Текст книги "Портрет Дориана Грея"

Автор книги: Оскар Уайлд

Глава XIV

На следующий день в девять утра камердинер вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл шторы. Дориан мирно спал на правом боку, подложив руку под щеку. Он походил на мальчика, уставшего от игры или уроков.

Чтобы разбудить хозяина, камердинеру пришлось дважды дотронуться до его плеча. Когда Дориан открыл глаза, по его губам пробежала легкая улыбка, как будто он еще не до конца стряхнул с себя какой-то приятный сон. На самом же деле сна он не видел. Ночью молодого человека не тревожили ни видения удовольствий, ни сцены страданий. Юность улыбается без всякой причины, и в этом кроется ее несомненное очарование.

Повернувшись и опершись на локоть, Дориан стал мелкими глотками пить шоколад. Нежное ноябрьское солнце лило в комнату свет. За окном голубело небо, в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае.

Мало-помалу события прошедшей ночи пробирались в его сознание, бесшумно оставляя за собой кровавый след, и с ужасающей определенностью сложились в полную картину случившегося. Он зажмурился при воспоминании о пережитом, и на мгновение к нему вернулось такое же странное чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как то, что заставило убить художника, когда тот сидел за столом. Внутри у Дориана все похолодело от злости. Ведь мертвец до сих пор сидит там, да еще при солнечном свете! Как жутко! Для такой страшной картины годится темнота, но никак не ясный день.

Дориан чувствовал, что, если продолжит об этом думать, то заболеет или сойдет с ума. Существуют грехи, прелесть которых не в самом поступке, а в воспоминании о нем, и необъяснимые восторги, которые льстят нашей гордости больше, чем страсть, даря сознанию яркое ощущение радости – причем гораздо более яркое, чем то ощущение радости, которое они дают чувствам. Но этот грех к таковым не относился. Его следовало выбросить из памяти, усыпить на поле маков, задушить, пока он сам не задушил того, кто его совершил.

Когда пробило половину десятого, Дориан провел рукою по лбу, торопливо поднялся и оделся с исключительной тщательностью, особое внимание уделив выбору галстука с подходящей булавкой и не один раз переменив перстни. Он долго сидел за завтраком, пробовал разные блюда, беседовал с камердинером о новых ливреях, которые подумывал заказать для прислуги в Сэлби, и просматривал почту. Некоторые из писем вызывали у него улыбку. Три наводили тоску. Одно он перечел несколько раз, а потом разорвал со слегка раздраженным видом. «Какая ужасная вещь эта женская память!», как сказал однажды лорд Генри.

После чашечки черного кофе он неторопливо вытер салфеткой губы, жестом попросил камердинера подождать и, сев за стол, написал два письма. Одно положил в карман, а другое передал камердинеру.

– Доставьте это в дом 152 по Хертфорд-стрит, Фрэнсис. Если мистер Кемпбелл сейчас не в Лондоне, узнайте, где он.

Оставшись в одиночестве, он закурил папиросу и начал набрасывать на листке бумаги сначала цветы, потом архитектурные фрагменты и лица людей. Вдруг он заметил, что каждое нарисованное лицо удивительным образом напоминает Бэзила Холлуорда. Он нахмурился и, поднявшись, подошел к книжному шкафу, откуда вынул первый попавшийся том. Он твердо решил не думать о случившемся, пока в том не возникнет крайней нужды.

Затем Дориан прилег на диван и прочел название книги. Это были «Эмали и камеи» Готье, издание Шарпантье на японской бумаге с гравюрами Жакмара[125]125
  Жервэ Шарпантье (1805–1871) – французский издатель и книготорговец. Жюль Фердинан Жакмар (1837–1880) – французский гравер и иллюстратор.


