Текст книги "Портрет Дориана Грея"

Автор книги: Оскар Уайлд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава XII

Это случилось девятого ноября, накануне его тридцать восьмого дня рождения, как он впоследствии вспоминал.

Около одиннадцати часов закутанный в меховую шубу, потому что ночь была холодной и туманной, Дориан шел домой после ужина у лорда Генри. На углу Гроувенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане, подняв воротник, очень быстро прошел человек в сером пальто с пелериной. В руке человек держал саквояж. Дориан его узнал. Это был Бэзил Холлуорд. Странный, необъяснимый страх охватил Дориана. Сделав вид, будто не заметил прохожего, он поспешил к дому.

Однако Холлуорд его заметил. Дориан услышал, как художник сначала остановился на мостовой, а потом торопливо пошел вслед за ним. И через несколько мгновений рука Бэзила легла ему на плечо.

– Дориан! Как же мне повезло! Я с девяти часов сидел у тебя в библиотеке и ждал тебя. В конце концов мне стало жаль уставшего слугу, и я велел ему выпустить меня и идти спать. В полночь я еду поездом в Париж, но до отъезда мне очень хотелось с тобой повидаться. Когда ты прошел мимо, я вроде бы признал тебя, вернее твою шубу, но не был до конца уверен. А ты меня разве не узнал?

– В этаком-то тумане, дорогой мой Бэзил? Да я не узнаю даже Гроувенор-сквер. Думаю, мой дом где-то здесь, хотя не поручусь. Жаль, что ты уезжаешь, мы не виделись целую вечность. Но, полагаю, ты скоро вернешься?

– Нет, я уезжаю из Англии на полгода. Собираюсь арендовать парижскую студию и засесть там, пока не напишу великую картину, которая пока существует лишь в моей голове. Однако я хотел поговорить не обо мне. Вот и твоя дверь. Разреши мне зайти на минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.

– Я буду счастлив. Но ты точно не опоздаешь на поезд? – медленно произнес Дориан, поднявшись на ступеньки и открыв ключом дверь.

Сквозь туман еле-еле пробивался свет от фонаря, и Холлуорд взглянул на часы.

– У меня еще уйма времени. Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. По правде говоря, когда мы встретились, я как раз шел в клуб искать тебя там. Меня, как видишь, багаж не задержит, потому что все тяжелые вещи я уже отправил. Со мной лишь этот саквояж, так что до вокзала Виктория я доберусь минут за двадцать.

Дориан с улыбкой посмотрел на Бэзила:

– Вот и все, что нужно для путешествия модному художнику! Саквояж «Гладстон» и пальто! Входи, иначе туман заползет в дом. И пожалуйста, не говори ни о чем серьезном. В наше время ничего серьезного не случается. По крайней мере, не должно случаться.

Холлуорд покачал головой и, войдя в дверь, последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко горели дрова. Лампы были зажжены, на столике «маркетри» стоял открытый голландский серебряный футляр для алкогольных напитков с несколькими сифонами и большими хрустальными бокалами.

– Как видишь, Дориан, твой камердинер устроил меня как дома. Принес мне все, что моей душе угодно, включая твои лучшие папиросы с золотистым фильтром. Такой гостеприимный человек! Мне он нравится гораздо больше, чем тот француз, который служил у тебя раньше. Кстати, что с ним сталось?

Дориан пожал плечами:

– Насколько мне известно, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее модисткой в Париже. Я слышал, там теперь англомания в моде. Довольно глупо со стороны французов, не правда ли? Но, знаешь, он был совсем не плохой камердинер. Мне он никогда не нравился, но пожаловаться не могу. Нам часто мерещатся какие-то абсурдные вещи. Он был мне по-настоящему предан и выглядел искренне расстроенным, когда ему пришлось уходить. Еще бренди с содовой? Или хочешь рейнского с сельтерской? Я предпочитаю рейнское с сельтерской. Наверняка оно есть в соседней комнате.

– Спасибо, я больше пить не буду, – сказал художник, сняв шляпу и пальто и бросив их на поставленный в углу саквояж. – А теперь, мой дорогой друг, я хочу серьезно с тобою поговорить. Не надо так хмуриться. Мне от этого будет только труднее.

