Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
2
Нина Федоровна, накинув старый вытертый халат на ночную рубашку, ходила по комнате, приговаривая со знакомыми ворчливыми интонациями в ослабевшем голосе:
– Нет, ну что бы позвонить, предупредить. Я бы хоть обед приготовила. У, бестолковая!
Она поставила перед Ликой, сидевшей у стола, чашку с чаем, принялась строгать бутерброды. Лика, отчаявшись отбиться от бабкиного врожденного стремления накормить всех вокруг, рассеянно крошила кусок хлеба. Нинка повествовала о не вовремя скрутившей ее болезни, о шарлатане-враче, который только и знает, что прописывает дорогущие лекарства, от которых его пациентке делается только хуже, о подлюке-соседке, которая обещалась каждый день приносить хлеб и молоко, сама же забегает дай бог раз в неделю.
– Ты что же, бабуля, была тут совсем одна, без помощи? – испугалась Лика.
И, кажется, впервые за прошедшие годы ощутила едкий стыд – понеслась искать приключений, оставила одну больную, беспомощную старуху, которая когда-то выходила ее и потом возилась с ней все детство.
– Ну почему одна… – развела руками Нинка. – Вот, говорю же, соседка… И Олька, зараза этакая, забегает все-таки иногда. Да я и сама еще о-го-го, ты не смотри…
– А… Андрей? – осторожно спросила Лика.
– Андрюшка-то да, слов нет, помогал мне сильно. Лекарства редкие доставал. Он ведь этим теперь занимается…
– А он… он не живет у тебя больше?
Лика и сама удивилась, почему так напряженно ждала бабкиного ответа. Казалось бы, прошло столько лет, сменилось столько впечатлений. Что ей теперь Андрей? Просто друг юности, человек из прошлого… Остался занозой в памяти, как некогда было с Никитой.
– Хватила… – махнула ладонью Нина Федоровна. – Он, когда еще съехал, почитай, сразу после твоего отъезда. Но плохого о нем сказать не могу, парень хороший. Как в Москву приезжает, всегда зайдет, справится о здоровье, сходит купить чего надо.
– А разве он не в Москве сейчас? – удивилась Лика.
– Да кто ж его знает, – пожала плечами бабка. – В разъездах он вечно, то здесь, то там. Говорил, и за границу катается… Из врачей-то ушел он, теперь лекарства какие-то возит. Там покупает, здесь продает. Время-то сейчас видишь какое, спекулянтов нынче нет, одни бизнесмены. Ну и он что-то вроде этого…
– Понятно, – покивала Лика.
Ну что ж, смешно и нелепо было надеяться, что здесь ничего не изменилось, что Андрей по-прежнему ждет ее в бывшей дедовской комнате, всегда спокойный, веселый, с вечно заготовленной шуткой. Да и она теперь другая, кто знает, как бы они встретились после всех этих лет. Надо будет все-таки пересечься с ним, поблагодарить за помощь старухе. Только не сейчас, когда она чувствует себя такой выпотрошенной, усталой. Когда перед глазами все еще мелькает круговерть этой сумасшедшей прифронтовой жизни.
– Бабуль, ты прости, я пойду лягу, – поднимаясь из-за стола, проговорила Лика.
– Иди, внучечка, иди, родная, – напутствовала ее вслед бабка.
И Лика оказалась в комнате, которая столько раз снилась ей ночами, глянула в окно на раскинувшую в свете фонаря заснеженные ветви липу. Стянула на ходу брюки, сбросила свитер и, почувствовав вдруг разом навалившуюся страшную усталость, растянулась на оказавшейся слишком короткой и узкой кровати.
