Текст книги "Портрет Дориана Грея"

Автор книги: Оскар Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

– Ты погубил Сибил Вейн, – был ответ. – Это моя сестра. Она покончила с собой, знаю. Но ее смерть на твоей совести. Я поклялся, что, вернувшись, убью тебя. Много лет я пытался тебя найти. У меня не было никакой зацепки, никаких следов. Два человека, которые могли бы тебя описать, уже умерли. Мне было известно лишь прозвище, которое она тебе дала. Сегодня я его случайно услышал. Молись, потому что ты сейчас умрешь.

От страха Дориану стало дурно.

– Я никогда ее не знал, – запинаясь, пробормотал он. – Никогда о ней не слышал. Вы сошли с ума.

– Лучше исповедайся в своих грехах, потому что ты умрешь немедля. И это так же верно, как то, что я Джеймс Вейн.

В этот страшный момент Дориан не знал, что говорить и что делать.

– На колени! – прорычал человек. – Даю тебе одну минуту, чтобы покаяться, – не больше. Завтра вечером я уплываю в Индию, но сначала мне надо с этим покончить. Одна минута – и всё.

Руки Дориана опустились, он стоял не двигаясь, парализованный ужасом. Внезапно в его сознании промелькнула безумная мысль, сулившая надежду.

– Погодите! – воскликнул он. – Сколько лет прошло со смерти вашей сестры? Быстро отвечайте!

– Восемнадцать лет, – ответил человек. – Зачем тебе знать? Какое это имеет значение?

– Восемнадцать? – рассмеялся Дориан Грей с нотками торжества в голосе. – Восемнадцать лет! Подведи меня к фонарю и взгляни на мое лицо!

Джеймс Вейн колебался, не понимая, что от него хотят. Затем схватил Дориана и вытащил из подворотни.

Хотя на ветру фонарь горел неровным и тусклым светом, все же его оказалось достаточно, чтобы увидеть, какую чудовищную ошибку, похоже, он совершил, ибо лицо человека, которого он собрался убить, было лицом цветущей молодости и незапятнанной чистоты. Казалось, юноше чуть больше двадцати, да и то вряд ли. Едва ли он был старше его сестры, когда они расстались с нею много лет назад. Было очевидно, что это не тот, кто ее погубил.

Джеймс отпустил Дориана и отошел.

– Боже мой, боже мой! – воскликнул он. – Я ведь чуть было не убил вас.

Дориан Грей с облегчением выдохнул.

– Вы едва не совершили ужасное преступление, приятель, – сказал он, строго посмотрев на моряка. – Пусть это будет вам уроком. Никогда не берите отмщение на себя.

– Простите, сэр, – пробормотал Джеймс Вейн. – Я обманулся. Случайные слова, услышанные в этом проклятом притоне, направили меня по ложному следу.

– Идите-ка лучше домой и уберите пистолет, иначе попадете в беду, – сказал Дориан и, развернувшись на каблуках, медленно пошел вниз по улице.

Джеймс Вейн остался стоять на мостовой, так и не опомнившись от ужаса. Он весь дрожал. Через некоторое время черная тень, которая проскользнула вдоль мокрой от дождя стены, вышла на свет и, крадучись, подобралась к нему. Джеймс почувствовал, что кто-то дотронулся до его руки, и, вздрогнув, оглянулся. Это была одна из тех женщин, что пили в баре.

– Почему ты его не убил? – прошипела она, вплотную приблизив к нему свое помятое лицо. – Я знаю, что ты пошел за ним следом, когда выскочил от Дэли. Дурачок! Надо было его убить! У него куча денег, и он злодей, каких мало.

– Он не тот, кого я ищу, – ответил моряк. – И чужие деньги мне не нужны. Мне нужна жизнь одного человека. И этому человеку сейчас должно быть около сорока. А этот еще почти мальчик. Благодарение богу, на моих руках нет его крови.

Женщина горько рассмеялась.

– Еще почти мальчик! – передразнила она. – Слушай, без малого восемнадцать лет назад по милости этого Прекрасного Принца я стала тем, что я есть.

– Врешь! – воскликнул Джеймс Вейн.

Женщина подняла руку к небесам:

– Видит Бог, я говорю правду!

– Видит Бог?

