Текст книги "Портрет Дориана Грея"

Автор книги: Оскар Уайлд

Глава VI

– Полагаю, ты уже слышал новость, Бэзил? – тем же вечером спросил лорд Генри Холлуорда, когда того провели в небольшой отдельный кабинет «Бристоля», где был накрыт ужин на троих.

– Нет, Гарри, – ответил тот, передавая шляпу и плащ склонившемуся в поклоне официанту. – Что за новость? Надеюсь, не про политику? Политика меня не интересует. В палате общин едва ли найдется хоть один человек, чей портрет стоит написать, однако многих из них не помешало бы слегка отбелить.

– Дориан Грей собрался жениться, – сказал лорд Генри, наблюдая за реакцией художника.

Холлуорд вздрогнул, затем нахмурился.

– Дориан собрался жениться! – воскликнул он. – Но это невозможно!

– Однако это истинная правда.

– На ком?

– На какой-то актрисочке.

– Не могу поверить. Дориан – достаточно здравомыслящий человек.

– Дорогой мой Бэзил, Дориан достаточно умен, чтобы позволять себе время от времени делать глупости.

– Женитьба, Гарри, – это не то, что делают время от времени.

– Если не считать американцев, – лениво возразил лорд Генри. – Впрочем, я ведь не сказал, что он уже женился. Я сказал, что он всего лишь собрался. Тут огромная разница. Я прекрасно помню, что я сам женат, но у меня полностью отсутствуют воспоминания о том, что я собирался это сделать. Я склоняюсь к мысли, что у меня вообще не было такого намерения.

– Но подумай о происхождении Дориана, о его положении и состоянии. Заключить такой неравный брак просто безумие.

– Если хочешь, чтобы он женился, именно это ему и скажи. Тогда он уж точно не передумает. Когда человек творит абсолютную глупость, он всегда действует из благородных побуждений.

– Надеюсь, Гарри, хоть девушка хорошая. Мне бы не хотелось видеть Дориана связанным браком с каким-нибудь низким существом, которое испортит его характер и погубит ум.

– О, она лучше, чем хорошая, – она красивая, – проговорил лорд Генри, потягивая вермут с апельсиновой настойкой. – То есть Дориан утверждает, что она красивая, а он в таких вещах редко ошибается. Благодаря твоему портрету он быстро научился оценивать чужую внешность. Это великолепный, хотя и не единственный результат. Мы с тобой увидим ее сегодня, если мальчик не забыл, что мы встречаемся.

– Ты серьезно?

– Совершенно. Я бы очень расстроился, Бэзил, если бы считал, что способен быть серьезнее, чем теперь.

– Но ты одобряешь его решение, Гарри? – спросил художник, шагая по кабинету и кусая губы. – Нет, ты никак не можешь его одобрить. Это какое-то безумное увлечение.

– Я давно никого не одобряю и не порицаю, ибо такое отношение к жизни просто нелепо. Не для того мы посланы в этот мир, чтобы трубить всем о своих предрассудках. Я никогда не обращаю внимания на болтовню черни и никогда не вмешиваюсь в поступки людей, мне приятных. Если тот или иной человек меня волнует, то, как бы он ни выражал себя, я испытываю абсолютную радость. Дориан Грей влюбляется в красивую девушку, которая играет Джульетту, и делает ей предложение. Почему бы нет? Женись он на Мессалине[36]36
  Валерия Мессалина (ок. 17/20–48) – третья жена римского императора Клавдия, известная своим распутством. Любовные похождения Мессалины сделали ее имя нарицательным.


[Закрыть], он стал бы мне не менее интересен. Ты же знаешь, я не сторонник женитьбы. На деле недостаток брака проявляется в том, что ты становишься альтруистом. Альтруисты же – люди бесцветные. Им не хватает индивидуальности. Впрочем, среди женатых существуют такие, чей характер супружеская жизнь делает многогранным. Оставаясь эгоистичными, они добавляют к своему «я» множество других «я» и вынуждены проживать не одну жизнь. Они становятся высокоорганизованной личностью, а быть высокоорганизованной личностью – значит, по моему мнению, достичь цели человеческого существования. Да и всякий опыт имеет свою ценность, а брак, сколь бы плох он ни был, все же, безусловно, является опытом. Надеюсь, Дориан Грей назовет эту девушку своей женой, будет полгода страстно ее любить, а потом вдруг возьмет и увлечется другой. И тогда мне будет очень интересно понаблюдать за ним.