Удивительно, как переменилось все вокруг за каких-то три года. Словно по прихоти сказочного озорника-волшебника она оказалась заброшена совсем в другую страну, иную эпоху. По телевизору трещали про перестройку, на улицах бушевали разоблачительные митинги, горела над Москвой красно-белая, вся какая-то праздничная на вид реклама кока-колы. Пестрели на улицах джинсы-варенки, надрывались из музыкальных киосков «Pet Shop Boys», щелкали пузырями жвачек группы шумных американских туристов. И в самом воздухе чувствовалось что-то весеннее, революционное. Казалось, старой, затхлой и насквозь пропитанной лицемерием жизни конец, впереди что-то новое, небывалое, никем раньше не виданное. И Лика очертя голову пустилась в этот красочный сумасшедший водоворот. Теперь, когда все, что ранее замалчивалось, пряталось, объявлялось не подходящим для массового читателя, с восторгом выворачивалось наружу, выбранная ею специальность уже не казалась такой никчемной и лживой. И, покончив с военной карьерой, Лика устроилась работать специальным корреспондентом в службу новостей одного из телевизионных каналов. Целыми днями носилась по бушующей Москве вместе с оператором Сашей, влезала в самую гущу митингующей толпы, бесстрашно вмешивалась в уличные потасовки. Напугать ее было теперь не так-то легко, все это казалось детскими шуточками по сравнению с ревущим и грохочущим адом, который составлял ее жизнь последние три года.
Вскоре она привыкла к новому ритму, привыкла вскакивать ни свет ни заря и нестись в Останкино, привыкла лететь по Москве в любую погоду, отыскивая живописные кадры, провоцировать незнакомых людей на откровенные разговоры, сочувственно кивая и в то же время лихорадочно стараясь запомнить все, до мельчайших подробностей, чтобы изложить потом в сенсационном репортаже. Такая жизнь, свободная и независимая, нравилась ей очень.
Телефон зазвонил неожиданно. Лика случайно оказалась дома среди дня. Съемку в последний момент отменили, и она отпросилась на пару часов домой, чтобы вечером вернуться и отправиться вместе с Сашей делать репортаж о приезде в Москву какого-то видного западного политика. Она ввалилась в квартиру, вымокшая под обрушившейся на город майской грозой, замерзшая, едва справилась дрожащими пальцами с пуговицами куртки и сразу же направилась в ванную, влезла под горячий душ. Нинка, кряхтя, пошла к своему врачу-шарлатану, исключительно для того, чтобы потом весь вечер поносить его, болвана, самыми изысканными словами. И, когда в коридоре задребезжал телефон, Лике пришлось выскакивать из ванной голышом, шипя и отплевываясь от мыльной пены. – Алло! – со злостью бросила она в трубку.
– Комиссар на проводе? – отозвался аппарат знакомым низким насмешливым голосом.
И Лика неожиданно почувствовала, как пробежал по голой мокрой спине озноб, задрожали колени, сбилось дыхание. Она до боли сжала пальцами край тумбочки, выговорила осипшим голосом:
– С вами говорит Генеральный штаб…
– Когда вернулась? – спросил Андрей.
– Да уж несколько месяцев, – отозвалась она. – А ты… Ты в Москве?
– Вчера прилетел. И, как видишь, сразу же на ковер к Нине Федоровне, звезде моих очей. Ты не знала, что меня влекут к ней самые глубокие и нежные чувства?
– Метишь мне в дедушки? – хмыкнула Лика.
Ее раздражало, что после стольких лет они почему-то ведут этот никчемный, бессмысленный разговор, упражняются в дешевом остроумии. Ведь это человек, который столько значил для нее. Она так ждала этой встречи, теперь же почему-то подхватила его идиотскую манеру никогда не говорить серьезно.
– Может, увидимся? – коротко спросил вдруг он, словно прочитав ее мысли.
– Да! Да, конечно. У меня как раз есть несколько свободных часов. Или… или ты прямо сейчас занят?
– Как раз прямо сейчас я свободен. Давай через час на старом месте, у ворот твоего бывшего института.
– Давай, – отозвалась она, чувствуя, как бешено колотится в груди.
– Лика, – позвал вдруг он каким-то напряженным голосом.
– Что?
Сердце сжалось и подскочило, забившись в горле.
– Я буду держать в руке журнал «Огонек», чтобы ты меня узнала, – с комической серьезностью заявил он.
– Да пошел ты, – рассмеялась Лика, стараясь подавить всколыхнувшуюся в груди досаду.