– Не сойти мне с этого места, если вру. А этот тип хуже всех тех, кто сюда ходит. Говорят, за красивое лицо он продал душу дьяволу. Я познакомилась с ним без малого восемнадцать лет назад. С тех пор он почти не изменился. Не то что я, – добавила она со слабой усмешкой.

– Клянешься?

– Клянусь, – сорвалось хриплым эхом с ее тонких губ. – Только ты не выдавай меня, – жалобно заныла она. – Боюсь я его. Лучше дай мне денежек на ночлег.

Джеймс с проклятиями ринулся к перекрестку, но Дориан Грей исчез. Когда моряк оглянулся, женщины уже тоже не было видно.

Глава XVII

Неделю спустя Дориан Грей сидел в оранжерее своего поместья Сэлби-Роял, беседуя с хорошенькой герцогиней Монмут, гостившей там вместе со своим утомленным жизнью шестидесятилетним мужем. Наступило время пить чай, и нежный свет большой лампы под кружевным абажуром падал на изящный фарфор и чеканное серебро сервиза. Чай разливала герцогиня. Ее белоснежные руки грациозно двигались среди чашек, и полные алые губы улыбались чему-то, что только что прошептал ей Дориан. Лорд Генри смотрел на них, полулежа в плетеном кресле с шелковым покрывалом. На персиковой оттоманке сидела леди Нарборо и делала вид, что слушает, как герцог описывает бразильского жука, последний экземпляр своей коллекции. Трое молодых людей в изысканных смокингах передавали дамам кексы. За чаепитием собралось двенадцать человек, и завтра ждали еще гостей.

– О чем это вы беседуете? – спросил лорд Генри, неторопливо приблизившись к столу и поставив свою чашку. – Надеюсь, Глэдис, Дориан поведал тебе о моих намерениях все переименовать. Чем не прекрасная идея!

– Но мне не нужно новое имя, Гарри, – со смехом сказала герцогиня, поглядев на него прелестными глазами. – Мое имя меня вполне устраивает, и я уверена, что мистер Грей так же, как и я, доволен своим.

– Моя дорогая Глэдис, я бы ни за что на свете не поменял ваши имена. Они идеально вам подходят. Я имел в виду цветы. Вчера я срезал орхидею для бутоньерки. Чудесный пятнистый цветок, который производит впечатление не меньше, чем семь смертных грехов. Не ожидая подвоха, я спросил у садовника, как называется эта орхидея. Он ответил, что у меня в руке прекрасный образчик «робинзонианы» или чего-то подобного, столь же ужасного. Приходится с грустью признать, что мы утратили способность давать вещам красивые имена. Имя – это всё. Я никогда не выступаю против поступков. Но всегда готов поспорить из-за слов. По этой самой причине я ненавижу грубый реализм в литературе. Автора, способного назвать лопату лопатой, следует заставить ею работать. Больше он ни на что не годится.

– Тогда как же нам называть тебя, Гарри? – спросила герцогиня.

– Имя ему Принц Парадокс, – ответил за него Дориан.

– Точнее не скажешь! – воскликнула герцогиня.

– Ни за что не соглашусь! – рассмеялся лорд Генри, усаживаясь в кресло. – От ярлыков бывает невозможно избавиться! Я отказываюсь от этого титула.

– Принцам не положено отрекаться, – предостерегающе произнесли милые губки.

– Хочешь, чтобы я защищал свой трон?

– Хочу.

– Я несу миру истины будущего.

– А я предпочитаю ошибки настоящего, – парировала она.

– Ты разоружила меня, Глэдис, – ответил он, почувствовав, как нравится герцогине быть своевольной.

– Я отняла у тебя щит, Гарри, но не копье.

– Я никогда не сражаюсь с красотой, – сказал он, сделав галантный жест.

– И в этом твоя ошибка, Гарри, поверь. Ты слишком ценишь красоту.

– Как ты можешь так говорить? Признаюсь, я и вправду считаю, что лучше быть красивым, чем добродетельным. Но, с другой стороны, я первым готов заявить, что лучше быть добродетельным, чем уродливым.

– По-твоему, выходит, что уродство – это один из семи смертных грехов? – удивилась герцогиня. – Отчего же тогда ты уподобляешь смертным грехам орхидею?

– Уродство – это одна из смертных добродетелей, Глэдис. Тебе не следует преуменьшать их значимость, ибо ты твердый сторонник консерваторов. Пиво, Библия и семь смертных добродетелей сделали нашу Англию такой, какая она есть.