– О чем? – раздраженно воскликнул Дориан и, резко развернувшись, опустился на диван. – Надеюсь, не обо мне. Я сегодня уже успел от себя устать. Неплохо было бы превратиться в кого-нибудь другого.

– Именно о тебе, – ответил Холлуорд низким и строгим голосом. – И я просто обязан тебе это сказать. Удели мне всего полчаса.

Дориан вздохнул и закурил папиросу.

– Полчаса! – пробормотал он.

– Я не так много прошу, Дориан. И делаю это только ради тебя. Думаю, ты должен знать, что о тебе в Лондоне ходят самые ужасные слухи.

– Не желаю ничего о них знать. Мне нравятся скандалы, связанные с другими, но скандальные истории обо мне совершенно меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

– Но они должны тебя интересовать, Дориан. Каждый джентльмен заинтересован в своем добром имени. Ты же не хочешь, чтобы о тебе говорили как о человеке порочном и низком. Конечно, у тебя есть положение в обществе, богатство и прочее. Но положение и богатство – это далеко не все. Имей в виду, я не верю ни одному слову из этих сплетен. Во всяком случае, не могу верить, когда вижу тебя. Порок оставляет свой след на лице человека. Его нельзя скрыть. Иногда, правда, говорят о тайных пороках. Но таких не бывает. Пороки дурного человека можно распознать по складкам у рта, тяжелым векам, даже по форме рук. Некто – не стану называть его имени, но тебе он знаком – обратился ко мне с просьбой о портрете. Раньше я его никогда не видел и на тот момент ничего о нем не знал, хотя позднее услышал немало. Он предложил очень щедрую плату, но я отказался. В форме его пальцев мне почудилось что-то неприятное. И теперь я знаю, что первое впечатление меня не обмануло. Этот человек ведет поистине гнусную жизнь. Но ты, Дориан, с таким чистым, ясным и совершенно невинным лицом, с такой чудесно сохранившейся молодостью! Просто невозможно поверить в то, в чем тебя обвиняют! Однако же я вижу тебя очень редко, ты больше не заходишь ко мне в мастерскую, и, оттого что я так далек от тебя, я не знаю, что и думать, когда слышу эти ужасные пересуды. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, выходит из гостиной в клубе, если ты покажешься на пороге? Почему многие в Лондоне не бывают в твоем доме и не зовут тебя к себе? Раньше ты дружил с лордом Стейвли. На прошлой неделе мы виделись с ним за ужином. В разговоре в связи с миниатюрами, которые ты одолжил для выставки в галерее Дадли[121]121
  Дадли – картинная галерея в Лондоне, основанная в 1864 году.


[Закрыть], прозвучало твое имя. Стейвли, поджав губы, сказал, что, возможно, ты и обладаешь безукоризненным художественным вкусом, но ни одну приличную девушку не следует с тобой знакомить, и ни одной благовоспитанной даме нельзя находиться с тобой в одной комнате. Я напомнил ему, что ты мой друг, и попросил объяснений. И он мне их дал. Причем при всех. Это было ужасно! Почему твоя дружба оборачивается трагедией для молодых людей? Помнишь того несчастного мальчика из гвардейцев, который покончил с собой? Ты был его лучшим другом. А сэр Генри Эштон? Ему пришлось покинуть Англию с опороченным именем. Но ведь вы были с ним неразлучны. Что ты скажешь об Адриане Синглтоне и его страшном конце? А о единственном сыне лорда Кета и его загубленной карьере? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит, убитого стыдом и горем. А молодой герцог Перт? Какую жизнь он ведет? Кто теперь станет с ним знаться?