Она увидела его еще издали, взглядом выхватила из торопливой московской толпы высокую фигуру. Невольно залюбовалась широкими плечами, спокойной уверенной силой, сквозившей в каждом его движении. Даже издалека чувствовалось во всем его облике что-то монолитное, вечное, единственный оплот душевного равновесия в этом слетевшем с катушек мире. Как она торопилась на эту встречу, как носилась по квартире, скользя мокрыми ногами по старому вытертому линолеуму. Как подпрыгивала у зеркала, неумело стараясь уложить спускавшиеся до плеч темные волосы в модную пышную копну. Придирчиво изучала скудный гардероб, пытаясь найти в нем что-то более женственное, чем неизменные голубые джинсы и белые спортивные кроссовки. Водила по лицу кисточкой, подсмеиваясь над собой: «Наташа Ростова перед первым балом!» Выдумывала удачные фразы для начала разговора.
Как он встретит ее? Обнимет, прижмет к себе, скажет, что скучал? Ведь они не виделись больше трех лет, должен же он чувствовать хоть что-то. Лика вдруг поймала себя на мысли, что где-то это уже было, когда-то она уже испытывала нечто подобное, вихрем кружась по комнате, собираясь на самую важную встречу. Но где, когда и для кого предназначались все эти сборы, вспомнить не могла, точно всю ее память плотным панцирем окутал серый туман… Борясь с ощущение «дежавю», Лика размечталась, как ощутит тепло и силу, исходящие от рук Андрея, как уткнется головой в грудь, вдохнет запах его крепкого, здорового тела. Голова у нее начинала кружиться, и она старалась отрешиться от дурацких мыслей, настроиться на то, что ничего выдающегося не произойдет – встреча старых друзей, и только.
И вот теперь она идет к нему, медленно, осторожно, потому что боится не удержаться и подвернуть ногу в этих дурацких лакированных туфлях на тончайшей шпильке. И пышная блузка из тонкого шелка все время сползает с плеча, и узкая юбка не дает шагу ступить. И чувствует она себя ужасно глупо, словно нарядившаяся на первую дискотеку малолетняя школьница, и все же ждет почему-то, что увидит в его глазах удивление, восхищение и, может быть, чем черт не шутит, любовь?
Андрей увидел ее, узнал, она поняла это по его на мгновение дрогнувшему лицу, чуть потемневшим глазам. Он не двинулся с места, ждал, пока она приблизится сама. И Лика продолжала идти вперед, еще больше смущаясь под его взглядом. Она остановилась напротив, помолчала, не зная, что сказать.
Он почти не изменился, лишь волосы стали короче, а лицо сделалось чуть жестче, взрослее. Сколько ему сейчас? Двадцать девять? Тридцать? Глаза, синие и глубокие, как июньское небо, смотрят на нее как-то странно, словно выжидают, что она скажет, как поведет себя. Но откуда же ей знать, как себя вести, если он молчит? Броситься на шею, зареветь, рассказать, как пусто и одиноко было ей без него, как снился он ей душными кабульскими ночами? Что порой, просыпаясь ночью от звука дальнего взрыва, она мечтала оказаться сейчас в его объятиях и вместе встретить загорающийся над жарким восточным городом багряный рассвет? Проявить такую чудовищную слабость? А что, если он рассмеется, скажет что-нибудь саркастически сочувственное. Скажет, к примеру, что все забывается и время лечит или еще какую-нибудь несусветную чушь в этом роде… Что тогда?
Он наконец нарушил молчание, произнес чуть насмешливо, смерив ее взглядом:
– Ты что это такая нарядная? Я думал, с автоматом наперевес придешь…
Ну вот и все, вопрос подписан и закрыт. Ничему тебя жизнь не учит, романтическая идиотка! Вечно в голове гнездятся какие-то нелепые иллюзии.
Лика сморгнула, изобразила на лице надменную усмешечку:
– А я думала, ты на «Мерседесе» приедешь. Говорят, ты бизнесмен теперь… Что, не накопил деньжат еще?
– Я его в подворотне оставил, чтоб тебе не было завидно.
– Ценю твою заботу. Но мне, знаешь ли, БТР больше по вкусу.
