Текст книги "Портрет Дориана Грея"
Автор книги: Оскар Уайлд
Жанры:
Зарубежная классика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
– Где тело? – воскликнул он. – Быстрее! Я должен его увидеть!
– Тело в пустой конюшне на ферме при поместье, сэр. Никто из наших не захотел держать его у себя. Говорят, мертвец приносит несчастье.
– На ферме! Идите сейчас же туда и ждите меня. Скажите конюшему, чтобы привел мне лошадь. Нет, не надо. Я сам пойду на конюшню. Так будет быстрее.
Не прошло и четверти часа, как Дориан Грей уже галопом мчался по длинной аллее. Мимо него призрачной вереницей проносились деревья, странные тени бросались поперек дороги. Один раз, завидев белый столб ворот, кобыла резко свернула в сторону и чуть не сбросила седока. Дориан стеганул ее по шее хлыстом. И лошадь понеслась, точно стрела, рассекая сумеречный воздух. Камни летели из-под копыт.
Наконец он доскакал до фермы. По двору слонялись двое рабочих. Одному из них, спрыгнув с лошади, Дориан бросил поводья. В самой дальней конюшне мерцал свет. Что-то подсказало ему, что тело там. Он поспешил к дверям и взялся за засов.
Тут он на мгновение остановился, понимая, что сейчас сделает открытие, которое либо спасет, либо погубит его жизнь. И, распахнув дверь, вошел.
На груде мешков в дальнем конце конюшни лежало тело человека в рубахе из грубой ткани и в синих штанах. На лицо был положен пестрый платок. Рядом, потрескивая, горела толстая свеча, воткнутая в бутылку.
Дориан Грей содрогнулся. Он понимал, что не сможет своею рукой снять платок, и подозвал к себе одного из работников фермы.
– Снимите это с лица. Я хочу на него посмотреть, – приказал он, ухватившись за косяк, чтобы не упасть.
Когда работник сделал, что велели, Дориан шагнул вперед. С его губ сорвался радостный крик. Человек, застреленный в ольшанике, был Джеймс Вейн.
Несколько минут Дориан стоял и смотрел на мертвеца. На обратном пути его глаза наполнились слезами. Больше ему ничто не угрожало.
Глава XIX
– Зачем ты твердишь мне, что хочешь стать хорошим? – воскликнул лорд Генри, окуная белые пальцы в медную чашу с розовой водой. – Ты и так идеален. Прошу тебя, не меняйся.
Дориан Грей покачал головой:
– Нет, Гарри, я в своей жизни совершил слишком много ужасных поступков. И больше не хочу. Вчера я начал добродетельную жизнь.
– Где же ты был вчера?
– За городом, Гарри. Остановился в одиночестве на небольшом постоялом дворе.
– Мой милый мальчик! – улыбнулся лорд Генри. – В деревне любой начинает вести добродетельную жизнь. Там нет искушений. Поэтому люди, живущие за городом, абсолютно нецивилизованны. Цивилизованность не так-то легко обрести. Для этого есть два способа. Один – приобщиться к культуре, и второй – к разврату. Но как культура, так и разврат недоступны деревенским жителям, вот они и закоснели в своей добродетели.
– Культура и разврат… – повторил Дориан. – Мне ведомо и то, и другое. Как страшно осознавать, что они всегда идут бок о бок. Ибо у меня есть новый идеал, Гарри. Я собираюсь измениться. Думаю, я уже изменился.
– Ты еще не сказал мне, в чем состоял твой добродетельный поступок. Или он был не один? – спросил собеседник Дориана, положив себе на тарелку небольшую красную пирамидку очищенной от семян клубники и припорошив ее белым сахаром через перфорированную ложечку в форме раковины.
