешь его ни на какую выставку. И Гарри ты говорил то же самое.

Вдруг он остановился, и в его глазах мелькнул огонек. Он вспомнил, что лорд Генри как-то раз полусерьезно, полушутя сказал ему: «Если хочешь занятно провести четверть часа, заставь Бэзила признаться, почему он не хочет выставлять твой портрет. Мне он поведал причину, и это стало для меня откровением». Да, похоже, у Бэзила тоже есть свой секрет. Нужно попытаться его узнать.

– Бэзил, – сказал Дориан, подойдя к художнику и глядя ему прямо в глаза, – у каждого из нас есть секрет. Открой мне свой, и я расскажу тебе о моем. По какой причине ты отказывался выставлять мой портрет?

Художник невольно вздрогнул:

– Дориан, если я скажу, ты станешь ко мне хуже относиться и наверняка посмеешься надо мною. А я не вынесу ни того, ни другого. Если хочешь, чтобы я никогда не видел твой портрет, я готов согласиться. Ведь вместо него я всегда смогу видеть тебя. Если ты желаешь, чтобы моя лучшая работа была спрятана от мира, я не возражаю. Твоя дружба для меня важнее славы и репутации.

– Нет, Бэзил, ты просто обязан мне рассказать, – настаивал Дориан. – По-моему, у меня есть на это право.

Ощущение ужаса покинуло юношу, и на его месте возникло любопытство. Он решил, что непременно выведает тайну Бэзила Холлуорда.

– Давай присядем, Дориан, – сказал художник с озабоченным видом. – Давай присядем. А теперь ответь мне на один вопрос: ты заметил в картине что-то необычное – что-то, поначалу не обратившее на себя внимания, но потом неожиданно тебя потрясшее?

– Бэзил! – закричал юноша, вцепившись в подлокотники кресла и глядя на художника диким, испуганным взглядом.

– Вижу, что заметил. Не говори ничего. Сначала выслушай меня. Дориан, с той минуты, как я тебя увидел, твоя личность стала действовать на меня каким-то невероятным образом. Ты захватил всего меня целиком – мою душу, мой разум, мой талант. Ты стал для меня живым воплощением того незримого идеала, который преследует нас, художников, словно память о пленительном сновидении. Я боготворил тебя. Ревновал к любому, с кем тебе случалось заговорить. Мне хотелось, чтобы ты был только мой. Лишь наедине с тобою я был счастлив. Уходя, ты все рано оставался в моем искусстве… Конечно, я не мог открыться тебе. Это было бы невозможно. Ты бы не понял. Да я и сам себя едва ли понимал. Я знал одно: мне довелось собственными глазами увидеть совершенство; и мир сразу стал для меня прекрасен – возможно, слишком прекрасен, ибо огромная опасность скрывается в таком безумном поклонении – опасность как сохранить, так и утратить этот восторг. Шли недели, и я все больше был одержим тобою. Потом у меня возникла новая мысль. Я уже писал тебя в образе Париса в изысканных доспехах и в образе Адониса в охотничьей накидке с сияющим копьем[51]51
  Парис – герой древнегреческого эпоса, виновник развязывания Троянской войны. Адонис – в древнегреческой мифологии красивый юноша, возлюбленный Афродиты.


[Закрыть]. В венке из тяжелых цветов лотоса ты сидел на носу корабля Адриана и смотрел на мутно-зеленые воды Нила[52]52
  Имеется в виду Антиной, греческий юноша, фаворит римского императора Адриана, отличавшийся редкой красотой.


[Закрыть]. Ты склонялся над водной гладью в греческом лесу и видел в недвижном серебре озера свое чудесное отражение[53]53
  Имеется в виду древнегреческая легенда о Нарциссе, красивом юноше, влюбившемся в собственное отражение.


[Закрыть]. Но все эти образы, как всегда бывает в искусстве, создавались интуитивно, оставаясь идеальными и отстраненными. Но однажды – иногда думается мне, что в роковой час, – я решил написать прекрасный портрет, изобразив тебя таким, каков ты есть на самом деле, не в нарядах прошлых веков, а в твоей собственной одежде и в наше время. Не могу сказать, проявился ли в этом реалистический метод или просто восхищение тобою как личностью, представшей мне без туманов и покровов. Но я точно знаю, что при работе над картиной каждый мазок и слой краски словно раскрывали мой секрет. Мне стало страшно, что зрители поймут, как я преклоняюсь перед оригиналом. Я чувствовал, Дориан, что сказал в картине слишком много, что я вложил в портрет слишком много самого себя. Именно тогда я решил, что никогда не отправлю его на выставку. Тебе это было не слишком приятно, но ты тогда не понимал, что значит для меня твой портрет. Гарри, которому я признался, только посмеялся надо мной. Но я не обиделся. Когда картина была закончена, я сидел в одиночестве и смотрел на нее. Я чувствовал, что прав… И вот через несколько дней портрет увезли из мастерской, и, как только я избавился от невыносимой зачарованности, не отпускавшей меня, пока он стоял там, мне подумалось, что я был глупцом, воображая, будто в нем есть что-то, кроме твоей исключительной красоты, и еще что я неплохой художник. Даже сейчас мысль о том, что одержимость в процессе творчества так или иначе проявляется в творении, представляется мне ошибочной. Искусство всегда более абстрактно, чем мы полагаем. Форма и цвет говорят нам лишь о форме и цвете – и ни о чем другом. Мне часто кажется, что искусство в гораздо большей степени скрывает художника, чем раскрывает. Поэтому, получив приглашение из Парижа, я решил сделать твой портрет главной картиной на вернисаже. Мне даже в голову не могло прийти, что ты откажешь. Но теперь вижу: ты прав. Картину не следует показывать. Не сердись на меня, Дориан, за то, что я сейчас тебе наговорил. Как я однажды сказал Гарри, ты создан для поклонения.