Глаза его погасли, сделались холодными и насмешливыми. Лицо, передернувшееся было при ее появлении, разгладилось. Лика на секунду отвернулась, провела ладонью по лбу, приказывая себе успокоиться. Она ведь не какая-то романтическая барышня, за которой приятно ухаживать, она – свой в доску парень, приятель, друган. И нечего претендовать на роль, которую ей никогда не суждено сыграть. Кончено! Забыли!
Они пошли вниз, в сторону улицы Горького, как раньше, рядом, но не касаясь друг друга. Андрей рассказывал о том, какая напряженная в стране ситуация с лекарствами, как он хочет открыть свою фирму, которая занималась бы поставками новейших препаратов из-за рубежа в российские больницы. Лика слушала с интересом, кивала, задавала вопросы, говорила что-то о себе. И в каждом слове, в каждой проведенной вместе минуте чувствовала фальшь. Все шло неправильно, не так. И это ясно было, и когда шли рядом по улице, и когда сидели в кафе, смеялись, чокались бокалами с вином, и когда Андрей, прощаясь, сажал ее в такси, так и не сделав в ее сторону ни одного мужского жеста и даже не поцеловав на прощание. Но почему-то не было никакой возможности все переиграть, переиначить, разорвать эту окутавшую их атмосферу отчужденности. Все сложилось так, как сложилось, и ничего с этим поделать Лика не могла.
3
Дни проходили за днями, складывались в недели, месяцы. Жизнь мчалась вперед, набирая обороты, и некогда было остановиться, перевести дух, оглядеться по сторонам. И вот уже оказывалось, что страна, в которой ты живешь, называется теперь по-другому, империя, которую строили твои уверенные в своей правоте родители, рухнула в момент, погребя под своими обломками все, что многие годы считалось правильным и честным. И наступила вдруг пугающая тишина, как на затерянном в океане маленьком острове перед надвигающимся цунами. И всё в одночасье обесценилось. И Нинка тащится в сберкассу снять с книжки деньги, копившиеся годами на приданое любимой внученьке, чтобы купить к завтраку финской колбасы салями.
И как-то незаметно и так быстро все это происходит. Еще вчера, казалось, ты вернулась в надежный и упорядоченный мир, где твоей жизни и благополучию ничто не угрожает, а уже сегодня ведешь репортаж с места очередных бандитских разборок. И темные подтеки запекшейся крови на асфальте, и грузно обмякшее у стены дома тело тебя не пугают, а кажутся удачно подобранной картинкой, на фоне которой ты, бодрая и сосредоточенная, будешь рапортовать о случившемся в камеру оператора Саши.
В один из дней Лика вела репортаж от здания суда, где как раз разворачивался процесс над известным вором в законе по кличке Мамонт. У здания толпились журналисты из разных изданий, с центральных телеканалов. На пороге появился бородатый адвокат подсудимого, и газетчики бросились к нему, отталкивая и перекрикивая друг друга. Лика, сделав знак своему оператору, тоже устремилась в толпу, стараясь поднести как можно ближе к адвокату зажатый в руке микрофон. Какой-то мужчина дотронулся в толпе до ее плеча, она обернулась и отпрянула, словно обжегшись о яростный взгляд матерого хищника. – Володя, – улыбнувшись через секунду, протянула она.
Чуть больше стало в волосах седины, смуглое лицо, лишенное здесь, в московской слякоти, привычного бронзового загара, казалось желтоватым, а в целом он стал выглядеть даже лучше, выделялся из толпы непобедимой харизмой героя голливудского боевика, одного из тех, что стали недавно крутить в стихийно образовавшихся видеосалонах. Кажется, она впервые разглядела и поняла, насколько он хорош собой, по-мужски красив. Именно это, видимо, в свое время и привлекло ее к нему, а вовсе не его несгибаемая отвага и отчаянная тигриная храбрость.
Он смотрел на нее все так же цепко и пристально, пряча в уголках тонких губ мефистофельскую усмешку.
– Давно не виделись, – коротко бросил он. – Поговорим, когда закончишь?