– Ты сам не веришь ни одному своему слову, Гарри. И знаешь, что это так. Если Дориан Грей испортит себе жизнь, ты будешь жалеть его больше, чем кто бы то ни было. На самом деле ты гораздо лучше, чем хочешь казаться.

Лорд Генри рассмеялся:

– Мы предпочитаем хорошо думать о других по той простой причине, что боимся за себя. В основе нашего оптимизма лежит обыкновенный страх. Мы с большим великодушием приписываем своему ближнему добродетели, которые, вполне вероятно, принесут нам выгоду. Мы превозносим банкира, потому что рассчитываем, что сможем превысить кредит в его банке, и находим хорошие качества у грабителя с большой дороги в надежде, что он не обчистит наши карманы. Я верю в то, что сказал. И этот оптимизм не вызывает у меня ничего, кроме презрения. Что до испорченной жизни, то испорчена лишь та жизнь, чье развитие остановлено. Желаешь навредить природе человека – начни ее переделывать. Что касается женитьбы Дориана, то, конечно, это глупость, но между мужчиной и женщиной случаются и другие, более интересные связи. И их я, безусловно, поддерживаю. Они привлекательны, кроме прочего, своей светскостью. Но вот и сам Дориан. Он тебе расскажет больше, чем я.

– Дорогой мой Гарри, дорогой мой Бэзил, вы оба можете меня поздравить! – сказал юноша, сбросив вечерний плащ с подбитой атласом пелериной и пожав им по очереди руки. – Никогда еще я не был так счастлив. Конечно, это произошло неожиданно. Все по-настоящему прекрасные вещи внезапны. Однако мне думается, что я ждал этого всю жизнь.

Он раскраснелся от возбуждения и удовольствия и потому был сейчас на редкость красив.

– Надеюсь, ты всегда будешь очень счастлив, Дориан, – сказал Холлуорд, – но не могу тебе простить, что ты не сообщил мне о своей помолвке. Хотя Гарри ты сообщил.

– А я не прощаю тебе опоздания к ужину, – вступил в разговор лорд Генри, с улыбкой положив руку на плечо юноше. – Давайте сядем за стол и оценим искусство нового шеф-повара. А потом ты расскажешь нам, как все произошло.

– Да особенно нечего рассказывать, – заговорил Дориан, когда они расселись за небольшим круглым столом. – Все случилось довольно просто. После того как я ушел от тебя вчера вечером, Гарри, я переоделся, поужинал в том итальянском ресторанчике на Руперт-стрит, в который ты как-то раз меня водил, и в восемь часов приехал в театр. Сибил играла Розалинду. Декорации, конечно, никуда не годились, а Орландо[37]37
  Орландо – персонаж комедии Шекспира «Как вам это понравится» (1599), влюбленный в Розалинду.


[Закрыть] был просто смешон. Но Сибил! Видели бы вы ее! Появившись на сцене в мальчишеском наряде, она была чудо как хороша. На ней был колет[38]38
  Колет – мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет), обычно из светлой кожи в XVI–XVII веках.


[Закрыть] болотного цвета, надетый поверх курточки со светло-коричневыми рукавами, тонкие коричневые чулки-шоссы на подвязках, изящная зеленая шапочка с ястребиным пером, приколотым брошью с камнем, и плащ с капюшоном на матово-красной подкладке. Никогда еще она не казалась мне столь изысканно-прекрасной. В ней жила нежнейшая грация, как у той статуэтки из Танагры[39]39
  Танагра – греческий город, где были найдены терракотовые статуэтки небольшого размера, относящиеся к IV–III векам до н. э.