[Закрыть]. Переплет из лимонно-зеленой кожи был украшен тиснением: золотая решетка с пунктирным рисунком гранатов. Книгу эту ему подарил Адриан Синглтон. Листая страницы, он наткнулся на стихотворение о руке Ласнера[126]126
  Пьер-Франсуа Ласнер (1803–1836) – французский поэт, вор и убийца. Казнен на гильотине. Мумифицированная кисть Ласнера хранилась в частной коллекции, где ее видел Готье.


[Закрыть], холодной желтой кисти du supplice encore mal lavée[127]127
  С которой еще не смыты следы страданий (фр.).


[Закрыть], покрытой рыжим пушком, с doigts de faune[128]128
  Пальцами фавна (фр.).


[Закрыть]. Дориан бросил взгляд на свои белые тонкие пальцы и, невольно содрогнувшись, принялся листать дальше, пока не дошел до прелестных строф о Венеции:

 
Сквозь хроматический дурман
Всплывает из лазурной сферы
Жемчужно-розоватый стан
Адриатической Венеры.
 
 
Встают литые купола
В обводах музыкальных линий,
И каждая из них кругла,
Как дышащая грудь богини.
 
 
Причаливаем. У столба
Канаты скользкие ветвятся.
Я вижу мраморного льва
И розовый фасад палаццо[129]129
  Отрывок из стихотворения Т. Готье «Лагуны» (1849). Пер. В. Портнова.


[Закрыть].
 

Какие изумительные стихи! Читая их, ты как будто плывешь по зеленым водам этого розовато-жемчужного города в черной гондоле с серебряным форштевнем и развевающимися на ветру занавесками. Сами строки напоминали ему прямые бирюзовые линии на воде позади гондолы, когда идешь на ней в сторону Лидо[130]130
  Лидо (итал. Lido) – протяженный остров, отделяющий Венецианскую лагуну от Адриатического моря, знаменит своими пляжами с отелями и ресторанами.


[Закрыть]. Эти неожиданные вспышки красок были похожи на сияние опалово-радужного оперения на шейке птиц, порхающих вокруг высокой и похожей на пчелиные соты кампанилы или прохаживающихся с величавой грацией по сумеречным, пыльным аркадам.

Откинув голову и полузакрыв глаза, он снова и снова повторял:

 
Я вижу мраморного льва
И розовый фасад палаццо.
 

Вся Венеция жила в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная там, и чудесная любовь, толкавшая его на безумные и прекрасные сумасбродства. Романтику можно найти в любом месте. Но в Венеции, как и в Оксфорде, романтика служит фоном, а для человека поистине романтического фон – это всё или почти всё. Тогда в Венеции он некоторое время провел с Бэзилом, и тот сходил с ума по Тинторетто. Бедный Бэзил! Какая его постигла ужасная смерть!

Дориан вздохнул и вновь принялся за книгу, пытаясь об этом забыть. Он читал про ласточек, которые летают туда-сюда через дверной проем маленького кафе в Смирне. Там сидят хаджи, перебирая свои янтарные четки, а купцы в тюрбанах курят длинные кальяны с кисточками и чинно беседуют[131]131
  Отсылка к стихотворению Теофиля Готье «Что говорят ласточки (Осенняя песня)» (1859).


[Закрыть]. Он читал про Обелиск на площади Согласия[132]132
  Стихотворение Теофиля Готье «Луксорский обелиск» (1851).


[Закрыть], роняющий горькие гранитные слезы в одинокой, лишенной солнца ссылке и мечтающий вернуться к опаленному жарой Нилу и лотосам, к сфинксам, розово-красным ибисам, белым ястребам с золочеными когтями и крокодилам с берилловыми глазками, ползающим в испарениях зеленого ила. Он размышлял над стихами, которые, извлекая музыку из зацелованного мрамора, повествуют об удивительной статуе, подобной, по мысли Готье, голосу контральто, о monstre charmant[133]133
  Очаровательное чудовище (фр.).


[Закрыть], спящем на ложе в порфировом зале Лувра[134]134
  Стихотворение Теофиля Готье «Контральто» (1852), в котором описывается статуя спящего гермафродита.