– Конечно, – кивнула она. – Думаю, через пару часов…
Желто-оранжевый лист, покружив в воздухе, плавно опустился на аллею. Скользившая по отражавшей высокие облака водной глади утка, встрепенувшись, принялась чистить клювом буро-коричневые перья. Солнечный луч, пробравшийся сквозь золотистые кроны, скользнув по окнам домов на Малой Бронной, заиграл легкими бликами на скуластом лице. Лика смотрела на него, любовалась резкими чертами, темными опасными глазами, четко очерченной линией губ. И удивлялась самой себе. Почему же так спокойно? Не дрогнет ничего внутри, не собьется с нормального ритма сердце. Только легкая, не бередящая душу грусть, светлая и тихая, как этот ясный осенний день, ностальгия. Они остановились у скамейки. У киоска на углу сквера толпились люди: два случайно встретившихся приятеля покупали пиво, лохматая девочка выпрашивала у матери мороженое. Лика влезла с ногами на сиденье, уселась на выгнутую спинку, вынула из кармана сигареты, закурила.
– Шпана! – ухмыльнулся он.
Провел рукой по ее голове, как раньше, когда легко ерошил ее колючие, коротко остриженные волосы. Только теперь ладонь скользнула по гладким темным прядям, образующим модную асимметричную стрижку. Но Лика не повернула головы, не прикоснулась по заведенному у них ритуалу губами к твердой ладони.
– Я видел тебя в новостях, – продолжал он. – Хорошо работаешь. Уверенно. Как взрослая прямо. Умница, дочка!
Лика скривила губы в усмешке:
– Володенька, ну какая я тебе дочка. Ты уже давно лишен родительских прав.
Подумалось почему-то, что они впервые вместе здесь, в Москве. Никогда раньше ей не доводилось быть рядом с ним в родном городе. Может быть, поэтому такое странное у нее ощущение сейчас? Ведь когда-то этот человек казался ей абсолютным властелином, непререкаемым авторитетом, верховным судьей над всем, что она делала в жизни и профессии. Теперь же его покровительственный тон лишь смешит ее, и почему-то совсем неважно, одобрит он ее достижения или нет.
– Я скучаю по тебе, – неожиданно мягко произнес он.
И, надавив сильной ладонью на затылок, притянул к себе ее голову, прижался лбом. Пахло от него, как и прежде, чем-то терпким, острым, опасным. Но сейчас от этого запаха голова почему-то не кружилась, лишь надрывно щемило в груди. Лика провела пальцами по его щеке, почувствовала, как скользнула к ней под куртку твердая рука, как обожгли где-то у шеи жадные губы. И словно в воздухе запахло жаркой южной ночью, пыльной землей, сухими травами. И вспомнилась расшатанная гостиничная кровать и два сплетенных в яростной схватке тела на смятых простынях.
– Поедем ко мне, – хрипло прошептал Владимир. – Сейчас поедем! Мои все на даче, дома никого. Помнишь, как хорошо было в Кабуле?
Тогда была жадная погоня за жизнью – урвать, отхватить хоть немного тепла у подкарауливающей за стенами города смерти. Теперь же придется прятаться по углам, тайно пробираться в квартиру, спотыкаться о разбросанные по полу игрушки, ощущать на подушке запах духов другой женщины. Гадко, унизительно, противно…
И Лика стряхнула морок, высвободилась из его оплетающих рук, покачала головой, провела ладонью по обозначившейся на лбу складке:
– Не поеду! Ничего не выйдет, Володенька. Ничего не получится. Извини!
– Вечно с тобой проблемы, Белова! – хмыкнул он. – Никак не желаешь слушаться старших!
– Я больше не военный корреспондент, – поддержала шутку она. – Да и времена теперь другие. Свобода слова!
– Ладно, – передернул плечами Владимир. – Как знаешь. А все-таки жаль…
Они вместе дошли до конца бульвара, остановились у фонтана. Переливающиеся в лучах осеннего солнца струи упруго били в разные стороны, и в повисших в воздухе матовых брызгах проглядывали бледные радужные полосы. Владимир обнял ее, Лика быстро ткнулась ему губами в висок, прошептала «Пока!» и поспешила через дорогу, к станции метро. Уже у входа обернулась, махнула рукой. Владимир стоял, опираясь спиной на могучий ствол дерева, смотрел ей вслед, чуть прищурившись от ярких солнечных лучей – поверженный бог войны, на миг утративший свою способность покорять и разить в этом светлом и спокойном мире.