– Стало быть, ты не любишь свою страну? – не унималась герцогиня.

– Я в ней живу.

– Чтобы иметь возможность ее критиковать!

– А ты бы хотела, чтобы я согласился с мнением Европы? – поинтересовался лорд Генри.

– И что они о нас говорят?

– Что Тартюф эмигрировал в Англию и открыл там лавку.

– Ты сам придумал эту остроту, Гарри?

– Дарю ее тебе.

– Но я не смогу пустить ее в оборот. Слишком уж похоже на правду.

– Не бойся. Наши соотечественники никогда не способны узнать собственное изображение.

– Они люди практичные.

– Скорее хитрые. Когда высчитывают приход и расход, они уравновешивают глупость богатством, а порок лицемерием.

– И все же мы совершали великие дела.

– Великие дела были нам навязаны, Глэдис.

– Но мы несли эту ношу.

– Только до фондовой биржи.

Герцогиня покачала головой.

– Я верю в наш народ! – воскликнула она.

– Он являет собою пример выживания самых нахальных.

– Ему присуще развитие.

– Меня больше привлекает упадок.

– А что ты скажешь об искусстве? – спросила она.

– Это болезнь.

– Любовь?

– Иллюзия.

– Религия?

– Модная замена верованиям.

– Да ты скептик!

– Ни в коем случае! Со скептицизма начинается вера.

– Тогда кто же ты?

– Определить – значит ограничить.

– Дай подсказку.

– Все нити рвутся. Ты заблудишься в лабиринте.

– Ты меня озадачиваешь. Давай поговорим о ком-нибудь другом.

– Наш хозяин – вот прекрасная тема. Много лет назад его называли Прекрасным Принцем.

– Ах, не напоминай мне об этом! – воскликнул Дориан Грей.

– Наш хозяин сегодня не в духе, – ответила герцогиня, покраснев. – По-моему, он полагает, что Монмут женился на мне исключительно из научного интереса: не мог найти лучшего экземпляра современной бабочки.

– Ну, надеюсь, он не станет тыкать в вас булавками, герцогиня, – засмеялся Дориан.

– Моя горничная делает это постоянно, мистер Грей, когда на меня разозлится.

– Из-за чего же она злится, герцогиня?

– Из-за самых банальных вещей, уверяю вас, мистер Грей. Обычно она злится, если я прихожу домой без десяти минут девять и говорю ей, что должна быть одета к половине девятого.

– Подумать только, какая неразумная горничная! Вы должны проявить к ней строгость.

– Никак не решусь, мистер Грей. Она ведь придумывает мне шляпки. Помните мою шляпку на приеме в саду у леди Хилстоун? Конечно нет, но очень мило с вашей стороны сделать вид, что помните. Так вот, она смастерила ее из ничего. Все хорошие шляпки создаются из ничего.

– Как и все хорошие репутации, Глэдис, – вставил лорд Генри. – Стоит произвести впечатление в обществе, как тут же наживаешь себе врага. Чтобы стать популярным, приходится быть посредственностью.

– Это не касается женщин, – покачала головой герцогиня. – Женщины правят миром. Позволь тебя уверить: мы не терпим посредственностей. Мы, женщины, как кто-то сказал, любим ушами, а вы, мужчины, любите глазами, если вы вообще способны влюбиться.

– Мне кажется, мы ничем другим и не занимаемся, – тихо сказал Дориан.

– Тогда ваша любовь ненастоящая, мистер Грей, – ответила герцогиня с деланой грустью.

– Дорогая моя Глэдис! – воскликнул лорд Генри. – Что ты такое говоришь? Любовное чувство живет повторением, а повторение превращает желание в искусство. Кроме того, каждая влюбленность – единственная. Различные объекты не отменяют исключительности страсти, но лишь усиливают ее. В жизни нам выпадает в лучшем случае одна великая любовь, и секрет в том, чтобы как можно чаще воспроизводить этот опыт.

– Даже если любовь тебя ранила, Гарри? – помолчав, спросила герцогиня.

– Особенно если ранила, – ответил он.

Герцогиня повернулась к Дориану Грею и взглянула на него с любопытством.

– Что вы на это скажете, мистер Грей? – поинтересовалась она.

Дориан секунду колебался, но потом рассмеялся, откинув голову.

– Я всегда согласен с Гарри, герцогиня.

– Даже когда он ошибается?