[Закрыть]. Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Он разволновался, поддавшись приступу охватившего его ужаса. Что, если Алана Кемпбелла сейчас нет в Англии? Может статься, до его возвращения придется еще долго ждать. А вдруг он и вовсе откажется прийти? Что делать тогда? Между тем дорога́ каждая минута! Когда-то, лет пять назад, они были закадычными друзьями, почти неразлучными. Потом их дружба резко оборвалась. Теперь при встрече в обществе только Дориан Грей улыбается Алану, тот же никогда не отвечает ему улыбкой.

Алан Кемпбелл был исключительно одаренным молодым человеком, хотя совершенно не разбирался в изобразительных искусствах. Некоторому пониманию красоты поэзии он был всецело обязан Дориану. Более всего его ум был занят наукой. В Кембридже он почти все время проводил в лаборатории и блестяще закончил курс естественных наук. Он до сих пор увлекался химией и даже оборудовал дома собственную лабораторию, где обыкновенно запирался на целый день, к крайнему недовольству матушки, желавшей видеть сына членом парламента и смутно подозревавшей, что химик – это тот, кто делает лекарства по аптечному рецепту. Кроме того, Алан Кемпбелл был еще и прекрасным музыкантом: он играл на скрипке и на рояле лучше многих любителей. Именно музыка сблизила их с Дорианом – музыка и еще то невыразимое обаяние, которое умел пускать в ход Дориан, когда ему этого хотелось, а частенько и просто бессознательно. Они встретились на вечере у леди Беркшир, когда там играл Рубинштейн[135]135
  Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894) – русский композитор, пианист, дирижер, музыкальный педагог, с успехом концертировал во многих странах Европы.


[Закрыть]. Впоследствии их всегда видели вместе в Опере и везде, где исполнялась хорошая музыка. Столь тесное дружеское общение продолжалось полтора года. Кемпбелла всегда можно было найти либо в поместье Сэлби-Роял, либо в доме на Гроувенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей олицетворял все, что в жизни есть чудесного и захватывающего. Никто не знал, произошла ли между ними ссора, но неожиданно люди стали замечать, что при встрече они едва разговаривают друг с другом и что Кемпбелл всегда уходит рано из любого дома, если среди гостей присутствует Дориан Грей. Алан к тому же сильно изменился и временами был подвержен приступам странной меланхолии. Казалось, ему перестала нравиться музыка, и сам он больше никогда не играл, а если его спрашивали, то он объяснял, будто так погружен в научные изыскания, что у него совершенно нет времени репетировать. И это, без сомнения, было правдой. С каждым днем он все больше увлекался биологией, его имя раз или два появлялось в научных журналах в связи с некими любопытными экспериментами.

Этого-то человека и ждал Дориан Грей, ежесекундно поглядывая на часы. Минуты шли, волнение Дориана росло. В конце концов он встал и начал мерить комнату широкими шагами, напоминая запертое в клетке прекрасное животное. Шаги его были бесшумны, руки странно холодны.

Напряженное ожидание становилось невыносимым. Ему казалось, что Время едва передвигает свои налитые свинцом ноги, а чудовищные ветры сметают его к изрезанному краю какой-то черной расщелины. Он хорошо знал, что его там ждет, прямо-таки видел это, и тер влажными руками пылающие веки, словно, вдавливая глазные яблоки глубоко в глазницы, хотел лишить свой мозг способности воспринимать увиденное. Однако ничего не помогало. У мозга была своя пища, а воображение, принявшее от ужаса фантастические формы, болезненно искаженные и исковерканные, плясало, подобно безобразной марионетке в балагане, ухмыляясь сквозь сменяющиеся маски. И вдруг Дориан понял, что Время остановилось. Да, это слепое, едва дышащее существо больше не ползло, и жуткие мысли, не опасаясь более мертвого Времени, ловко выскочили вперед и, вытащив из могилы омерзительное будущее, показывали его Дориану. Он впился в него взглядом и окаменел от ужаса.