– Тебе, Гарри, я расскажу, хотя такое расскажешь не каждому. Я пожалел одну девушку. Звучит самонадеянно, но ты поймешь, о чем я говорю. Она была очень красивая и удивительно похожа на Сибил Вейн. Наверное, именно это меня в ней привлекло прежде всего. Ты ведь помнишь Сибил? Как давно это было! Так вот, Хетти, конечно, не нашего круга. Просто деревенская девушка. Но я ее любил. Да, не сомневаюсь, что любил. В этом мае, чудесном для нас обоих, я убегал к ней два или три раза в неделю. Вчера она встречала меня в маленьком саду. Лепестки яблоневых цветов сыпались ей на волосы, и она смеялась. Между нами было договорено, что сегодня на заре мы вместе уедем. И вдруг я понял, что нет, я оставлю ее таким же цветком, как встретил.
– Думаю, новизна этого настроения доставила тебе настоящее удовольствие, Дориан, – прервал его лорд Генри. – Но я могу закончить за тебя этот идиллический рассказ. Ты дал девушке хороший совет и разбил ей сердце. С этого началось твое преображение.
– Гарри, ты просто несносен! Как можно говорить такие ужасные вещи! Сердце Хетти вовсе не разбито. Она, конечно, поплакала, как без этого? Но она не обесчещена. Она может жить, как Пердита в саду, где растут мята и ноготки.
– И плакать о неверном Флоризеле[149]149
Пердита (Утрата) и Флоризель – персонажи «Зимней сказки» Шекспира (1611).
[Закрыть], – со смехом подхватил лорд Генри, откинувшись на спинку кресла. – Дорогой мой Дориан, как много в тебе удивительной детской наивности! Ты думаешь, что девушка будет вполне довольна, когда встретит кого-нибудь своего круга? Наверное, она со временем выйдет замуж за неотесанного извозчика или весельчака-пахаря, но встреча с тобой и ваша любовь заставят ее презирать мужа и все равно сделают несчастной. С нравственной точки зрения я не могу сказать, что меня впечатлила твоя самоотверженность. Плоховато даже для начала. Кроме того, откуда ты знаешь, что Хетти в эту минуту не плавает, как Офелия, в какой-нибудь мельничной запруде среди водяных лилий под светом звезд?
– Это невыносимо, Гарри! Ты надо всем насмехаешься, а потом пророчишь ужасную трагедию. Я уже жалею, что с тобой поделился. Мне безразличны твои слова. Я знаю, что поступил правильно. Бедняжка Хетти! Когда сегодня утром я проезжал мимо фермы, в окне мелькнуло ее лицо, бледное, точно жасминовый цвет. Не будем больше об этом говорить, и не пытайся уверить меня, что первое доброе дело, которое я совершил за многие годы, и первая пусть небольшая жертва, которую принес, на самом деле почти неотличимы от греха. Я хочу стать лучше. И я буду лучше. Расскажи мне о себе. Что происходит в городе? Давно я не наведывался в клуб.
– Все до сих пор обсуждают исчезновение бедняги Бэзила.
– Мне кажется, им могло бы уже и наскучить, – сказал Дориан, налив себе вина и слегка нахмурившись.
– Дорогой мой мальчик, эта тема в ходу всего полтора месяца, а умственных усилий нашему обществу хватает лишь на одну тему в три месяца. Однако в последнее время ему везет. Можно обсудить мой развод и самоубийство Алана Кемпбелла. Теперь еще добавилось таинственное исчезновение художника. Скотленд-Ярд продолжает настаивать, что человек в сером пальто, уехавший полночным поездом девятого ноября, был бедный Бэзил, а французская полиция заявляет, что в Париж он никогда не приезжал. Полагаю, недельки через две нам сообщат, что Бэзила видели в Сан-Франциско. Странное дело, не правда ли? Стоит кому-то пропасть, как тотчас же возникает слух, будто его видели в Сан-Франциско. Поразительный, должно быть, это город! Обладает привлекательностью того света.
– А что, по-твоему, случилось с Бэзилом? – спросил Дориан, подняв бокал с бургундским и разглядывая вино на свет. Он и сам не понимал, как может так спокойно обсуждать пропажу художника.
– Не имею ни малейшего представления. Если Бэзил вздумал прятаться, то это не мое дело. Если же он мертв, то я не хочу о нем думать. Смерть – единственное, что вселяет в меня ужас. Я ее ненавижу.