– Гарри не ошибается, герцогиня.

– И, разделяя его философию, вы счастливы?

– Я никогда не искал счастья. Кому оно нужно? Я искал удовольствия.

– И находили, мистер Грей?

– Часто. Слишком часто.

Герцогиня вздохнула.

– А я ищу покоя, – сказала она. – И, если я сейчас же не пойду переодеваться к ужину, вечером мне не будет покоя.

– Позвольте сорвать для вас несколько орхидей, – предложил Дориан и, встав, пошел в глубь оранжереи.

– Ты безбожно с ним флиртуешь, – заметил лорд Генри своей кузине. – Будь осторожней. Он умеет пленять.

– Будь это не так, не получилось бы борьбы.

– Значит, ваши силы равны: грек пошел на грека[147]147
  Несколько измененное выражение из пьесы «Царицы-соперницы, или Смерть Александра Великого» (1677) Натаниэля Ли (ок. 1653–1692): «Когда греки встретились с греками, началась упорная борьба равных».


[Закрыть]?

– Я на стороне троянцев. Они сражались за женщину.

– Но они проиграли.

– Есть вещи похуже, чем плен, – ответила герцогиня.

– Ты перешла в галоп, отпустив удила.

– Скачка придает сил.

– Запишу вечером в дневник.

– Что запишешь?

– Что обжегшемуся ребенку нравится огонь.

– Меня даже не опалило. Крылышки целы.

– Ты можешь ими махать, но полететь тебе едва ли удастся.

– Мужество нынче перешло от мужчин к женщинам. Для нас это новый опыт.

– Однако у тебя есть соперница.

– Кто же?

Лорд Генри рассмеялся.

– Леди Нарборо, – прошептал он. – Она его просто обожает.

– Ты меня пугаешь. Нам, романтикам, древность не несет ничего хорошего.

– Романтикам? Но ты же действуешь строго научными методами.

– Этому нас научили мужчины.

– Однако сами они не смогли до конца изучить вас.

– Тогда попробуй-ка описать наш пол, – бросила ему вызов герцогиня.

– Вы – сфинксы без загадок.

Она посмотрела на него с улыбкой:

– Как долго мистер Грей ищет орхидеи! Пойдем поможем ему. Я ведь не сказала, какого цвета у меня будет платье.

– Придется тебе подобрать платье к цветам, Глэдис.

– Это может означать преждевременную сдачу в плен.

– Но разве романтическое искусство не начинается с кульминации?

– Мне надо оставить себе возможность к отступлению.

– Как действовали парфяне[148]148
  Парфяне во время сражений прибегали к военной хитрости: симулируя бегство, они через плечо поражали стрелами преследователей.


[Закрыть]?

– Парфяне укрывались в пустыне. Я этого не могу.

– Женщинам не всегда доступен выбор, – ответил лорд Генри.

Но не успел он договорить, как из дальнего конца оранжереи послышался сдавленный стон, а за ним глухой звук падения тяжелого тела. Все вскочили на ноги. Герцогиня стояла, замерев от ужаса, а лорд Генри в испуге бросился на звук, раздвигая качающиеся листья пальм, и увидел, что Дориан Грей лежит в обмороке на плитках пола лицом вниз, словно мертвец.

Его сразу же перенесли в Голубую гостиную и уложили на диван. Он пришел в себя довольно быстро и с недоумением стал оглядываться по сторонам.

– Что случилось? – спросил он. – Ах нет, вспомнил! Теперь я в безопасности, Гарри? – Он задрожал.

– Дорогой мой Дориан, – ответил лорд Генри, – ты всего лишь упал в обморок. Больше ничего. Наверное, переутомился. Тебе бы лучше не спускаться к ужину. Я готов тебя заменить.

– Нет, я спущусь, – сказал Дориан, с трудом поднимаясь. – Я хочу спуститься. Мне нельзя оставаться одному.

Он направился в свою комнату и там переоделся. Когда он занял свое место за столом, все заметили в его поведении беспечную веселость, но временами на Дориана накатывал ужас, стоило ему вспомнить, как к стеклу оранжереи, словно белый платок, прижалось лицо наблюдавшего за ним Джеймса Вейна.