[Закрыть], что стоит у тебя в мастерской, Бэзил. Волосы обрамляли ее лицо, словно темные листья белую розу. Что до ее актерской игры, то вы всё сами сегодня увидите. Она прирожденная актриса. Я сидел в своей обшарпанной ложе совершенно очарованный, позабыв, что нахожусь в Лондоне и что на дворе девятнадцатый век. Следом за своей любовью я блуждал в таинственной лесной чаще. Когда представление закончилось, я пошел за кулисы и заговорил с ней. Мы сидели рядом, и вдруг в ее глазах появилось выражение, которого я раньше никогда не замечал. Мои губы потянулись к ней, и мы поцеловались. Не могу описать, что я почувствовал в ту минуту. Мне показалось, что вся моя жизнь сузилась в одну-единственную точку, и там расцвели розы радости. Она вся задрожала – затрепетала, точно белый нарцисс. Потом упала на колени и стала целовать мне руки. Наверное, я не должен вам об этом рассказывать, но мне не удержаться. Наша помолвка, конечно, под большим секретом. Она даже не сказала своей матери. А я не знаю, как отреагируют мои опекуны. Лорд Рэдли наверняка начнет бушевать. Но мне все равно. Меньше чем через год я стану совершеннолетним и смогу поступать как хочу. Ведь, согласись, Бэзил, я правильно сделал, что нашел свою любовь в поэзии, а жену – в пьесах Шекспира. Уста, которые Шекспир научил говорить, шепчут мне на ухо свои тайны, меня обнимают руки Розалинды, и целую я губы Джульетты.

– Да, Дориан, наверное, ты прав, – медленно произнес Холлуорд.

– Ты встречался с ней сегодня? – спросил лорд Генри.

Дориан покачал головой:

– Я оставил ее в Арденском лесу и найду в саду Вероны.

Лорд Генри с задумчивым видом пил шампанское мелкими глотками.

– В какой же именно момент ты произнес слово «поженимся», Дориан? И что она тебе ответила? Впрочем, возможно, это вылетело у тебя из головы.

– Дорогой мой Гарри, я не считаю, что мы заключаем сделку, и официально не делал ей никакого предложения. Я сказал, что люблю ее, а она ответила, что недостойна быть моей женой. Подумать только, недостойна! По сравнению с нею весь мир для меня ничто!

– Женщины удивительно практичны, – пробормотал лорд Генри, – гораздо практичнее нас, мужчин. В подобных ситуациях мы часто забываем упомянуть о браке, но они нам непременно напомнят.

Холлуорд дотронулся до его руки:

– Не надо, Гарри. Дориану неприятно это слышать. Он не такой, как другие, и никому не принесет несчастья. У него благородная натура.

Лорд Генри посмотрел на Бэзила через стол.

– Дориану всегда приятно меня слушать, – ответил он. – Я задал свой вопрос по лучшей из возможных причин, а точнее, по единственной причине, оправдывающей любой вопрос, – из чистого любопытства. У меня сложилась теория, что именно женщины делают нам предложение, а вовсе не мы им. Правда, это не касается людей среднего класса. Но люди среднего класса отстали от жизни.

Дориан Грей рассмеялся, откинув голову.

– Ты неисправим, Гарри, но я не обижаюсь. На тебя невозможно сердиться. Увидев Сибил Вейн, ты поймешь, что человек, способный поступить с нею дурно, просто животное, бессердечное животное. Не понимаю, как можно захотеть опозорить человека, которого любишь. Я люблю Сибил Вейн. Я хочу вознести ее на золотой пьедестал и увидеть, как мир поклоняется этой женщине, и она моя. Что такое брак? Нерушимая клятва. Поэтому ты над ним насмехаешься. Не надо насмехаться! Я желаю принести нерушимую клятву. Доверие Сибил рождает во мне преданность, ее вера делает меня хорошим. Рядом с нею я сожалею обо всем, чему ты меня научил. Я становлюсь не таким, каким ты привык меня видеть. Я меняюсь: одно лишь прикосновение руки Сибил Вейн заставляет меня забыть о тебе и о твоих дурных, увлекательных, губительных и заразительных теориях.

– Каких же именно? – спросил лорд Генри, положив себе салата.

– О жизни, любви и наслаждении. В общем, обо всех твоих теориях, Гарри.

– Наслаждение – единственное, что стоит теории, – ответил лорд Генри своим неторопливым мелодичным голосом. – Но, боюсь, я не могу претендовать на авторство, ибо эта теория принадлежит не мне, а Природе. Наслаждение – это своего рода проверка, одобрение, которое мы получаем от Природы. Когда человек счастлив, он всегда хорош, однако хороший человек не всегда счастлив.

– Но кого ты называешь хорошим? – воскликнул Бэзил Холлуорд.

– Действительно, Гарри, – подхватил Дориан, откинувшись на стуле и глядя на лорда Генри поверх тяжелых соцветий лиловых ирисов, стоявших в центре стола. – Что для тебя значит «хороший»?