– Хватит, Бэзил! Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, – с глубоким презрением отозвался Дориан Грей, кусая губы. – Спрашиваешь, почему, завидев меня, Бервик выходит из комнаты. Да потому, что это я знаю о его жизни все, а не он – о моей. Имея ту кровь, которая течет в его жилах, может ли он жить праведной жизнью? Тебя интересуют Генри Эштон и молодой Перт? Разве я наградил одного пороками, а другого научил разврату? Если глупый отпрыск Кента берет в жены уличную женщину, то какое это имеет отношение ко мне? Если Адриан Синглтон пишет на векселе фамилию своего приятеля, то разве я сторож ему? Знаю я наших английских сплетников. За своим простецким ужином мещане хвастаются добродетелью, обмениваются предрассудками и перешептываются о том, что они называют беспутством высшего сословия, но цель-то у них одна: сделать вид, будто они вхожи в светское общество и накоротке с теми, на кого клевещут. В нашей стране достаточно быть человеком известным и неглупым, чтобы язык каждого простолюдина болтал о нем что ни попадя. А как живут они сами, те, кто изображают из себя моралистов? Дорогой мой друг, ты забываешь, что Англия – родина лицемерия.

– Дориан, – воскликнул Холлуорд, – речь идет совсем о другом! Да, в Англии далеко не все прекрасно, согласен, и наше общество тоже оставляет желать лучшего. Именно поэтому я хочу, чтобы ты вел себя как подобает. Но ты ведешь себя иначе. Мы вправе судить о человеке по тому влиянию, которое он оказывает на своих друзей. А твои друзья, похоже, утратили всякое чувство чести, душевное благородство и чистоту. Ты внушил им безумное стремление к наслаждениям – и они скатились на самое дно. Ты и никто другой толкнул их туда. Да, именно ты. И после содеянного ты еще способен улыбаться! Да ты и сейчас улыбаешься. Однако это не самое худшее. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Так хотя бы ради вашей дружбы, если на то нет иных причин, ты не должен был допустить, чтобы в свете трепали имя его сестры.

– Осторожней, Бэзил. Ты зашел слишком далеко.

– Я обязан все сказать, а ты обязан меня выслушать. И ты выслушаешь. Когда ты познакомился с леди Гвендолен, ее не касалась даже тень скандала. А сейчас найдется ли в Лондоне хоть одна добропорядочная женщина, которая согласится проехаться по парку в ее обществе? Ведь даже ее детям запрещено с ней жить. До меня дошли и другие истории. Кто-то видел, как на рассвете ты тайком выбирался из непотребных заведений или, скрыв лицо, исчезал в гнуснейших лондонских притонах. Это правда? Может ли вообще такое быть правдой? Когда я услышал эти истории впервые, я расхохотался. Но, слыша их теперь, содрогаюсь. А твой загородный дом и жизнь, которую ты там ведешь? Дориан, ты даже не представляешь, что́ о тебе рассказывают. И я не стану утверждать, что не собираюсь читать тебе наставления. Помню, как-то раз Гарри сказал, что каждый человек, выступающий в роли викария-любителя, всегда начинает с этих слов, но в своей последующей речи непременно нарушает данное обещание. На самом деле я действительно хочу прочесть тебе наставление. Я хочу, чтобы твоя жизнь пользовалась всеобщим уважением. Я хочу, чтобы твое имя оставалось незапятнанным, а поступки – достойными. Я хочу, чтобы ты порвал со своими ужасными знакомствами. И не надо пожимать плечами! Не будь столь безразличен. Ты способен оказывать на людей удивительное влияние. Пусть же оно будет благим, а не пагубным! Говорят, ты развращаешь каждого, с кем близко сходишься, и достаточно тебе оказаться в чьем-нибудь доме, как там в скором времени разразится скандал. Не знаю, правда это или нет. Откуда мне знать? Но так говорят. И я слышал вещи, в которых невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих ближайших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. И она явно имела в виду тебя, когда делала самое жуткое признание, которое мне доводилось читать. Я сказал лорду Глостеру, что ее обвинения абсурдны, что я прекрасно тебя знаю, что ты неспособен ни на что подобное. Но знаю ли? Действительно ли я знаю тебя? Прежде чем ответить, мне надо заглянуть в твою душу.

– Заглянуть в мою душу! – повторил Дориан Грей и вскочил с дивана почти белый от страха.

– Да, – мрачно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, – заглянуть в твою душу. Но это может сделать только Господь Бог.

Горький, издевательский смех сорвался с губ Дориана Грея.