Глава XVIII

На следующий день Дориан не выходил из дома и почти все время провел в своей комнате, охваченный диким страхом смерти и вместе с тем безразличный к жизни. Он никуда не мог деться от осознания того, что за ним охотятся, следят, пытаются его схватить. Если гобелен чуть покачивался от сквозняка, его бросало в дрожь. Опавшие листья, наносимые ветром на оконные стекла, наводили его на мысль о неосуществленных намерениях и горьких сожалениях. Закрывая глаза, он вновь видел лицо моряка, который сквозь затуманенное стекло вглядывался внутрь оранжереи, и ужас с новой силой сжимал его сердце.

Но, возможно, эту ночную картину расплаты нарисовала его фантазия, явив ему чудовищный образ мстителя. Реальную жизнь наполняет хаос, тогда как в воображении, хотя бы отчасти, всегда присутствует логика. Именно воображение пускает раскаяние плестись по следам греха. И оно же заставляет каждое преступление порождать уродливое потомство. В обычном мире реальных фактов зло не несет наказания и добро не получает награду. Успех достается сильным, неудачи – слабым, только и всего. Кроме того, если бы какой-нибудь чужак рыскал вокруг дома, его увидели бы слуги или сторожа. Если бы на клумбах заметили чьи-то следы, садовники наверняка бы об этом доложили. Нет сомнения – у него просто разыгралось воображение. Брат Сибил Вейн вовсе не приходил его убивать. Он уплыл на корабле и утонул в объятых зимою морях. Уж кто-кто, а этот моряк не представляет угрозы. Он ведь даже не знает, кто такой Дориан, просто не может этого знать. Маска юности спасла его.

И все-таки, даже если это не более, чем иллюзия, страшно подумать, каких жутких призраков совесть способна вызывать к жизни, придавать им зримые формы и заставлять появляться перед глазами! Во что превратится его жизнь, если денно и нощно призрачные жертвы совершенных им преступлений будут глядеть на него из безмолвных углов, насмехаться над ним из тайных убежищ, нашептывать на ухо во время застолий, будить его, спящего, своими ледяными пальцами! Когда эта мысль проникла в сознание Дориана, он побледнел от ужаса и в воздухе будто повеяло холодом. Боже, какое нашло на него помрачение рассудка, что он смог убить своего друга! Как страшно было вспоминать ту сцену! Он вновь видел всё. Каждая жуткая подробность вставала перед глазами и наполняла ужасом. Из пещеры Времени поднимался фантом его греха, страшный, окутанный кроваво-красной пеленой. Когда лорд Генри зашел к Дориану в шесть часов, тот рыдал так горько, что казалось, словно сердце его вот-вот разорвется.

Только на третий день он решился выйти из дома. Что-то в чистом воздухе зимнего утра, наполненном сосновым ароматом, как будто вернуло ему веселость и радость жизни. Но перемену вызвал не только окружающий мир. Собственная природа Дориана восстала против чрезмерных страданий, готовых поколебать и омрачить ее идеальную безмятежность. Так всегда бывает с утонченными и чуткими натурами. Сильные страсти, если их не укротить, сокрушают такого человека. Они либо убивают его, либо умирают сами. Несерьезные беды и неглубокая любовь живут долго, тогда как великое горе и великая любовь погибают по причине своей огромности. К тому же Дориан убедил себя, что стал жертвой собственного, пораженного ужасом воображения, а потому теперь воспринимал свои страхи с жалостью и изрядной долей презрения.

После завтрака он больше часа гулял с герцогиней в саду, потом проехал через парк и присоединился к тем гостям, что отправились на охоту. Трава была покрыта хрустящим инеем, словно солью. Небо походило на перевернутую чашу из голубого металла. Края тихого, поросшего камышами озера лежали под тонкой корочкой льда.

На углу соснового леса он заметил сэра Джеффри Клустена, брата герцогини, который выбрасывал из ружья две использованные гильзы. Дориан выскочил из экипажа и, приказав конюшему отвести кобылу домой, направился к своему гостю сквозь заросли сухого папоротника и нестриженого кустарника.

– Как сегодня охота, Джеффри? Удалась? – спросил он.

– Не очень, Дориан. Думаю, птицы в основном перелетели на поле. Будем надеяться, что после обеда, когда сменим место, нам повезет больше.

Дориан неторопливо пошел рядом. Холодный, ароматный воздух, коричневато-красные огоньки, мерцающие в лесу, временами хриплые крики загонщиков и следом за ними отрывистые ружейные выстрелы – все это завораживало его и наполняло чувством восхитительной свободы. Его целиком охватило беззаботное счастье, абсолютная, безотчетная радость.