– Почему же? – устало спросил молодой человек.
– Потому что в наше время, – ответил лорд Генри, поднеся к носу позолоченный флакон с ароматическим уксусом, – человек в состоянии пережить все, кроме нее. Смерть и вульгарность остаются в девятнадцатом столетии единственными необъясненными фактами. Давай перейдем пить кофе в музыкальную гостиную, Дориан. Ты сыграешь мне Шопена. Тот, с кем сбежала моя жена, изумительно играл Шопена. Бедняжка Виктория! Мне она всегда была симпатична. Дома без нее пусто. Конечно, семейная жизнь – это не более, чем привычка, причем плохая привычка. Но человеку свойственно сожалеть об утрате даже самых плохих привычек. Возможно, о них-то как раз сильнее всего. Ибо они составляют весьма важную часть нашей личности.
Дориан ничего не ответил, но встал из-за стола и, перейдя в соседнюю комнату, сел за рояль. Пальцы его принялись блуждать по белым и черным клавишам. Когда принесли кофе, он перестал играть и, взглянув на лорда Генри, спросил:
– Гарри, а тебе никогда не приходило в голову, что Бэзила убили?
Лорд Генри зевнул.
– Бэзил был известный художник, но всегда носил дешевые часы. Кому понадобилось бы его убивать? Ему не хватало ума завести себе врагов. Не спорю, он гениальный художник. Но можно писать как Веласкес и быть редким занудой. Бэзил таким и был. Однажды, впрочем, он пробудил во мне интерес. Много лет назад он признался, что испытывает к тебе чувство безумного обожания и что ты стал главной темой его искусства.
– Мне очень нравился Бэзил, – сказал Дориан с грустными нотками в голосе. – Но разве не поговаривают, что он убит?
– В некоторых газетах так и пишут. Однако мне это предположение представляется маловероятным. Да, я знаю: в Париже есть жуткие места, но Бэзил не тот человек, который мог бы туда пойти. Он не был любопытен. И это его главный недостаток.
– А что бы ты сказал, Гарри, если бы я заявил, что убил Бэзила? – спросил молодой человек и пристально посмотрел на своего собеседника.
– Сказал бы, друг мой, что ты пытаешься играть несвойственную тебе роль. Всякое преступление вульгарно, а всякая вульгарность преступна. Ты не способен, Дориан, совершить преступление. Прости, если я своими словами задел твое тщеславие, но, поверь мне, это правда. Преступление – удел исключительно низших классов. Я не осуждаю их ни в малейшей степени. Вероятно, преступление для них – то же, что для нас искусство, просто способ проникнуться необычными ощущениями.
– Способ проникнуться ощущениями? Тогда ты, наверное, думаешь, что человек, однажды совершивший убийство, скорее всего, станет убивать снова? Только не говори, что я прав.
– Ах, все, к чему часто прибегаешь, становится удовольствием, – засмеялся лорд Генри. – Это одна из важнейших тайн жизни. Впрочем, я полагаю, что убийство всегда ошибка. Никогда не следует делать того, о чем нельзя побеседовать после ужина. Но оставим беднягу Бэзила. Хотелось бы мне поверить, что он и вправду нашел столь романтический конец, как ты предполагаешь, но не могу. Скорее всего, он свалился с омнибуса в Сену, а кондуктору удалось замять дело. Да, думаю, таков был его конец. Прямо вижу, как он лежит на спине в мутно-зеленой воде, а над ним проплывают груженые баржи, и длинные водоросли вплетаются ему в волосы. Знаешь, мне кажется, он больше не создал бы гениальных вещей. За последние десять лет его работы стали гораздо слабее.
Дориан глубоко вздохнул, а лорд Генри прошел в другой конец гостиной и начал гладить по голове диковинного яванского попугая, крупную птицу с серыми крыльями, розовым хохолком и хвостом. Попугай сидел, удерживая равновесие, на бамбуковой жердочке. Как только тонкие пальцы лорда Генри дотронулись до него, белые сморщенные веки в чешуйках опустились на черные стеклянные глаза и попугай принялся раскачиваться туда-сюда.