Через два месяца судьба снова свела их на пафосном концерте в Кремле, закончившемся торжественным банкетом, накрытым с небывалой роскошью. Полуголодные журналисты смутных лет воровато таскали со стола невиданные закуски и так и норовили стянуть и спрятать в портфели бутылки импортной водки.
Лика увидела Владимира, стоявшего чуть в стороне и, кажется, совсем не интересовавшегося баснословными яствами. Она поначалу даже не узнала в этом элегантном, словно сошедшем со страниц заграничного глянцевого журнала денди своего бывшего начальника. Черный костюм подчеркивал стройность его фигуры, белоснежная рубашка оттеняла безупречно гладкую темную кожу, на твердом подбородке чуть выделялась короткая седая щетина. Взгляды женщин в зале невольно останавливались на нем, именно ему были адресованы удивление, восхищение и самые сладкие обольстительные улыбки. Владимир без сомнения прекрасно знал, что привлекает женское внимание, и наслаждался моментом. Рядом с ним крутилась, восторженно оглядываясь по сторонам, совсем молодая девочка, должно быть, первокурсница, очередная влюбленная студентка. Девочка была неяркая, серенькая, но юность и чистота придавали ей своеобразное очарование. Она смотрела на Владимира проникновенным, по-собачьи преданным взглядом.
И Лика, усмехнувшись с едва ощутимой горечью, неожиданно поняла, что, наверное, этот коварный бог войны самой природой создан был для того, чтобы пленять сердца юных дев, благосклонно принимать их любовь, даря взамен острые ощущения кружащей голову опасной страсти. И вдруг с сожалением вспомнила она о всепрощающей женщине с мудрыми темными глазами, которая всегда вынуждена будет ждать, когда закончится очередной взлет ее блудливого супруга.
Лика сначала хотела сделать вид, что не заметила Мерковича, но затем, поймав на себе его пристальный взгляд, лишь помахала издали и тут же отвернулась. Говорить им больше было не о чем и незачем.
Под Новый год неожиданно слегла Нина Федоровна. Еще недавно казавшаяся вполне бодрой, хотя и постаревшей, ослабевшей, старуха однажды утром вдруг перестала подниматься с постели. Лежала, откинувшись на высокие подушки, неподвижная, синевато-бледная, прерывисто дышала, не поднимала темных старческих век. Лика теребила ее, пыталась пробудить от нездорового обморочного сна, но бабка лишь на мгновение открывала глаза, окидывала ее мутным взглядом и выдыхала: – Тяжело мне, Ликуша, я подремлю…
Врач-участковый, сверкая на Лику толстыми линзами очков, развел руками:
– Что вы хотите, голубушка, возраст… Естественное старение коры головного мозга. Возможно, имел место микроинсульт, усугубивший, так сказать, ситуацию. Вот я препарат тут выпишу, медсестра походит, укольчики поделает…
Ночь Лика просидела у постели бабы Нинки. В окно заглядывала зеленоватая, водянистая, похожая на срез огурца, луна. По босым ногам тянуло холодом. Где-то внизу, у соседей, навязчиво бренчала музыка. Из соседней комнаты пахло хвоей – еще несколько дней назад Лика притащила с улицы еловые лапы, установила их в старую бабкину хрустальную вазу. И вдвоем с Нинкой они, шутливо переругиваясь, украшали их старыми Ликиными елочными игрушками.
– Ты совсем, я вижу, очумела, – притворно сердилась бабка. – Здоровая дылда, а туда же. Елочку ей надо.
– Конечно, надо, – отшучивалась Лика. – А то куда ты мне подарки будешь класть?
– Какие с меня подарки, видимость одна, – ворчала Нина Федоровна. – Завела бы себе мужика приличного, он бы тебе, может, что ценное под елочку принес. Вот Андрюшка-то какой был парень. Ведь упустила, балбеска!
Теперь же из ее сжатых посиневших губ вырывалось лишь свистящее дыхание. Лика тяжело привалилась головой к спинке кровати, прикрыла устало глаза. Страшно было оставаться в пустой гулкой квартире вдвоем с едва дышащей бабой Нинкой. И еще страшнее было представить себе, что скоро, возможно, она останется здесь совсем одна.