– Человек хорош, когда он пребывает в гармонии с самим собой, – ответил лорд Генри, дотронувшись до тонкой ножки бокала бледными изящными пальцами. – Диссонанс наступает, лишь когда ты вынужден жить в гармонии с другими. Собственная жизнь – вот что по-настоящему важно. Что касается жизни ближних, то, если человек желает быть моралистом или пуританином, он вполне может навязывать всем свои нравственные принципы, но не ими ему следует озаботиться. К тому же у индивидуализма есть более высокая цель. Современная нравственность предполагает признание правил жизни своего века. Я же считаю, что для любого культурного человека признание таких правил есть высшая форма безнравственности.

– Однако же, если человек живет исключительно для себя, Гарри, он неминуемо платит большую цену, – предположил художник.

– В наше время любая цена завышена. Думается мне, что настоящая трагедия бедняков в том, что они не могут себе позволить ничего, кроме самопожертвования. Прекрасные пороки, как и прекрасные вещи, – это привилегия богатых.

– Иногда приходится платить не только деньгами.

– А чем же?

– Я бы сказал, раскаянием, страданием… Или осознанием своей испорченности.

Лорд Генри пожал плечами:

– Дорогой мой друг, пусть средневековое искусство очаровательно, но средневековые чувства давно устарели. Конечно, их можно использовать в романах. Но для романов, вообще говоря, годится то, что не находит употребления в жизни. Поверь мне, ни один цивилизованный человек не станет сожалеть о полученном наслаждении, ну а нецивилизованные просто не знают, что такое наслаждение.

– Я знаю, что такое наслаждение! – воскликнул Дориан Грей. – Наслаждение получаешь, когда обожаешь кого-то.

– Да, лучше самому обожать, чем быть обожаемым, – ответил лорд Генри, перебирая фрукты. – Быть предметом обожания крайне хлопотно. Женщины относятся к нам в точности как человечество к своим богам. Они боготворят нас, но постоянно требуют, чтобы мы что-нибудь для них сделали.

– Я бы сказал, что они требуют того, что сначала сами нам дали, – мрачно возразил юноша. – Они пробудили в нас любовь. И имеют полное право потребовать ее назад.

– Абсолютно верно, Дориан! – воскликнул Холлуорд.

– Ничто не может быть абсолютно верным, – парировал лорд Генри.

– Однако это так, – прервал его Дориан. – Согласись, Гарри, что женщины отдают мужчинам самое золотое время своей жизни.

– Возможно, – вздохнул он, – но неизменно желают вернуть свое золото, и притом самой мелкой монетой. В этом-то и беда. Женщины, как заметил один остроумный француз, вдохновляют нас на создание шедевров и никогда не дают воплотить их в жизнь.

– Гарри, ты невозможен! Не понимаю, почему я так сильно тебя люблю.

– Ты всегда будешь меня любить, Дориан, – ответил лорд Генри. – Не хотите ли кофе, друзья? Официант, принесите кофе, fine-champagne[40]40
  Сорт дорогого французского коньяка.


[Закрыть] и папиросы. Нет, папиросы не надо, у меня еще остались. Я не позволю тебе курить сигары, Бэзил. Непременно возьми папиросу. Папиросы – идеальный вид идеального наслаждения. Они изысканны и в то же время оставляют чувство неудовлетворенности. Чего еще желать? Да, Дориан, я всегда буду тебе нравиться, потому что во мне воплощены все грехи, которые у тебя не хватит мужества совершить.

– Какую чепуху ты говоришь, Гарри! – воскликнул юноша, прикурив от серебряного огнедышащего дракона, поставленного официантом на стол. – Давайте поедем в театр. Когда Сибил выйдет на сцену, у тебя в жизни появится новый идеал. Она воплотит для тебя то, чего ты никогда не знал.

– Я знал всё, – ответил лорд Генри, и в его глазах появилась усталость, – но всегда готов к новым ощущениям. Однако же боюсь, что по крайней мере для меня ничего нового уже не будет. Хотя не исключено, что твоя удивительная девушка меня потрясет. Я люблю актерскую игру. Она намного реальнее жизни. Поедемте. Дориан, ты поедешь со мной. Извини, Бэзил, моя карета двухместная. Тебе придется ехать следом в другом экипаже.