– Да, – продолжал лорд Генри, повернувшись к Дориану и вынув из кармана платок, – его живопись стала намного слабее. На мой взгляд, в ней что-то пропало. Исчез идеал. Когда вы с ним перестали быть большими друзьями, он перестал быть большим художником. Что отдалило вас друг от друга? Вероятно, он тебе наскучил. Если так, то он тебе этого не простил. Такой уж обычай у занудных людей. Кстати, что случилось с тем прекрасным портретом, который он с тебя написал? Не помню, чтобы я его видел после того, как он был закончен. Ах да, кажется, несколько лет назад ты говорил, что отослал его в Сэлби и его не то потеряли, не то украли по дороге. Ты так его и не нашел? Какая жалость! Вот это был настоящий шедевр! Помню, я хотел его купить. И теперь очень жалею, что не получилось! Он принадлежал лучшему периоду творчества Бэзила. Потом его работы превратились в странную смесь плохой живописи и добрых намерений, что всегда обеспечивает автору звание типичного представителя британской художественной школы. Ты подавал в газеты объявления о пропаже? Это следовало сделать.
– Не помню, – ответил Дориан. – Наверное, подавал. Однако мне портрет никогда не нравился, и я жалею, что позировал Бэзилу. Даже воспоминания о нем мне неприятны. Зачем ты про него заговорил? Он навевал мне удивительные строки из какой-то пьесы… кажется, из «Гамлета»… Дай-ка вспомню:
Да, именно так я его воспринимал.
Лорд Генри усмехнулся.
– Если человек относится к жизни как к искусству, то он мыслит сердцем, а не рассудком, – ответил он, опускаясь в кресло.
Дориан Грей покачал головой и взял на рояле несколько тихих аккордов.
– «Иль, может, ты, как живопись печали, – повторил он, – лик без души?»
Его старший товарищ, откинувшись в кресле, глядел на него из-под полуопущенных век.
– Между прочим, Дориан, – после паузы произнес он, – «какая польза человеку, если он приобретает весь мир, – как там дальше? – а душе своей повредит?»[151]151
Мф. 16:26.
[Закрыть]
Музыка резко оборвалась. Дориан вздрогнул и в упор посмотрел на друга.
– Почему ты задаешь мне такой вопрос, Гарри?
– Дорогой мой, – ответил лорд Генри, удивленно вскинув брови, – я спросил тебя, потому что полагал, что ты можешь дать мне ответ, только и всего. В воскресенье я шел через парк и неподалеку от Мраморной арки заметил небольшую толпу оборванцев, которые внимали очередному уличному проповеднику. Проходя мимо, я услышал, как он выкрикивает этот вопрос собравшимся. Сцена показалась мне весьма театральной. Лондон славится подобными эффектами. Дождливый воскресный день, нечесаный христианский проповедник в макинтоше, кольцо нездоровых, бледных лиц под ломаной крышей из мокрых зонтов и удивительная фраза, вырвавшаяся из его уст истерическим воплем, – все это было по-своему очень недурно и даже впечатляюще. Я хотел было сказать сему пророку, что у искусства есть душа, а у человека нет. Однако, боюсь, он не понял бы.
– Не надо, Гарри. Душа – это страшная реальность. Ее можно купить, продать, проиграть. Ее можно отравить или довести до совершенства. Она есть в каждом из нас. Я точно знаю.
– Ты абсолютно в этом уверен, Дориан?
– Да, абсолютно.