Наутро прискакала шустрая медсестра, посмотрела на бывшую продмагшу, нахмурилась, быстро вколола в змеившуюся по высохшей руке вену шприц. Лика, заторможенная, отупевшая после бессонной ночи, вяло следила за ее манипуляциями.
– Ой, что-то не нравится мне, как она дышит, – забеспокоилась медсестра. – Идите сюда скорее. Я массаж сердца буду делать, а вы искусственное дыхание. Сумеете?
– Да, – растерянно протянула Лика. – Я умею… Был курс оказания первой помощи в институте…
– Давайте скорее! – подгоняла ее медсестра.
Лика нагнулась, припала к сухим синеватым губам, принялась вдыхать воздух. Медсестра, раскрасневшаяся, деловитая, с силой надавливала ладонями на грудь старухи. Через несколько секунд она оттолкнула Лику, бросила:
– Бегите, звоните в «Скорую». Живо!
И сама, наклонившись, начала вдувать воздух в полуоткрытый рот больной. Лика в смятении кинулась в коридор, от волнения долго не могла набрать номер – пальцы срывались и соскальзывали с диска. Когда она вернулась в комнату, склонившаяся над Ниной Федоровной медсестра распрямилась, быстро мотнула головой. По ее напряженному лицу, по ставшим вдруг неторопливыми движениям, Лика поняла, что бабушка умерла.
Над заставленным грязной посудой длинным столом витал кислый запах блинного теста. Заметно постаревший отчим, склонив плешивую голову, задумчиво катал по заляпанной скатерти винную пробку. Мать собирала на поднос рюмки. Лика закрыла дверь за последними уходившими с поминок гостями – бывшими коллегами Нины Федоровны по продовольственному магазину. Вот, значит, и все. Поддерживавшая ее все эти три дня суета окончена, и теперь ничего уже не заполнит собой пустоты, поселившейся в квартире с того страшного утра. Лика знала, по похоронам деда помнила – сейчас еще ничего, легко. Боль придет потом, когда будешь каждое утро выставлять по привычке лишнюю чайную чашку на стол, когда станешь оборачиваться на звучащий только в твоем воображении голос, когда не сразу сможешь ответить на телефонное обращение «Будьте добры Нину Федоровну!». Сейчас же она ощущала лишь клонившую к земле свинцовую усталость.
Лика вошла в комнату, тяжело опустилась на диван. Сейчас распрощается с дорогими родственниками и завалится спать, часов на двенадцать. Стол, посуда, оставшаяся еда – этим она займется потом. Однако драгоценная семья не спешила покидать ее. Художник как-то странно, по-птичьи косил на нее глазом, тряся клочковатой, вытершейся с годами бородой. Мать, раздобревшая после второй беременности, суетливо переставляла на столе тарелки, сдвигая на переносице тонкие брови. Из Ликиной комнаты доносились веселые крики ее братьев – Мишки и Стасика. Мальчишки Нинку почти не знали и не могли, конечно, искренне сожалеть о ее уходе. И зачем только матери понадобилось тащить их на похороны. И дети измучились, и взрослым от них покоя не было…
Лика откашлялась и произнесла:
– Мам, ты что-то сказать мне хочешь?
– Да видишь ли, доченька… – присела к столу Ольга.
Лика даже вздрогнула от такого непривычного обращения, вскинула брови – с чего это такие ласковые слова? И тут же обругала себя: «Ну я уж совсем, как Нинка, везде подвох вижу».
– Нам надо решить что-то с квартирой, – продолжала Ольга. – Ты же помнишь, я поднимала этот вопрос, но твоя бабушка…
– С ней просто невозможно было иметь дело, невозможно, – затряс редкими патлами художник.
Лика неприязненно покосилась на него, и Ольга, видимо, испугавшись, что дочь в раздражении откажет ей в просьбе, зыркнула на мужа:
– Витя, будь добр, помолчи!
Лика откинулась на спинку дивана, сдула упавшую на глаза челку. Мать заискивающе придвинулась к ней поближе, обхватила мягкой пухлой ладонью пальцы, заговорила, проникновенно улыбаясь:
– Ты подумай, зачем тебе одной такие хоромы? Что тебе тут, кроликов разводить? А нас ведь четверо в двух комнатах. Мальчики растут, им простор нужен, сама понимаешь.