Наконец дверь открылась, и вошел слуга. На него обратился остекленевший взгляд Дориана.

– Мистер Кемпбелл, сэр, – объявил слуга.

Вздох облегчения сорвался с пересохших губ Дориана Грея, его щеки вновь покрылись румянцем.

– Сейчас же просите его, Фрэнсис.

Дориан опять был самим собой. Приступ трусости миновал.

Слуга с поклоном удалился, и через несколько мгновений в комнату вошел Алан Кемпбелл. Он был очень мрачен и бледен. Его бледность подчеркивалась черными как уголь волосами и темными бровями.

– Алан, как мило с твоей стороны! Спасибо, что пришел!

– Я думал, что больше никогда не переступлю порог твоего дома, Грей. Но ты написал, что речь идет о жизни и смерти.

Голос звучал резко и холодно. Кемпбелл произносил слова медленно, с расстановкой. В пристальном, испытующем взгляде, обращенном на Дориана, читалось презрение. Руки он держал в карманах каракулевой шубы и, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

– Да, о жизни и смерти, Алан. И касается это не одного человека. Присядь.

Кемпбелл опустился на стул у стола, Дориан сел напротив. Глаза их встретились. В глазах Дориана читалась бесконечная жалость. Он знал: то, что он собирается сделать, ужасно.

После напряженной паузы он наклонился через стол и заговорил очень тихо, наблюдая за впечатлением, которое каждое слово произведет на человека, которого он позвал к себе.

– Алан, в запертой комнате наверху – в комнате, куда никто, кроме меня, не имеет доступа, – сидит за столом мертвый человек. Он умер десять часов назад. Не дергайся и не смотри на меня так. Кто он такой, почему и каким образом он умер, тебя не касается. Ты должен сделать следующее…

– Замолчи, Грей. Дальше я ничего не хочу знать. Правду ты говоришь или лжешь, мне все равно. Я категорически отказываюсь иметь хоть какое-то отношение к твоей жизни. Оставь при себе свои ужасные секреты. Мне они больше неинтересны.

– Они смогут тебя заинтересовать, Алан. Особенно этот. Мне ужасно тебя жаль. Но ничего не поделаешь. Ты единственный человек, который может меня спасти, и я вынужден с тобой поделиться. У меня нет выбора. Алан, ты ученый. Знаешь химию и много чего еще. Проводишь опыты. Тебе надо уничтожить то, что сидит там, наверху, уничтожить полностью, без остатка. Никто не видел, как этот человек входил в мой дом. В эту минуту он должен быть в Париже. Никто не хватится о нем в ближайшие несколько месяцев. Когда же начнутся поиски, у меня не должно быть никаких следов. Тебе, Алан, предстоит превратить его и все его вещи в горстку пепла, которую я развею по ветру.

– Ты сошел с ума, Дориан.

– Ага! Я все ждал, когда же ты назовешь меня по имени.

– Говорю тебе, ты сошел с ума! Сошел с ума, если думаешь, что я пошевелю хоть одним пальцем, чтобы тебе помочь. Сошел с ума, если делаешь мне это чудовищное признание. Что бы там ни произошло, я не имею к этому отношения. Неужели ты считаешь, что ради тебя я опорочу свое доброе имя? Что мне до твоих дьявольских дел?

– Это было самоубийство, Алан.

– Я рад. Но кто довел его до самоубийства? Полагаю, не кто иной, как ты.

– Ты все еще отказываешься сделать это для меня?

– Конечно, отказываюсь. Я не желаю иметь с этой историей ничего общего. Меня не волнует, что ты навлечешь на себя бесчестье. Ты вполне его заслуживаешь. И я не стану тебя жалеть, когда ты будешь опозорен, публично опозорен. Как ты смеешь просить меня о помощи – именно меня! – и впутывать в этот кошмар? Мне казалось, ты лучше разбираешься в людях. Наверное, твой друг лорд Генри Уоттон не сумел научить тебя психологии, хотя многому другому, похоже, научил. Ничто не заставит меня прийти тебе на помощь. Не к тому ты обратился. Иди к своим друзьям, а меня оставь в покое.