Дориан Грей с облегчением перевел дух. Румянец вновь разлился по его щекам, на губах заиграла улыбка. Гроза миновала, и на время он был в безопасности. И все-таки он невольно чувствовал жалость к художнику, только что сделавшему столь странное признание. Он задумался, доведется ли ему самому когда-нибудь испытывать такое же сильное влияние друга. В лорде Генри привлекало очарование опасности, но не более. Он был слишком умен и циничен, чтобы по-настоящему нравиться. Найдется ли когда-нибудь человек, к которому Дориан вдруг почувствует такое же необъяснимое обожание? Быть может, среди прочего, жизнь приготовила ему и это?

– Я поражен, Дориан, – сказал Холлуорд, – что ты заметил в портрете то, о чем я говорил. Ты и вправду заметил?

– Я увидел нечто, – ответил юноша, – и это нечто показалось мне весьма удивительным.

– Значит, теперь ты не будешь против, чтобы я взглянул на картину?

Дориан покачал головой:

– Не проси, Бэзил, я ни за что не позволю тебе даже подойти к ней.

– Но когда-нибудь потом?

– Никогда.

– Что ж, может, ты и прав. А теперь прощай, Дориан. Ты единственный человек в моей жизни, который действительно повлиял на мое искусство. Все, что мне удалось сделать, я сделал благодаря тебе. Ах, ты даже не представляешь, чего мне стоило все это тебе рассказать.

– Милый мой Бэзил, – ответил Дориан, – а что, собственно, ты мне рассказал? Всего лишь что чрезмерно восхищался мною. Это даже не назовешь комплиментом.

– Я и не собирался делать тебе комплимент. Это было признание. Но после него я, похоже, что-то утратил. Наверное, свое преклонение никогда не следует облекать в слова.

– Твое признание обмануло мои ожидания.

– А чего ты ожидал, Дориан? Ты же не заметил в портрете ничего иного, ведь так? Может, ты обратил внимание на что-то еще?

– Нет, не обратил. Почему ты спрашиваешь? И совершенно ни к чему говорить о преклонении. Это глупо. Мы с тобой друзья, Бэзил, и должны ими оставаться.

– У тебя есть Гарри, – с грустью произнес художник.

– Ах, Гарри! – воскликнул юноша с легким смешком. – Гарри целыми днями говорит невероятные вещи, а вечерами совершает немыслимые поступки. Мне тоже хотелось бы так жить. Однако думаю, что, окажись я в беде, я пошел бы за помощью не к Гарри. Я пошел бы к тебе.

– Ты будешь мне снова позировать?

– Ни за что.

– Отказываясь, ты губишь во мне художника, Дориан. Ни одному человеку еще не удавалось повстречать в своей жизни два идеала. И лишь немногие находят один.

– Не могу тебе объяснить, Бэзил, но мне нельзя тебе позировать. В портретах вообще есть что-то роковое. Они живут своею жизнью. Я стану приходить к тебе пить чай. И мы оба будем проводить время с не меньшим удовольствием.

– Боюсь, в этом случае ты получишь больше удовольствия, чем я, – с сожалением сказал Холлуорд. – А сейчас прощай. Жаль, что ты не позволил мне еще раз взглянуть на портрет. Но что поделаешь! Я понимаю твои чувства.

Когда художник вышел из комнаты, Дориан Грей усмехнулся про себя. Бедняга Бэзил! Как далек он был от понимания истинной причины! И не странно ли, что, вместо того чтобы раскрыть собственный секрет, ему удалось почти случайно выведать секрет друга? Но это странное признание художника многое объясняет! Его нелепые приступы ревности, безумная привязанность, неумеренные панегирики, непонятная замкнутость – теперь они стали понятны и вызывали сочувствие. Дориану виделось что-то трагическое в дружбе, окрашенной такой влюбленностью.

Он вздохнул и вызвал звонком своего камердинера. Портрет следовало спрятать во что бы то ни стало. Нельзя больше допускать риск разоблачения. С его стороны просто безумие хотя бы на час оставлять портрет в комнате, куда могут войти любые его знакомые.