– Сейчас ты ее увидишь! – закричал он, схватив со стола лампу. – Пошли. Это твоих рук дело. Почему бы тебе не посмотреть? Потом всем расскажешь, если захочешь. Впрочем, тебе никто не поверит. А если поверят, то полюбят меня еще сильнее. Я знаю наш век лучше тебя, хотя ты так занудно о нем разглагольствуешь. Говорю же тебе, пошли. Ты достаточно наболтал здесь о разложении. Теперь можешь встретиться с ним лицом к лицу.

В каждом произнесенном Дорианом слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой, как заносчивый мальчишка. В нем пробудилась жуткая радость при мысли, что он может поделиться своим секретом, и на человека, написавшего портрет, средоточие его позора, всю жизнь будет давить груз отвратительных воспоминаний о содеянном.

– Да, – продолжал Дориан, приблизившись к художнику и глядя прямо в его строгие глаза. – Я покажу тебе мою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может увидеть один лишь Бог.

Холлуорд отпрянул.

– Не богохульствуй, Дориан! – воскликнул он. – Нельзя такое говорить! Твои слова ужасны и лишены смысла!

– Ты полагаешь? – снова рассмеялся Дориан.

– Уверен. А то, что ты от меня сегодня услышал, было сказано для твоего же блага. Ты ведь знаешь, я всегда был тебе верным другом.

– Оставь меня в покое. И договаривай, что хотел.

Вспышка боли исказила лицо художника. На мгновение он замолчал, и его охватило острое чувство жалости. В конце концов, какое у него право вмешиваться в жизнь Дориана Грея? Если его друг совершил хотя бы малую толику того, о чем говорят, он наверняка ужасно страдал! Холлуорд взял себя в руки и, подойдя к камину, остановился. Он стоял и смотрел, как горят дрова, покрываясь пеплом, словно инеем, а изнутри поленьев вырываются языки трепещущего пламени.

– Я жду, Бэзил, – проговорил молодой человек громко и отчетливо.

Художник обернулся.

– Вот что я хотел сказать, – начал он. – Ты должен ответить на все ужасные обвинения, которые выдвинуты против тебя. Если ты скажешь, что все это ложь от первого до последнего слова, я поверю. Отвергни их, Дориан, отвергни! Неужели ты не видишь, чего мне стоит наш разговор? Боже мой! Только не говори, что ты подл, испорчен и низок!

Дориан Грей усмехнулся, и его губы презрительно искривились.

– Поднимись со мной наверх, Бэзил, – сказал он тихо. – День за днем я веду там дневник своей жизни. И его никогда не вынесут из комнаты, где он пишется. Если пойдешь со мной, я его тебе покажу.

– Я пойду с тобой, Дориан, раз ты просишь. Я все равно уже опоздал на поезд. Но это неважно. Поеду завтра. Только не проси меня ничего читать. Мне нужен простой ответ на мой вопрос.

– Он будет дан тебе в комнате наверху. Здесь я ответить не могу. И долго читать тебе не придется.

Глава XIII

Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице, Бэзил Холлуорд шел следом. Они ступали бесшумно, как обыкновенно делают люди, идущие по дому ночью. Свет лампы отбрасывал фантастические тени на стену и лестницу. Кое-где из-за поднимающегося ветра дребезжали оконные рамы.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке.

– Ты не передумал, Бэзил? – спросил он тихо.

– Нет.

– Я рад, – усмехнулся Дориан и добавил с некоторым раздражением: – Ты единственный человек на свете, кому на роду было написано знать про меня все. Ты повлиял на мою жизнь гораздо больше, чем думаешь.

Он поднял лампу и, открыв дверь, вошел. На них хлынул поток холодного воздуха, отчего огонь в лампе на мгновение вспыхнул мрачным оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

– Закрой за собой дверь, – прошептал он и поставил лампу на стол.

Холлуорд огляделся с озадаченным видом. Казалось, в этой комнате много лет никто не жил. Полинялый фламандский гобелен, завешенная картина, старинный итальянский cassone и почти пустой книжный шкаф – вот и все, что в ней было, не считая стола и стула. Пока Дориан Грей зажигал огарок свечи на каминной полке, художник заметил, что кругом все покрыто пылью и на полу лежит протертый до дыр ковер. За деревянной обшивкой стен, шурша, пробежала мышь. Пахло плесенью.