Вдруг ярдах в двадцати от них из-за бугорка, поросшего сухой травой, показались поднятые уши с черными кончиками, и тут же, отталкиваясь длинными лапками и летя далеко вперед, помчался заяц. Он рванул к зарослям ольхи. Сэр Джеффри поднял ружье, но грациозность заячьих прыжков странным образом пленила Дориана.

– Не стреляйте в него, Джеффри! Пусть живет! – неожиданно для самого себя воскликнул он.

– Что за чепуха, Дориан! – рассмеялся его гость, и стоило зайцу прыгнуть в кусты, как раздался выстрел. Они услышали два крика: один, страшный, – крик раненого зайца, и другой, еще более ужасный, – вопль человека в предсмертной агонии.

– Боже правый! Я попал в загонщика! – воскликнул сэр Джеффри. – Какой осел полез прямо под огонь! Прекратите стрелять! – крикнул он что есть силы. – Человек ранен!

Старший егерь подбежал к ним с палкой в руке.

– Где, сэр? Где? – кричал он.

По всей линии стрельба прекратилась.

– Там, – отвечал рассерженный сэр Джеффри и торопливо направился к ольшанику. – Какого дьявола вы не отвели людей от линии огня? Испортили мне сегодняшнюю охоту.

Дориан смотрел, как егерь с сэром Джеффри полезли в заросли, не боясь поцарапаться о тонкие, гнущиеся ветки и раздвигая руками ветви потолще. Через несколько мгновений оба выбрались из ольшаника и вытащили на свет тело. Дориан в ужасе отвернулся. Ему подумалось, что его везде преследует несчастье. Он услышал, как сэр Джеффри спросил, точно ли умер тот человек, и егерь ответил, что да, точно. Лес вдруг как будто ожил: замелькали лица, затопали мириады ног, загудели голоса. Крупный фазан с медно-красной грудкой пролетел среди ветвей над головой Дориана, шумно хлопая крыльями.

Прошло несколько мгновений, которые Дориану в его смятенном состоянии показались бесконечными, мучительными часами. Но вот он почувствовал на своем плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулся.

– Дориан, – сказал лорд Генри, – будет лучше объявить всем, что охота на сегодня закончилась. Продолжать было бы как-то неуместно.

– Хорошо бы она прекратилась навсегда, Гарри, – с горечью ответил Дориан. – Любая охота омерзительна и жестока. А тот человек?.. – он не смог договорить.

– Боюсь, что да, – ответил лорд Генри. – Весь заряд попал ему в грудь. Скорее всего, он умер почти мгновенно. Пойдем домой.

Они прошли бок о бок ярдов пятьдесят по направлению к главной аллее и все время молчали. Потом Дориан посмотрел на лорда Генри и сказал с глубоким вздохом:

– Это дурной знак, Гарри, это очень дурной знак.

– Ты о чем? Ах, видимо, о несчастном случае. Но что поделать, мой друг? Парень сам виноват. Зачем он полез под ружья? Нас с тобою это вовсе не касается. Конечно, для Джеффри ситуация сложилась весьма неловкая. Нехорошо дырявить загонщиков. Люди могут подумать, что он всегда палит куда попало. А это не так. Джеффри – очень меткий стрелок. Впрочем, какой смысл об этом говорить?

Дориан покачал головой.

– Это дурной знак, Гарри. Я чувствую, что с кем-то из нас произойдет нечто ужасное. Быть может, со мной, – добавил он, проведя рукой по глазам, как будто желая снять боль.

Его старший товарищ рассмеялся.

– Самое ужасное на свете – это ennui, Дориан. Единственный грех, которому нет прощения. Но нам он, похоже, не грозит, если гости не станут за ужином судачить о случившемся. Надо будет сказать им, что это запретная тема. Что касается предзнаменований, то их вовсе не существует. Судьба не высылает нам герольдов. Она слишком мудра или слишком жестока. Да и что такого может с тобой случиться, Дориан? У тебя есть все, что пожелаешь. И нет на свете такого человека, который с радостью не поменялся бы с тобой местами.