Они поднялись, надели плащи и стоя допили кофе. Художник, задумавшись, молчал. Настроение у него было невеселое. Мысль о женитьбе Дориана его совсем не радовала, однако ему казалось, что это еще не самое страшное, что может случиться с юношей. Через несколько минут все трое спустились по лестнице. Художник поехал один, как было условлено, и следил взглядом за огоньками едущей впереди небольшой кареты. На него нахлынуло странное ощущение утраты. Он почувствовал, что Дориан Грей никогда больше не будет для него тем, чем был когда-то. Жизнь разделила их… Глаза Холлуорда потемнели. Людные, сияющие огнями улицы виделись ему сквозь пелену слез. Когда экипаж подъехал к театру, ему показалось, что он постарел на несколько лет.

Глава VII

По той или иной причине театр в тот вечер был переполнен, и толстый еврей-антрепренер встретил их у входа, сияя угодливо-елейной улыбкой от уха до уха. Он проводил их в ложу со смиренной торжественностью, размахивая толстыми руками в перстнях и громогласно приветствуя. Дориану Грею он был сегодня особенно противен, как будто он пришел на встречу с Мирандой, а попался Калибану[41]41
  Миранда и Калибан – герои пьесы Шекспира «Буря» (1610–1611).


[Закрыть]. Зато лорду Генри их провожатый понравился. По крайней мере, он объявил об этом друзьям и непременно захотел пожать ему руку, уверив, что гордится знакомством с человеком, открывшим поистине гениальную актрису и обанкротившимся из-за любви к поэзии. Холлуорд занялся разглядыванием физиономий зрителей на местах за креслами. Жара стояла невыносимая, огромная люстра пылала, как чудовищный георгин с огненно-желтыми лепестками. Молодые люди на галерке развесили на перилах снятые пиджаки и жилеты. Они переговаривались друг с другом через зал и угощали апельсинами своих разряженных в пух и прах спутниц. Смеялись какие-то женщины, и их пронзительный визг резал слух. Из бара доносилось хлопанье пробок.

– Ну и местечко! Так, значит, здесь ты нашел свое божество? – сказал лорд Генри.

– Да! – ответил Дориан Грей. – Именно здесь я ее и нашел, богиню среди смертных! Когда она играет, забываешь обо всем. Эти грубые простолюдины с вульгарными лицами и жестами совершенно меняются, стоит ей выйти на сцену. Они сидят молча, не отрывая от нее глаз. По ее воле они плачут или смеются, такие же податливые, как скрипка в руках скрипача. Она их одухотворяет, и кажется, что ты с этими людьми одной крови.

– С этими людьми одной крови? Боже упаси! – воскликнул лорд Генри, рассматривая в театральный бинокль публику на галерке.

– Не обращай на него внимания, Дориан, – сказал художник. – Я тебя понимаю и верю в твою девушку. Твоя избранница должна быть великолепной, да и любая девушка, которая способна вызвать описанное тобою впечатление, будет непременно прекрасна и благородна. Вносить одухотворенность в свой век – дело в высшей степени достойное. Если она может пробудить душу у тех, кто жил без души; если она создает ощущение прекрасного в людях, чьи жизни уродливы и грязны; если она лишает зрителей привычного эгоизма и заставляет их плакать над чужим несчастьем – она достойна твоего восхищения, как и восхищения всех нас. Ты прав, что решил жениться. Поначалу я думал по-другому, но сейчас я с тобой согласен. Сибил Вейн послана тебе богами. Без нее твоя жизнь была бы неполной.

– Спасибо, Бэзил, – ответил Дориан Грей, сжав его руку. – Я знал, что ты меня поймешь. Гарри бывает так циничен, что мне страшно. Но глядите, выходит оркестр. Они играют ужасно, но всего минут пять. Потом поднимется занавес, и вы увидите девушку, которой я собираюсь посвятить всю свою жизнь и которой я уже отдал все лучшее, что есть во мне.