– Так ты считаешь, что только Бог может увидеть душу, Бэзил? Отодвинь занавес – и ты увидишь мою.

В голосе говорившего звучала холодная злость.

– Ты сошел с ума, Дориан, или притворяешься, – нахмурился Холлуорд.

– Не хочешь? Тогда я сам, – ответил молодой человек.

Он сорвал висевшее на металлическом пруте покрывало и бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался из уст художника, когда в тусклом свете он увидел на холсте страшное осклабившееся лицо. Его выражение наполнило Холлуорда отвращением. Боже правый! Да ведь он смотрит на Дориана Грея! Впрочем, испытанный ужас не помешал ему разглядеть некогда поразительную красоту. В поредевших волосах еще золотились пряди, чувственные губы не совсем утратили свой алый цвет. Опухшие глаза отчасти сохранили прежнюю прекрасную голубизну, а благородные линии точеного носа и шеи не пропали бесследно. Да, это был Дориан. Но кто сотворил такое с портретом? Художник вроде бы узнал свою работу и раму, выполненную по его собственному рисунку. Пришедшая в голову мысль казалась чудовищно немыслимой, и все же он испугался. Схватив зажженную свечу, Холлуорд поднес ее к картине. В левом углу стояла его подпись, сделанная длинными буквами ярко-красной киновари.

Какая-то гнусная пародия, низкая и подлая сатира! Ничего подобного он не писал! Он знал это точно. И почувствовал, как в одночасье жаркая кровь в его жилах превратилась в ледяную жижу. Ведь это его картина! Что произошло? Почему она так изменилась? Он обернулся и безумным взглядом посмотрел на Дориана Грея. Губы Холлуорда искривились, язык отказывался ворочаться в пересохшем рту. Он провел рукою по лбу, липкому от пота.

Молодой человек стоял, облокотившись на каминную полку, и глядел на художника со странным выражением, какое бывает у зрителей, поглощенных игрой великого актера в какой-нибудь пьесе. В нем не было ни подлинного сожаления, ни настоящей радости. Лишь внимание наблюдателя, возможно, с искоркой торжества в глазах. Вынув из петлицы цветок, Дориан нюхал его или делал вид, что нюхает.

– Что это значит? – наконец воскликнул Холлуорд, и собственный голос показался ему чужим и визгливым.

– Несколько лет назад, когда я был совсем юным мальчиком, – сказал Дориан Грей, смяв цветок, – ты познакомился со мной, начал мне льстить, научил меня гордиться моей красотой. Однажды ты представил меня своему другу, который объяснил мне чудо молодости. Сам же ты написал мой портрет, который раскрыл мне чудо красоты. В один безумный момент, о котором я до сих пор не знаю, горевать или нет, я загадал желание или, вернее, произнес что-то вроде молитвы…

– Я помню! Слишком хорошо помню! Но нет, это невозможно! В комнате сыро. Холст покрылся плесенью. В моих несчастных красках проснулось какое-то ядовитое вещество. Говорю тебе, это невозможно!

– Да что же тут невозможного? – тихо сказал молодой человек и, подойдя к окну, прислонился лбом к холодному затуманенному стеклу.

– Ты же говорил, что уничтожил портрет.

– Я ошибался. Портрет уничтожил меня.

– Я не в силах поверить, что это моя работа.

– Значит, ты больше не видишь в ней свой идеал? – с горечью спросил Дориан.

– Мой идеал, как ты говоришь…

– Нет, как ты́ когда-то говорил.

– В нем не было ничего греховного, ничего постыдного. Ты был для меня таким идеалом, который мне больше никогда не встретится. А здесь я вижу лицо сатира.

– Лицо моей души.

– Боже! Кого же я боготворил? У него глаза дьявола.

– В каждом из нас живет и ад, и рай, Бэзил! – вскричал Дориан, отчаянно махнув рукой.

Холлуорд вновь повернулся к портрету и долго в него вглядывался.