– А я бы поменялся с кем угодно, Гарри. Не смейся. Я говорю правду. Несчастный крестьянин, который только что погиб, гораздо удачливее меня. Самой смерти я не боюсь. Меня ужасает ее приход. Ее чудовищные крылья как будто кружат надо мною в тяжелом, свинцовом воздухе. Господи Боже! Гляди! Разве ты не видишь там, за деревьями, человека? Он следит за мной, поджидает меня!

Лорд Генри посмотрел туда, куда указывала дрожащая рука в перчатке.

– Да, – сказал он с улыбкой. – Я вижу, что тебя ждет садовник. Наверное, он хочет спросить, какими цветами сегодня вечером украсить стол. Что за нелепые волнения, мой милый! Когда мы вернемся в Лондон, тебе непременно надо обратиться к моему врачу.

Дориан выдохнул с облегчением, когда увидел, что к ним и вправду идет садовник. Коснувшись края шляпы, тот неуверенно взглянул на лорда Генри, но затем достал письмо и передал хозяину.

– Ее милость велела дождаться ответа, – негромко сказал он.

Дориан убрал письмо в карман.

– Передайте ее милости, что я сейчас приду, – холодно произнес он.

Садовник развернулся и быстрым шагом ушел по направлению к дому.

– До чего женщины любят совершать опасные поступки! – рассмеялся лорд Генри. – Я, право, обожаю это их качество. Женщина будет флиртовать с кем угодно, лишь бы все это заметили.

– А ты, Гарри? До чего ты любишь говорить опасные вещи! Но в данном случае ты ошибаешься. Мне очень нравится герцогиня, но я ее не люблю.

– Зато графиня тебя очень любит, хотя нравишься ты ей значительно меньше. Стало быть, вы отличная пара.

– Твои слова ведут к скандалу, Гарри, а оснований для скандала нет никаких.

– Основанием любого скандала служит наша убежденность в человеческой безнравственности, – заявил лорд Генри, закуривая папиросу.

– Ради хорошей эпиграммы, Гарри, ты готов принести в жертву кого угодно.

– Люди восходят на сей алтарь исключительно по собственному желанию, – был ответ.

– Если бы я смог кого-нибудь полюбить! – воскликнул Дориан Грей с нотками глубокого чувства в голосе. – Но, похоже, я утратил способность испытывать страсть и забыл, что такое желание. Я слишком занят собой. Собственная личность стала мне обузой. Я хочу убежать, спрятаться, забыться. Да и вообще, глупо было приезжать сюда. Пожалуй, надо телеграфировать Харви, чтобы мне подготовили яхту. На яхте я в безопасности.

– Но чего ты опасаешься, Дориан? Должно быть, у тебя возникли неприятности. Почему ты не хочешь со мной поделиться? Ты ведь знаешь: я всегда рад помочь.

– Не могу, Гарри, – грустно ответил Дориан. – К тому же я полагаю, что все это – мои фантазии. Расстроился из-за этого несчастного происшествия. И у меня жуткое предчувствие, что меня самого ждет нечто подобное.

– Какая чушь!

– Хорошо, если так. Но ничего не могу с собой поделать. Ах, вот и герцогиня! Она похожа на Артемиду в платье от лондонского портного. Как видите, герцогиня, мы вернулись.

– Я все знаю, мистер Грей, – ответила она. – Бедняга Джеффри страшно расстроен. Вы, кажется, просили его не стрелять в того зайца. Ну не странно ли!

– Да, очень странно. Не знаю, что заставило меня это сказать. Какая-то прихоть, наверное. Он показался мне таким очаровательным зверьком. Но мне жаль, что вам сообщили о загонщике. Жуткая история…

– Неприятная история, – вмешался лорд Генри. – И она не имеет никакой ценности с точки зрения психологии. Вот если бы Джеффри поступил так нарочно, он бы меня чрезвычайно заинтересовал! Хотелось бы мне познакомиться с человеком, совершившим настоящее убийство.

– Какая кошмарная мысль, Гарри! – воскликнула герцогиня. – Правда, мистер Грей? Гарри, мистеру Грею снова нехорошо. Он вот-вот лишится чувств.

Дориан с огромным усилием овладел собой и улыбнулся.

– Ничего страшного, герцогиня, – пробормотал он. – У меня совсем расшатались нервы, только и всего. Боюсь, сегодня утром я слишком много ходил. Что там говорил Гарри? Я не расслышал. Наверное, что-нибудь дурное? Потом вы мне непременно перескажете. А сейчас, пожалуй, будет лучше, если я пойду к себе и прилягу. Надеюсь, вы меня простите.