Лика смотрела на ее взволнованно колыхавшиеся дебелые щеки, на лживые круглые глаза и не могла представить, неужели эта женщина когда-то родила ее, принесла домой, завернутую в байковое одеяло? Неужели она когда-то кормила ее грудью, качала на коленях, целовала? Не верилось, не укладывалось в голове. И даже те детские воспоминания о красивой нарядной маме, появлявшейся в квартире по субботам, о маме, к которой так хотелось прижаться, прицепиться, рассказать обо всех своих маленьких бедах и огорчениях, казались теперь далекими, фальшивыми. Эта поблекшая располневшая женщина, взволнованно убеждавшая Лику подарить ей дедовскую квартиру, была чужой, абсолютно и безоговорочно.
– Если сейчас прописать сюда мальчиков, можно будет разменять квартиру. И мы, вместо нашей двушки, сможем рассчитывать на три или даже четыре комнаты. И ты тоже останешься не в обиде. Подумай, это ведь только справедливо. В конце концов, это квартира моего отца, и Миша со Стасиком такие же его внуки, как и ты!
Словно учуяв, что речь идет о них, в комнату с гиканьем ворвались мальчишки. Старшему, Мишке, было уже десять, младшему – пять. Размалеванные невесть где найденными красками, обвязавшие головы салфетками, которые заботливо раскладывала по всем поверхностям бабка Нинка, они принялись носиться вокруг стола, изображая индейцев.
– Мама, мама, я великий вождь «черная рука»! – верещал Стасик.
– Мальчики, уйдите, ради бога, отсюда, – взвилась Ольга. – Виктор, что ты сидишь, как истукан? Ты отец или пустое место? Убери их.
Художник, поднявшись из-за стола, вытолкал детей из комнаты, принялся что-то внушать им в коридоре. Лика устало прикрыла глаза. В конце концов, эти мальчишки действительно ее братья. И в жизни им повезло чуть-чуть больше, чем ей. У них есть мама и папа. И может ли она осуждать мать за то, что та старается обеспечить будущее своих сыновей. Это ведь ее дети, она их любит. Двух детей из трех, вполне приемлемое соотношение.
– Ликуша, ну так как же? Ты все молчишь… – настойчиво протянула мать.
И Лика, сгорбившись, не поднимая глаз, очень спокойно и тихо произнесла:
– Мам, можно задать тебе один вопрос?
– Да, доченька, какой, – мелко закивала Ольга.
– Ты что, меня совсем никогда не любила?
– Да как ты можешь так говорить? – суетливо поводя глазами, вскипятилась Ольга. – Как же мне тебя не любить? Ты же дочка моя!
– А почему же ты меня бросила, мама? – заглянув ей в бегающие зрачки, спросила Лика.
– Я? Я тебя не бросила, – Ольга сделала паузу, набирая в легкие воздух, прежде чем разразиться возмущенной тирадой. – Это не я… Это твой отец тебя бросил. Ему, оказывается, только здоровые дети были нужны. Он сына хотел, похожего на Мастроянни. А ты вот с такой головой родилась! А потом… потом, бабка твоя меня к тебе не пускала. Ты думаешь, она такой цветочек была? Одуванчик? Да она, она мне всю жизнь испортила, сука старая, прости господи…
– Замолчи, мама, – резко встала с дивана Лика.
И, переведя дыхание, отрезала:
– Я согласна на размен. Мне нужна большая однушка в центре…
– Ой, ну как же, – перебила ее Ольга. – Нам же тогда ничего не останется, а ты любишь этот район, ты привыкла…
– Не перебивай меня, мама, – продолжила Лика. – Однушка в центре. Но только с одним условием.
Страшное напряжение последних трех дней выплеснулось наружу, и она бросила Ольге в лицо, стараясь не сорваться на крик:
– Чтобы я никого из вас больше не видела в своем доме. В своей жизни… Ни тебя, ни твоего козлобородого голодранца, ни всех остальных. Никогда! Ты меня услышала, мама?