– Господи, если это правда, – воскликнул он, – и ты так распорядился своею жизнью, то ты еще хуже, чем считают твои враги!

Художник поднес свечу к холсту и стал внимательно его изучать. Верхний слой красок казался совершенно нетронутым с той самой поры, когда он закончил работу. Омерзение и ужас порождались чем-то изнутри. Портрет зажил собственной жизнью, отчего порок, словно проказа, стал постепенно разъедать его черты. Гниющий труп в сырой могиле был менее страшен.

Рука Холлуорда дрогнула, огарок выпал из подсвечника на пол и лежал, то вспыхивая, то угасая. Художник потушил его ногой. Потом бросился на шаткий стул у стола и закрыл лицо руками.

– Боже милостивый, Дориан! Какой урок! Какой ужасный урок!

Ответа не последовало, но он слышал, как молодой человек плачет у окна.

– Молись, Дориан, молись, – пробормотал он. – Как нас учили молиться в детстве? «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого»[122]122
  Мф. 6:13.


[Закрыть]. «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня»[123]123
  Пс. 50 (в англ. Библии пс. 51).


[Закрыть]. Давай помолимся вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Значит, и молитва покаяния тоже будет услышана. Я слишком тебя боготворил. И теперь мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно обернулся и взглянул на Холлуорда затуманенными от слез глазами.

– Слишком поздно, Бэзил, – неуверенно сказал он.

– Слишком поздно никогда не бывает, Дориан. Давай встанем на колени и попробуем. Может, слова позабылись, но где-нибудь найдется молитвенник. «Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю»[124]124
  Ис. 1:18.


[Закрыть].

– Эти слова для меня уже ничего не значат.

– Замолчи! Не говори так. Ты и без того достаточно нагрешил в жизни. О Господи! Неужто ты не видишь, с какой злобой это проклятое существо косится на нас?

Дориан Грей посмотрел на картину, и вдруг на него нахлынуло неудержимое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, словно его подсказал образ на холсте – прошептал что-то своими ухмыляющимися губами. В Дориане проснулось бешенство загнанного зверя: за всю свою жизнь он ни к кому не питал такой ненависти, как к человеку, сидящему у стола. Диким взглядом он обвел комнату. Что-то блеснуло на крышке расписного сундука напротив. Он посмотрел туда и понял, что это такое. Несколько дней назад он принес сюда нож, чтобы отрезать кусок веревки, и позабыл убрать. Дориан медленно двинулся к нему. Он прошел мимо Холлуорда, а когда оказался за спиной художника, быстро схватил нож и обернулся. Холлуорд пошевелился, словно собираясь встать. Тут Дориан кинулся на него и вонзил нож в артерию за ухом. Прижав голову художника к столу, он снова и снова бил его ножом.

Послышался сдавленный стон и страшный клокочущий звук захлебывающегося кровью человека. Руки Холлуорда трижды конвульсивно вытянулись, нелепо растопырив негнущиеся пальцы. Дориан ударил еще два раза, но художник больше не двигался. Что-то закапало на пол. Дориан подождал, все еще прижимая его голову к столу. Потом бросил на стол нож и прислушался.

Ни звука, только капли падали на протертый ковер: кап-кап. Он открыл дверь и вышел на лестницу. В доме стояла полная тишина. Никого. Несколько секунд он постоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь в черный колодец бурлящего мрака. Затем достал ключ, вернулся в комнату и заперся изнутри.

Тело так и сидело на стуле, согнувшись и лежа головой на столе, с вытянутыми вперед невероятно длинными руками. Если бы не красная рваная рана на шее и неподсыхающая черная лужа на столе, можно было бы сказать, что сидящий человек просто уснул.