– Алан, это убийство. Я его убил. Ты не представляешь, как я из-за него страдал. Какой бы ни была моя жизнь, он гораздо больше, чем бедняга Генри, повлиял на то, какой она стала или как извратилась. Может, он сделал это ненамеренно, но результат очевиден.

– Убийство! Боже правый, Дориан! Ты дошел до убийства? Я не донесу на тебя. Меня это не касается. Кроме того, тебя наверняка арестуют и без моего участия. Совершая преступление, любой человек обязательно допускает какой-нибудь глупейший промах. Но я не собираюсь иметь к этому отношения.

– Однако придется. Подожди, подожди минуту. Послушай меня, просто послушай, Алан. Я всего лишь прошу тебя провести некий научный эксперимент. Ты же ходишь в больницы и морги, и тебя не беспокоят ужасы, которые ты там творишь. Если в какой-нибудь жуткой прозекторской или в зловонной лаборатории тебе доведется увидеть такого человека на свинцовом столе с выдолбленными красными желобами для стока крови, ты воспримешь его всего лишь как подходящий объект для исследования. Ты и глазом не моргнешь. И не подумаешь, что поступаешь дурно. Наоборот, ты, скорее всего, решишь, что приносишь пользу человечеству, вносишь свой вклад в мировую копилку знаний, удовлетворяешь свою научную любознательность или что-нибудь подобное. Я хочу, чтобы ты совершил то, что уже не раз проделывал раньше. Право же, уничтожение тела – работа наверняка куда менее ужасная, чем твои обычные занятия. Не забудь, это единственная улика против меня. Если его обнаружат, я пропал. А его непременно обнаружат, если ты мне не поможешь.

– Я не имею ни малейшего желания тебе помогать. Ты, похоже, об этом забыл. Просто мне все это безразлично. И то, что здесь произошло, меня совершенно не касается.

– Алан, я тебя умоляю! Подумай, в какое положение я попал. В ожидании тебя я от страха чуть не лишился чувств. Когда-нибудь ты тоже можешь испытать страх. Но нет! Не думай об этом. Взгляни на дело с чисто научной точки зрения. Ты же не спрашиваешь, откуда взялись мертвецы, на которых ты проводишь свои опыты. И сейчас не спрашивай. Я и без того сказал тебе слишком много. Умоляю тебя, сделай это! Ведь мы были когда-то друзьями, Алан.

– Не напоминай мне, Дориан. Прошлое умерло.

– То, что умерло, иногда отказывается исчезать. Тот человек наверху никуда не делся. Он сидит за столом, склонив голову и вытянув руки. Алан! Алан! Если ты не поможешь, я погиб! Ведь они же повесят меня, Алан! Неужели ты не понимаешь? Меня повесят за то, что я совершил!

– Нет смысла продолжать эти препирательства. Я решительно отказываюсь тебе помогать. С твоей стороны было безумием обратиться ко мне.

– Так ты не поможешь?

– Нет.

– Умоляю, Алан!

– Это бесполезно.

В глазах Дориана Грея вновь промелькнула жалость. Он протянул руку, взял листок бумаги и что-то написал. Потом дважды перечел, сложил и подтолкнул листок через стол к Алану. После чего встал и отошел к окну.

Кемпбелл с удивлением посмотрел на Дориана, взял бумагу и развернул. Когда он прочел написанное, лицо его покрыла мертвенная бледность. В приступе дурноты он откинулся на спинку стула. Ему показалось, что сердце заколотилось в какой-то звенящей пустоте и готово вот-вот разорваться.

Две или три минуты стояла ужасная тишина. Затем Дориан повернулся, подошел к Алану и встал сзади, положив руку ему на плечо.