Через четверть часа под гром аплодисментов на сцену вышла Сибил Вейн. Да, она, безусловно, хорошенькая, подумал лорд Генри, одна из самых хорошеньких женщин, каких ему случалось видеть. В ее скромной грации и испуганном взгляде было что-то от олененка. Легкий румянец, словно тень розы в серебряном зеркале, выступил на ее лице, когда она увидела переполненный восторженный зал. Она отступила на несколько шагов назад, и губы ее как будто дрогнули. Бэзил Холлуорд вскочил на ноги и принялся хлопать. Дориан Грей сидел неподвижно, точно во сне, не спуская с девушки глаз. Лорд Генри смотрел в бинокль и бормотал: «Прелестна! Прелестна!»

Сцена представляла зал в доме Капулетти, куда вместе с Меркуцио и другими друзьями пришел Ромео, переодетый пилигримом. Оркестр, как умел, сыграл несколько тактов, и начались танцы.

Среди сборища неуклюжих, плохо одетых актеров Сибил Вейн двигалась как существо из иного, лучшего мира. Ее тело раскачивалось в танце, подобно цветку на воде. Линии ее шеи походили на очертания белой лилии. А руки, казалось, были выточены из слоновой кости.

Однако играла девушка на удивление вяло. Никакой радости не отразилось на лице Джульетты, когда ее взгляд упал на Ромео. Несколько слов, которые ей следовало произнести в последующем диалоге:

 
Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно
К своей руке, лишь благочестье в ней.
Есть руки у святых: их может, верно,
Коснуться пилигрим рукой своей[42]42
  Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта». Акт 1, сцена 5. Здесь и далее перевод Т. Щепкиной-Куперник.


[Закрыть], —
 

прозвучали совершенно фальшиво. Тембр голоса был очарователен, но интонация совершенно лишена естественности. Героине не хватало настроения, из стихов пропала жизнь, и потому возникновение страстного чувства оказалось невозможным.

Глядя на Сибил, Дориан Грей побледнел, озадаченный и взволнованный. Ни один из друзей не набрался мужества сказать ему, что девушка выглядит совершенно бездарной. Их постигло ужасное разочарование.

Однако все знали, что настоящая проверка таланта любой Джульетты – это сцена на балконе из второго акта. Они стали ждать. Если и там Сибил провалится, значит, все безнадежно.

Войдя в пятно лунного света, девушка была само очарование. Этого невозможно было отрицать. Но играла она невыносимо театрально, и чем дальше, тем хуже. Ее жесты становились неестественными до нелепости, все свои слова она произносила с ненужной выспренностью. Великолепный монолог:

 
Мое лицо под маской ночи скрыто,
Но все оно пылает от стыда
За то, что ты подслушал нынче ночью… —
 

она произнесла с мучительным старанием ученицы, которую учил декламации преподаватель красноречия средней руки. Когда же она наклонилась с балкона и перешла к чудесным строчкам:

 
Нет, не клянись! Хоть радость ты моя,
Но сговор наш ночной мне не на радость.
Он слишком скор, внезапен, необдуман —
Как молния, что исчезает раньше,
Чем скажем мы: «Вот молния». О милый,
Спокойной ночи! Пусть росток любви
В дыханье теплом лета расцветает
Цветком прекрасным в миг, когда мы снова
Увидимся… —
 

они прозвучали так, словно она и вовсе не понимала их смысла. И дело было не в том, что она нервничает. Наоборот, она выглядела совершенно спокойной, без капли волнения. Это была просто плохая игра. Полный провал.

Даже невзыскательная, необразованная публика задних рядов и галерки потеряла интерес к происходящему на сцене. Зрители начали шуметь, громко разговаривать и свистеть. Еврей-антрепренер, стоявший за бельэтажем, топал ногами и яростно ругался. И только сама девушка оставалась ко всему равнодушной.

По окончании второго акта в зале поднялся шквал шиканья. Лорд Генри встал и надел плащ.

– Она весьма красива, Дориан, – сказал он, – но играть не умеет. Пойдем.

– Я досмотрю до конца, – резко ответил юноша с горечью в голосе. – Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер, Гарри. Приношу вам обоим свои извинения.

– Дорогой мой Дориан, я думаю, мисс Вейн больна, – прервал его Холлуорд. – Мы придем в другой раз.

– Если бы больна! – возразил Дориан. – Но мне кажется, она просто холодна и бесчувственна. Ее словно подменили. Вчера она была великим художником, а сегодня это всего лишь обыкновенная, средненькая актриса.

– Не говори так о тех, кого любишь, Дориан. Любовь прекраснее искусства.