– В таком случае ты, должно быть, подвержен иллюзиям. То, в чем человек абсолютно уверен, никогда не бывает правдой. Отсюда обреченность веры и урок, который преподает нам любовь. Но как ты мрачен! Не будь же столь серьезным. Какое нам с тобою дело до суеверий нынешнего века? Нет, мы больше не верим в существование души. Сыграй мне что-нибудь. Сыграй ноктюрн, Дориан, и между делом тихонько поведай мне, как тебе удалось сохранить молодость. Тут должен быть секрет. Я старше тебя всего на десять лет, однако кожа моя пожелтела, я изможден и покрыт морщинами. А ты поистине прекрасен, Дориан. И сегодня как-то особенно очарователен. Я вспоминаю тот день, когда увидел тебя впервые. Ты был весьма дерзок, но вместе с тем очень застенчив и совершенно неотразим. С тех пор ты, конечно, изменился, но не внешне. Как бы мне хотелось узнать твой секрет! Чтобы вернуть молодость, я готов пойти на что угодно, за исключением занятий гимнастикой, ранних вставаний и добропорядочной жизни. Юность! С нею ничто не сравнится! А все разговоры о юношеском неведении абсурдны. Сейчас я прислушиваюсь к мнению исключительно тех, кто намного моложе меня. Они, похоже, ушли далеко вперед, и жизнь открывает им все новые чудеса. Что до людей пожилых, я им всегда возражаю. Здесь дело принципа. Спросишь их мнение о вчерашнем происшествии, и они с важностью сообщат тебе, что об этом думали году в 1820-м, когда носили высокие галстуки, верили во все и не знали ничего. Какую чудесную пьеску ты играешь! Интересно, не сочинил ли ее Шопен на Майорке, когда вокруг его виллы стонало море и в окна летели соленые брызги? Эта музыка потрясающе романтична. Какое счастье, что нам было дано единственное искусство, лишенное подражательности! Не останавливайся. Мне сегодня хочется музыки. Буду воображать тебя молодым Аполлоном, а себя – внимающим Марсием[152]152
Марсий – в древнегреческой мифологии фригийский сатир, в совершенстве игравший на авлосе (гобое); согласно легенде, вступил в состязание с Аполлоном, который, одержав победу, велел привязать Марсия к дереву и содрать с живого кожу.
[Закрыть]. У меня есть свои печали, Дориан, – печали, о которых даже тебе ничего не ведомо. Трагедия старости не в том, что ты стар, а в том, что ты молод. Моя искренность иногда поражает меня самого. Ах, Дориан, как же ты счастлив! Какая изысканная у тебя жизнь! Тебе довелось испить сполна из всех источников, наслаждаться соком раздавленных языком виноградин. Ничто от тебя не скрылось. И все это значило для тебя не более, чем звуки музыки. Ты не стал хуже. Ты все такой же.
– Я изменился, Гарри.
– Нет, не изменился. Интересно, какой будет твоя дальнейшая жизнь. Не порти ее самоотверженностью. Сейчас ты идеальный образец, и никакой незавершенности быть не должно. Ты безупречен. И не надо качать головой, ты знаешь, что это так. Кроме того, Дориан, не обманывай себя. Наша воля или намерения не способны управлять жизнью. Жизнь – это вопрос нервных волокон и медленно растущих клеток, в которых таятся мысль и страстные мечтания. Можно ничего не бояться и считать, что тебе все по плечу. Но поверь мне, Дориан, жизнь наша зависит от оттенка падающего в комнату света или тона утреннего неба, от аромата, который тебе когда-то нравился и потому рождает нежные воспоминания, от неожиданно попавшейся на глаза строчки забытого стихотворения или услышанной мелодии музыкальной пьесы, которую ты давно не играл. Об этом где-то писал Браунинг[153]153
Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт и драматург.
[Закрыть]. Но все это дают нам познать наши собственные чувства. Бывают мгновения, когда я вдруг ловлю запах lilas blanc[154]154
Белая сирень (фр.).
[Закрыть] и тут же готов вновь пережить самый удивительный месяц в своей жизни. Я с удовольствием поменялся бы с тобою местами, Дориан. Общество осуждало нас обоих, но тебя оно всегда боготворило. И всегда будет боготворить. Ты тот идеал, который ищет наш век и, кажется, боится, что нашел. Я так рад, что ты никогда ничего не создавал – ни разу не изваял статую, не написал картину, не сотворил ничего вне себя самого! Твоим искусством была жизнь. Ты нашел себя в музыке. Дни твои превратились в сонеты.