Они дошли до широкой лестницы, которая вела из оранжереи на террасу. Когда за Дорианом закрылась стеклянная дверь, лорд Генри обернулся и посмотрел на герцогиню своими полусонными глазами.

– Ты очень сильно его любишь? – спросил он.

Герцогиня ответила не сразу. Она стояла и разглядывала окружающий пейзаж.

– Мне и самой хотелось бы знать, – наконец сказала она.

Лорд Генри покачал головой.

– Знание пагубно. Нас притягивает неизвестность. Туман придает всему очарование.

– В тумане нетрудно заблудиться.

– Все пути заканчиваются одним и тем же, дорогая Глэдис.

– И чем, по-твоему?

– Разочарованием.

– Мой жизненный путь начался как раз с него.

– Но ты дебютировала в герцогской короне.

– Я устала от земляничных листьев.

– Однако ты в них обворожительна.

– Только бывая в обществе.

– Тебе их будет не хватать, – посетовал лорд Генри.

– Но я не собираюсь расставаться ни с одним лепестком.

– У Монмута, однако, есть уши.

– Старость бывает глуховата.

– Неужели он никогда тебя не ревновал?

– Увы, нет.

Лорд Генри осмотрелся, словно отыскивая что-то.

– Что ты ищешь? – спросила герцогиня.

– Шишечку с острия твоей рапиры, – ответил он. – Ты ее уронила.

Герцогиня рассмеялась.

– Но я все еще в маске.

– Сквозь нее твои глаза кажутся еще милее, – был ответ.

Она снова рассмеялась. Ее зубы блеснули, как белые семечки внутри алого плода.

Наверху в своей комнате лежал на диване Дориан Грей, и каждая его жилка дрожала от ужаса. Жизнь вдруг стала для него слишком чудовищной ношей. Ему казалось, что страшная смерть несчастного загонщика, застреленного, как дикий зверь, в ольшанике, предвосхищает и его собственную. Он чуть не упал в обморок от слов лорда Генри, случайно сказанных в виде циничной шутки.

В пять часов он позвонил слуге и распорядился укладывать вещи, чтобы ночным экспрессом уехать в Лондон. Конный экипаж должен был ждать его у дверей в восемь тридцать. Он решительно не желал провести еще одну ночь в Сэлби-Роял. Это место отмечено дурным предзнаменованием, среди белого дня там ходит сама смерть, и траву покрывают кровавые пятна.

Потом он написал лорду Генри записку, в которой сообщал, что уезжает в Лондон, чтобы нанести визит его доктору, и попросил заняться гостями в свое отсутствие. Когда он вкладывал записку в конверт, в дверь постучали, и камердинер сообщил, что Дориана хочет видеть старший егерь. Дориан хмуро прикусил губу.

– Пусть войдет, – после некоторого колебания распорядился он.

– Полагаю, вы пришли из-за несчастного случая, приключившегося сегодня утром, Торнтон, – сказал Дориан и взял перо.

– Да, сэр, – ответил егерь.

– Бедняга был женат? У него осталась семья? – устало спросил Дориан. – Если так, я не хочу, чтобы им пришлось нуждаться из-за потери кормильца, и пошлю им любую сумму, которую вы посчитаете приличествующей.

– Мы не знаем, кто этот человек, сэр. Поэтому я взял на себя смелость прийти к вам.

– Не знаете, кто он? – безучастно переспросил Дориан. – Что вы хотите сказать? Разве это не один из ваших загонщиков?

– Нет, сэр. Никогда его раньше не видел. Похож на моряка, сэр.

Перо выпало из пальцев Дориана, и ему почудилось, что его сердце вдруг перестало биться.

– На моряка? – закричал он. – Вы сказали «на моряка»?

– Да, сэр. По виду вроде моряк, татуировки на обеих руках, и вообще…

– При нем что-нибудь нашли? – спросил Дориан, подавшись вперед и глядя на егеря испуганными глазами. – Чтобы можно было узнать его имя.

– Деньги, сэр, но немного. И шестизарядный револьвер. Никакого имени нет. Вид у него приличный, хотя грубоватый. Мы думаем, что он, скорее всего, моряк.

Дориан вскочил. В его голове промелькнула страшная мысль, вселявшая надежду. Он, как безумный, уцепился за нее.