– И то, и другое только формы подражания, – заметил лорд Генри. – Но, право же, уйдем отсюда. Дориан, тебе незачем здесь оставаться. Смотреть на плохую игру вредно для нравственности. Кроме того, ты наверняка не захочешь, чтобы твоя жена играла на сцене. Так какая тебе разница, что она изображает Джульетту как деревянная кукла? Она очень хорошенькая, и, если о жизни знает столько же, сколько об актерстве, ты получишь замечательный опыт. По-настоящему интересны только два типа людей – те, кто знают абсолютно все, и те, кто абсолютно ничего не знают. Боже правый, мой дорогой мальчик, оставь этот трагический вид! Секрет сохранения молодости состоит в том, чтобы не допускать чувств, которые тебе не идут. Пойдем все вместе в клуб, будем курить папиросы и пить за красоту Сибил Вейн. Она красивая девушка. Что тебе еще нужно?

– Уходи, Гарри! – воскликнул юноша. – Я хочу побыть один. Ты тоже уходи, Бэзил. Ах, неужели вы не видите, что у меня разрывается сердце?

Его глаза наполнились горячими слезами, губы задрожали. Бросившись внутрь ложи, он прислонился к стене и закрыл лицо руками.

– Пойдем, Бэзил, – сказал лорд Генри со странной нежностью в голосе, и оба молодых человека ушли.

Через несколько мгновений зажглись огни рампы, поднялся занавес и начался третий акт. Дориан снова сел на свое место. Он был бледен и имел гордый, безразличный вид. Пьеса тянулась все так же скучно и нудно. Казалось, ей не будет конца. Половина зрителей покинула зал, топая тяжелыми сапогами и хохоча. Спектакль провалился. Последнее действие разыгрывалось перед почти пустым залом. Занавес опустился под смешки и недовольное ворчание.

Как только все закончилось, Дориан Грей бросился за кулисы в грим-уборную Сибил. Девушка стояла там одна с торжествующей улыбкой на устах. В ее глазах горел огонь. Вся она как будто светилась. И приоткрытые губы улыбались какой-то ей одной ведомой тайне.

Когда Дориан вошел, она посмотрела на него с выражением бесконечной радости.

– Как плохо я сегодня играла, Дориан! – воскликнула она.

– Ужасно! – подтвердил он, пораженный ее словами. – Ужасно! Это было чудовищно. Может, ты больна? Ты даже не представляешь, как это было плохо, не представляешь, что мне пришлось пережить!

Девушка улыбнулась.

– Дориан, – сказала она, протянув его имя своим мелодичным голосом, как будто оно было слаще меда для красных лепестков ее губ. – Дориан, ты должен был догадаться. Но теперь-то ты догадался, да?

– Догадаться о чем? – злобно спросил он.

– Почему я сегодня так плохо играла. Почему я теперь всегда буду плохо играть. И почему никогда больше не буду играть хорошо.

Он пожал плечами:

– Наверное, ты больна. Когда болеешь, не играй. Ты выглядишь смешно. Моим друзьям было скучно. И мне тоже.

Сибил, казалось, не слушала. От радости девушка вся переменилась. Она пребывала в восторге от переполнявшего ее счастья.

– Дориан, Дориан! – воскликнула она. – До встречи с тобой игра на сцене была единственной реальностью в моей жизни. Я жила только театром. Мне казалось, что все происходящее на подмостках истинно. Сегодня я Розалинда, завтра – Порция. Радость Беатриче была моей радостью, горе Корделии – моим горем[43]43
  Порция – героиня пьесы Шекспира «Венецианский купец» (1596). Беатриче – героиня пьесы Шекспира «Много шума из ничего» (1600). Корделия – героиня пьесы Шекспира «Король Лир» (1605–1606).