Как быстро все произошло! Дориан был на удивление спокоен. Он приблизился к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, сделав небо похожим на гигантский павлиний хвост, украшенный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел, как полицейский, совершая свой обычный обход, освещает длинным лучом фонаря двери безмолвных домов. На углу улицы появилось и исчезло малиновое пятно проскользнувшего мимо экипажа. Какая-то женщина в развевающейся шали медленно пробиралась вдоль ограды, то и дело спотыкаясь. Иногда она останавливалась и смотрела назад. Вдруг она запела хриплым голосом. Тогда к ней подошел полицейский и что-то сказал. Она рассмеялась и нетвердой походкой побрела прочь. По скверу пронесся сильный порыв ветра. Газовые фонари замигали и вспыхнули синим светом, а голые деревья замахали во все стороны своими черными, словно железными, ветвями. Задрожав от холода, Дориан вернулся в комнату и закрыл окно.

Он подошел к двери, повернул ключ и отпер ее. На убитого он даже не взглянул. У него было чувство, что сейчас самое главное – не пытаться осознать случившееся. Друг, написавший роковой портрет, причину всех его несчастий, ушел из его жизни. И довольно об этом.

Но тут он вспомнил про лампу. Она была весьма необычная, мавританской работы, из потемневшего серебра с арабесками из вороненой стали и усыпанная крупной бирюзой. Слуга мог заметить ее отсутствие, и тогда возникли бы вопросы. Немного поколебавшись, он все же вернулся и забрал лампу со стола. Пришлось посмотреть на мертвеца. До чего же он неподвижен! Как ужасно белеют его длинные руки! Как будто перед ним лежит страшная восковая фигура.

Заперев дверь, Дориан начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Деревянные ступени скрипели, словно стоная от боли. Несколько раз он останавливался и прислушивался. Нет, все тихо. Это лишь его собственные шаги.

Войдя в библиотеку, он заметил в углу саквояж и пальто. Их нужно куда-то спрятать. Открыв потайной шкаф в стене, где хранилась его собственная одежда для ночных похождений, он убрал туда вещи Бэзила. Потом их легко будет сжечь. После этого достал часы. Было без двадцати минут два.

Дориан сел и задумался. Каждый год – даже почти каждый месяц – в Англии людей вешают за то, что он только что совершил. В воздухе витает безумие, толкающее к убийствам. Наверное, какая-нибудь красная звезда подошла слишком близко к Земле… И все же какие есть против него улики? Бэзил Холлуорд ушел от него в одиннадцать. Никто не видел, как он вернулся. Большинство слуг сейчас живут в Сэлби-Роял. Камердинер лег спать… Париж! Да, именно в Париж уехал Бэзил двенадцатичасовым поездом, как и собирался. При редкостной скрытности художника пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-нибудь подозрения. Месяцы! Он сможет уничтожить все следы гораздо раньше.

Неожиданно ему в голову пришла удачная мысль. Он надел шубу, шляпу и вышел в холл. Но, услышав неспешную, тяжелую поступь полицейского, доносившуюся с мостовой, и увидев в окне свет его фонаря, остановился. Стоял и ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений Дориан отодвинул засов, выскользнул из дома и очень тихо притворил за собой дверь. Потом принялся звонить. Минут через пять появился полуодетый и заспанный камердинер.

– Простите, что пришлось вас разбудить, Фрэнсис, – сказал Дориан, ступив за порог. – Но я забыл ключ. Который теперь час?

– Десять минут третьего, сэр, – ответил камердинер, сонно щурясь на часы.

– Десять минут третьего! Подумать только, как поздно! Разбудите меня утром в девять. У меня есть кое-какие дела.

– Хорошо, сэр.

– Ко мне вечером кто-нибудь заходил?

– Мистер Холлуорд, сэр. Он прождал до одиннадцати и ушел, потому что торопился на поезд.

– Ах как жаль, что мы не повидались! Он ничего не просил передать?

– Нет, сэр, кроме того, что напишет вам из Парижа, если не застанет в клубе.

– Спасибо, Фрэнсис. Не забудьте разбудить меня в девять.

– Да, сэр.

Камердинер зашаркал ночными туфлями, удаляясь по коридору.

Дориан Грей бросил на стол шляпу и шубу, после чего направился в библиотеку. С четверть часа он ходил взад-вперед по комнате, кусая губы и размышляя. Потом снял с полки Синюю книгу и начал ее листать. «Алан Кемпбелл, дом 152 по Хертфорд-стрит, Мейфэр». Да, вот кто ему нужен.