– Мне тебя очень жаль, Алан, – проговорил он. – Но ты не оставил мне выбора. Письмо написано. Вот оно. Ты сам видишь адрес. Если ты не станешь мне помогать, я буду вынужден его отправить. И я обязательно его отправлю. Ты прекрасно знаешь, к чему это приведет. Но ты мне поможешь. Теперь отказаться не получится. Я пытался пощадить тебя – справедливости ради, ты должен это признать. Ты говорил со мной грубо, резко и оскорбительно. Ты вел себя так, как ни один человек не осмеливался вести себя со мной – по крайней мере, из ныне живущих. Я все стерпел. А теперь условия диктую я.

Кемпбелл закрыл лицо руками и содрогнулся.

– Да, теперь моя очередь диктовать условия, Алан. И ты знаешь, каковы они. Все очень просто. Ну же, не вгоняй себя в горячку. Дело должно быть сделано. Прими это как неизбежность и начинай.

С губ Кемпбелла сорвался стон, он весь затрясся. Ему казалось, что тиканье часов на каминной полке делит Время на отдельные атомы и каждый несет агонию, которую он не выдержит. У него возникло ощущение, будто железный обруч медленно сжимается вокруг головы, как если бы грозивший ему позор уже обрушился на него. Рука, лежавшая на плече, казалась тяжелее свинца. Просто невыносимо! Она вот-вот раздавит его!

– Послушай, Алан, ты должен решиться.

– Не могу, – машинально ответил он, будто его слова могли что-то изменить.

– Ты должен. У тебя нет выбора. Поторопись.

Еще секунду Алан колебался.

– В комнате наверху есть камин?

– Да, газовый, с асбестом.

– Мне надо пойти домой и взять кое-что из лаборатории.

– Нет, Алан, я не выпущу тебя из дома. Составь список всего необходимого, мой слуга возьмет кеб и привезет это.

Кемпбелл быстро набросал несколько строк, промокнул их и на конверте написал имя своего помощника. Дориан взял письмо и внимательно его прочел. Затем позвонил и передал письмо пришедшему камердинеру с распоряжением возвратиться как можно скорее с необходимыми вещами.

Когда входная дверь захлопнулась, Кемпбелл нервно вздрогнул и, встав со стула, подошел к камину. Он дрожал, как в лихорадке. Минут двадцать оба молчали. По комнате с жужжанием летала муха, и тиканье часов было похоже на стук молотка.

Когда пробило час, Кемпбелл обернулся и посмотрел на Дориана Грея. У того в глазах стояли слезы. Что-то в чистоте и изысканности этого печального лица вызвало ярость Кемпбелла.

– Ты омерзителен, совершенно омерзителен! – тихо сказал он.

– Прекрати, Алан. Ты спас мне жизнь, – ответил Дориан.

– Спас тебе жизнь? Господи! Да что это за жизнь! Ты переходил от одного бесчестья к другому и наконец дошел до преступления. Совершая то, что я собираюсь сделать, вернее что ты заставляешь меня сделать, я вовсе не думаю о твоей жизни.

– Ах, Алан, – со вздохом пробормотал Дориан Грей, – если бы у тебя была ко мне хоть тысячная доля той жалости, которую я питаю к тебе.

С этими словами он отвернулся и стал смотреть в сад. Кемпбелл ничего не ответил.

Минут через десять раздался стук в дверь, и в комнату вошел слуга, держа в руках большой ящик красного дерева с химическими препаратами, крупный моток стально-платиновой проволоки и два железных зажима весьма странного вида.

– Оставить это здесь, сэр? – спросил он у Кемпбелла.

– Да, – ответил Дориан Грей. – И боюсь, Фрэнсис, у меня для вас есть еще одно поручение. Как зовут того человека в Ричмонде, который поставляет в Сэлби орхидеи?

– Харден, сэр.