[Закрыть]. Во все это я верила. Простые люди, игравшие вместе со мной, казались мне почти божественными. Мой мир создавался раскрашенными декорациями. Мне известны были лишь тени, но я считала, что это все настоящее. И вот пришел ты, о мой прекрасный возлюбленный, и освободил мою душу из темницы. Ты научил меня, какова реальная жизнь на самом деле. Сегодня впервые в жизни я разглядела пустоту, обман и глупость бессмысленных представлений, в которых играла. Сегодня впервые в жизни я осознала, что мой Ромео уродлив, стар и загримирован, что лунный свет в саду ненастоящий, что декорации примитивны, а слова, которые я должна произносить, придуманные, что это не мои слова, что вовсе не это мне хочется сказать. Ты принес мне нечто куда более возвышенное, то, чему все искусство служит лишь отражением. Ты научил меня понимать, какой бывает истинная любовь. Любовь моя! Любовь моя! Прекрасный Принц! Принц моей жизни! Я устала от теней. Ты для меня больше, чем все искусство на свете. Что мне теперь делать с этими куклами-марионетками из пьес? Сегодня вечером выйдя на сцену, я сначала даже не поняла, как же так случилось, что все ушло. Я думала, что сыграю великолепно, но оказалось – у меня ничего не получается. Неожиданно меня осенило, и я поняла, в чем дело. Это знание дало мне многое. Я слышала шиканье публики и улыбалась. Что они могут знать о такой любви, как наша? Забери меня, Дориан, забери с собой туда, где мы сможем остаться вдвоем. Я ненавижу сцену. Я могу изображать страсть, которой не чувствую, но я не могу имитировать на сцене ту страсть, что сжигает меня, как огонь. О Дориан, Дориан, теперь ты понимаешь, что это значит? Если бы я могла играть, для меня это было бы осквернением моей любви. Благодаря тебе я во всем разобралась.

Дориан резким движением опустился на диван и отвернулся.

– Ты убила мою любовь, – пробормотал он.

Она с удивлением посмотрела на него и рассмеялась. Он не ответил. Девушка подошла к нему и провела тонкими пальчиками по его волосам. Потом наклонилась и прижала к губам его руки. Он с содроганием их вырвал.

Вскочив, он подошел к двери.

– Да! – вскричал он. – Ты убила мою любовь! Раньше ты волновала мое воображение, а сейчас не вызываешь даже любопытства. Ты просто ни на что не способна. Я любил тебя, потому что ты была великолепна, потому что в тебе жили гений и ум, потому что ты воплощала мечты великих поэтов и делала живыми тени искусства. И все это ты выбросила вон! Ты ограниченная и пустая. Боже мой! Каким я был безумцем, влюбившись в тебя! Каким я был глупцом! Теперь ты для меня ничто. Больше я тебя не увижу. И никогда больше о тебе не вспомню, не упомяну твоего имени. Ты не представляешь, как много ты для меня значила когда-то. Да, когда-то… Я даже не в силах об этом говорить! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты испортила роман всей моей жизни. Как мало ты знаешь о любви, если говоришь, что она вредит твоему искусству! Без этого искусства ты пустое место. Я сделал бы тебя знаменитой, великолепной, блистательной. Тебя боготворил бы весь мир, и ты носила бы мое имя. А сейчас ты кто? Третьесортная актриса со смазливым личиком.

Девушка побледнела и, затрепетав, сжала руки. Когда она заговорила, голос ее почти не слушался:

– Ты ведь несерьезно, Дориан? – прошептала она. – Ты как будто играешь.

– Играю? Играть я предоставляю тебе. Ты так хорошо это делаешь, – с горечью ответил он.

Она поднялась с колен и подошла к нему с жалобным выражением на искаженном от боли лице. Коснулась его руки и заглянула в глаза. Дориан ее оттолкнул.

– Не трогай меня! – закричал он.

С губ Сибил сорвался глухой стон, и девушка бросилась к его ногам. Она лежала на полу, как растоптанный цветок.

– Дориан, Дориан, не покидай меня! – прошептала она. – Прости, что я так плохо играла. Просто я все время думала о тебе. Но я попытаюсь, правда попытаюсь. Любовь пришла ко мне так внезапно… любовь к тебе. Наверное, я бы ее никогда не узнала, если бы ты меня не поцеловал… если бы мы не поцеловались. Поцелуй меня опять, любимый. Не уходи от меня. Я этого не вынесу. Только не уходи! Мой брат… нет, ничего… Он так не думал, он шутил… Но ты… разве ты не можешь простить мне сегодняшнюю игру? Я буду очень стараться и попробую все исправить. Не будь со мной жестоким только потому, что я люблю тебя больше всего на свете. Ведь моя игра не понравилась тебе всего один раз. Но ты прав, Дориан, мне не следовало забывать, что я актриса. Я поступила глупо, но ничего не могла с собой поделать. О, только не уходи, только не уходи!