Дориан встал из-за рояля и провел рукой по волосам.
– Да, жизнь моя была изумительна, – тихо сказал он, – но больше я не собираюсь так жить, Гарри. И ты не должен говорить мне эти странные вещи. Ты не все обо мне знаешь. Наверное, если бы знал, то отвернулся бы от меня. Смеешься? Не надо смеяться.
– Почему ты перестал играть, Дориан? Сядь и снова сыграй мне ноктюрн. Взгляни на эту огромную луну медового цвета, что висит в сумеречном небе. Она ждет от тебя колдовства, и, если ты заиграешь, она опустится ниже, к земле. Не хочешь? Тогда пойдем в клуб. Очаровательный выдался вечер, и закончить его надо так же. В «Уайте» бывает один молодой человек, жаждущий с тобой познакомиться, – лорд Пул, старший сын Борнмута. Он уже научился завязывать галстук в точности как ты и умолял меня, чтобы я вас свел. Он очень мил и чем-то напоминает мне тебя.
– Надеюсь, он все же другой, – сказал Дориан с печалью в глазах. – Боюсь, я сегодня слишком устал, Гарри. Я не пойду в клуб. Время близится к одиннадцати, а мне хочется лечь пораньше.
– Останься, прошу тебя. Ты никогда еще не играл так прелестно. В твоей манере было что-то необыкновенное. Раньше я никогда не ощущал в твоей игре такой выразительности.
– Это оттого, что я решил стать добродетельным, – ответил Дориан, улыбнувшись. – И я уже немного изменился.
– Но ты не можешь изменить свое отношение ко мне, Дориан, – сказал лорд Генри. – Мы с тобой всегда будем друзьями.
– Однако как-то раз ты дал мне почитать нехорошую книгу. Я тебе этого не прощу. Гарри, обещай, что ты никому ее больше не дашь. Она опасна.
– Мой милый мальчик, ты пустился в морализаторство. Недалек тот час, когда ты примкнешь к новообращенным и ривайвелистам[155]155
Ривайвелизм (англ. revival «возрождение, пробуждение») – движение в протестантизме, возникшее в XVIII веке как реакция на превращение христианства в официальное моральное учение. В первое время ривайвелисты представляли собой стихийные молитвенные группы и кружки по изучению Библии, в которых главная роль отводилась харизматическим лидерам и странствующим проповедникам, призывавшим к возрождению религии в ее непосредственном обращении к конкретному человеку. Обрядовость отходила на второй план или вовсе исключалась.
[Закрыть] и кинешься предостерегать людей от грехов, которые тебе самому наскучили. Впрочем, ты для этого слишком красив. Да и смысла нет. Мы с тобой такие, какие мы есть, и будем такими, какими будем. Что же касается опасных книг, то их просто не бывает. Искусство не может влиять на наши поступки. Оно убивает само желание действовать. Оно не способно ничего породить. Книги, которые считаются бессмертными, – это те, что показывают миру его позорные грехи. Вот и всё. Но не будем обсуждать литературу. Зайди ко мне завтра, Дориан. В одиннадцать я собираюсь покататься верхом. Можем покататься вместе. А потом я отвезу тебя на обед к леди Брэнксом. Она милейшая женщина и хочет посоветоваться с тобой по поводу гобеленов, которые подумывает купить. Приходи непременно. Или, может, пообедаем с нашей маленькой герцогиней? Она жаловалась, что ты совсем пропал. Может, Глэдис тебе наскучила? Я подозревал, что так и будет. Ее острый язычок действует на нервы. Ну, в любом случае приходи в одиннадцать.
– Тебе этого так хочется, Гарри?
– Конечно. Парк сейчас просто чудесен. Такой сирени я не видел с того года, как познакомился с тобой.
– Хорошо. Буду у тебя в одиннадцать, – сказал Дориан. – Доброй ночи, Гарри.
Подойдя к двери, он на мгновение остановился, словно собирался сказать что-то еще. Но после со вздохом вышел.