– Да… Харден. Так вот, немедленно поезжайте в Ричмонд, встретьтесь с Харденом лично и скажите ему прислать в два раза больше орхидей, чем я заказывал, и пускай среди них будет как можно меньше белых. Мне не хочется белых орхидей. Сегодня такой погожий день, Фрэнсис, да и Ричмонд – славное местечко, иначе я не стал бы вас утруждать.

– Мне нисколько не трудно, сэр. К которому часу мне следует вернуться?

Дориан взглянул на Кемпбелла.

– Сколько времени займет твой эксперимент, Алан? – спросил он ровным, бесстрастным голосом. Присутствие в комнате третьего человека, казалось, придавало ему мужества.

Нахмурившись, Кемпбелл закусил губу.

– Около пяти часов, – ответил он.

– Значит, у вас будет достаточно времени до половины восьмого, Фрэнсис. Или погодите. Оставьте, во что мне переодеться к ужину, и можете вечером быть свободны. Я не собираюсь ужинать дома, так что вы мне не понадобитесь.

– Благодарю вас, сэр, – сказал камердинер, уходя.

– А теперь, Алан, нам нельзя терять ни минуты. До чего тяжелый ящик! Я его сам понесу. Ты возьми остальное.

Он говорил быстро, повелительным тоном. Кемпбелл чувствовал, как невольно подчиняется Дориану. И они вместе вышли из комнаты.

На верхней площадке, достав из кармана ключ, Дориан повернул его в замке. Но вдруг остановился, и лицо его приняло озабоченное выражение. Он весь передернулся.

– Не уверен, что смогу туда войти, Алан, – прошептал он.

– Мне все равно. В твоем присутствии нет необходимости, – холодно ответил Кемпбелл.

Приоткрыв дверь, Дориан увидел, как в солнечном свете ему ухмыляется лицо на картине. На полу перед портретом лежало сорванное покрывало. Дориан вспомнил, что прошлой ночью он впервые в жизни забыл занавесить роковое полотно, рванулся было вперед, но с дрожью отпрянул.

Что это за отвратительная красная роса, которая, переливаясь, блестит на руке, словно портрет покрылся кровавым потом? Какой ужас! В тот момент она показалась ему даже страшнее, чем молчаливый мертвец, который, как он хорошо знал, сидит, навалившись на стол, и чья уродливая, бесформенная тень на испачканном ковре свидетельствует, что убитый никуда не делся, что он все еще на том самом месте, где его оставил Дориан.

Глубоко вздохнув, Дориан открыл дверь шире и с полузакрытыми глазами, повернув голову в сторону, быстро вошел внутрь, изо всех сил стараясь не глядеть на мертвеца. Затем нагнулся, поднял пурпурно-золотое покрывало и набросил его на картину.

Тут он замер и, боясь обернуться, стал разглядывать замысловатый узор перед собой. Было слышно, как Кемпбелл втащил в комнату тяжелый ящик, железки и все остальное, что требовалось для его страшной работы. Дориан стал вспоминать, не встречались ли когда-нибудь Кемпбелл и Бэзил Холлуорд, а если встречались, то что они думали друг о друге.

– Теперь уходи, – раздался суровый голос у него за спиной.

Дориан повернулся и поспешно вышел, едва успев заметить, что теперь мертвец был прислонен к спинке стула и Кемпбелл вглядывается в его блестящее желтое лицо. Спускаясь вниз, он услышал, как ключ повернулся в замке.

Стрелки часов приближались к восьми, когда Кемпбелл появился в библиотеке. Он был бледен и абсолютно спокоен.

– Я сделал то, о чем ты просил, – сказал он. – Теперь прощай. Больше видеться мы не будем.

– Ты спас меня от гибели, Алан. Я этого не забуду, – просто ответил Дориан.

Как только Кемпбелл ушел, Дориан поднялся наверх. В комнате стоял мерзкий запах азотной кислоты. Но мертвец, сидевший за столом, исчез.