Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
10
К подъезду недавно выстроенного элитного дома на набережной Москвы-реки уже съезжались автомобили с логотипами телекомпаний. Освещенная вечерними огнями набережная превратилась в сплошную гудящую и визжащую тормозами автомобильную пробку. Из неповоротливой белой «Газели» выскочили лихие ребята с телекамерой наперевес и прямо по аккуратно подстриженному газону бросились к двери, возле которой бродили люди в милицейской форме.
Саша затормозил у обочины, под весело мигавшим в темноте рекламным щитом, с которого белозубо улыбалась довольная жизнью блондинка, и Лика, не дожидаясь, пока он выключит зажигание и вытащит камеру, быстро хлопнула дверью и решительно направилась к дому.
– Девушка, вам не стоит туда ходить, – произнес молоденький лейтенант, неуверенно покосившись на глубокое декольте черного вечернего платья.
– Элеонора Белова, специальный корреспондент службы новостей первого канала. – Лика махнула перед носом блюстителя порядка удостоверением и, досадуя на свой нелепый вид, вошла внутрь.
В темноте подъезда то и дело мигали вспышки фотоаппаратов.
– Не толпитесь, товарищи, не создавайте давку, расходитесь, – командовал суровый капитан, пытаясь разогнать сгрудившихся у лестницы журналистов.
В стороне, у застекленной будки консьержки, всхлипывала дородная женщина с обесцвеченными короткими кудрями. Лика быстро направилась вперед, протиснулась к основанию лестницы. Здесь, нелепо подломив под себя левую ногу, запрокинув седую голову, лежал застреленный певец и бизнесмен Вадим Мальцев.
В детстве Лика часто видела этого вальяжного породистого мужика с темными, будто чуть влажными глазами, по телевизору. Мальцев, томно покачивая станом, вразвалочку передвигался по сцене, распевая про несчастную вероломную любовь, и в особо патетических моментах стискивал в руках микрофон. Бабка Нинка, прочитав в программе про концерт любимого певца, обычно устраивалась в вытертом кресле перед телевизором и два часа слушала завывания волоокого детины, покачивая в такт головой.
В девяностые Мальцев вложил накопленные за годы выступлений в качестве первого соловья Советского Союза средства в собственный бизнес. Вместе с приятелем выкупил какую-то провинциальную кондитерскую фабрику, медленно издыхающую с самого начала перестройки, и за считаные годы превратил ее в современное производство элитных десертов. Как ни удивительно, деловой талант голосистого покорителя женских сердец оказался ничуть не слабее певческого. В последнее время Мальцев уже не завершал одной из своих душещипательных баллад шумные эстрадные концерты, так как недавно обретенный статус депутата не позволял ему продолжать такую легкомысленную деятельность.
Теперь же этот крепкий и представительный пятидесятилетний мужчина лежал на вымощенном мрамором полу собственного подъезда, разметав по нижней ступеньке лестницы серебристо-седую гриву. На белой рубашке расплывалось бесформенное пятно, второе темнело на виске.
Появившийся за Ликиной спиной Саша, прищурив глаз, направил объектив камеры на труп и с циничным смешком буркнул вполголоса:
– Погиб поэт, невольник чести… Как думаешь, мать, дуэль?
– Ну конечно! – фыркнула Лика. – Мы с тобой, дружище, столько уже этих потерпевших засняли, что я не хуже любого Шерлока Холмса картину убийства определить могу.
– Ну и что думаешь? – осведомился Саша.
– Заказуха, к гадалке не ходи, – уверенно установила Лика. – Видишь, контрольный в голову…
– Угу, – кивнул Саша. – Так и есть. Киллера прислали. Интересно, кому это помешал старый ловелас?
– Сейчас попробуем узнать.
Лика оглянулась, сделала знак Саше и направилась прямиком к всхлипывавшей у стены белокурой толстухе.
– Добрый вечер! – Она представилась.
Женщина, испугавшись было следящей за ней трескучей телекамеры, все-таки прониклась к участливо кивающей ей Лике доверием и принялась рассказывать:
– Я консьержкой тут работаю. Как дом сдали, так и устроилась. И за все время ни одного нарекания, всегда я здесь, все жильцы меня любят. Только вот сегодня оплошала. – Она принялась тереть щеки замызганным носовым платком. – Сидела я на посту, а тут Николай Иваныч спускается, из шестой квартиры. И говорит… Меня все жильцы по имени знают… Так вот и говорит он: «Любочка, поднимись ко мне, голубушка, на минуту. У меня подарок есть для твоей внучки». Внучка ведь у меня родилась в прошлом месяце. А Николай Иванович уж такой внимательный, заботливый, ведь как запомнил, а? Ну я и ушла с поста, думала – что случится за десять минут? Поднялась к нему да и засиделась. Пока чаю с хозяйкой выпила, пока про малышку порассказала. Спускаюсь, и гляжу – свет-то в подъезде не горит. У меня так сердце и упало, чую, беда стряслась. И вот внизу, у ступенек, на него, родненького, в темноте и наступила. Господи, горе-то… – Плечи ее мелко затряслись, и Любочка снова уткнулась в платок.
– Любочка, а Николай Иванович – это… – все так же проникновенно заглядывая убитой горем консьержке в глаза, не отставала Лика.
– Да жилец наш, Николай Иванович Ефременко. Он еще так дружил с Вадимом Андреичем, покойным… – женщина всхлипнула.
К Лике уже спешил усатый милиционер, делая на ходу размашистые знаки руками и грозно сдвигая брови:
– Вы по какому праву?.. Кто давал разрешение на допрос свидетелей?..
– Валим отсюда, – скомандовала Лика Саше.
И через минуту Сашин видавший виды дребезжащий «жигуль» уже несся по темным улицам осенней Москвы. Лика зябко запахнула на груди тонкое пальто, единственное, подходившее к проклятому вечернему платью, которое ее угораздило надеть именно в этот вечер, пошарила в плоской маленькой сумочке, извлекла на свет измятую сигаретную пачку, выругалась:
– Черт возьми, и как это все леди таскаются с этими конвертиками. Ни хрена в них не лезет.
Она закурила, выпустила в приоткрытое окно струйку белого дыма.
– Леди не таскают за собой кучу барахла. Обходятся надушенным носовым платочком, – хохотнул Сашка.
– Не знаю, как это им удается, – передернула плечами Лика. – Слава богу, мне до леди, как до луны пешком!
Они помолчали, глядя на убегающую под колеса темную в выбоинах ленту дороги. Слегка моросило, и по лобовому стеклу время от времени синхронно скользили дворники.
– Слушай-ка, а Ефременко – это как раз тот самый закадычный дружбан и бессменный компаньон Мальцева? – задумчиво спросила Лика, глядя в темноту.
– Кажется, да, – неопределенно ответил Саша. – А тебе-то это зачем?
– Занятно… – протянула Лика, выдыхая дым из ноздрей. – Занятно, что ему именно в этот вечер пришло в голову вручить преданной Любаше подарок для внучки. Потрясающее совпадение, а? Как считаешь?
Она метнула на Сашу исполненный проницательности взгляд. Тот усмехнулся в бороду:
– Тебе-то что? Или решила журналистское расследование замутить, а? Признавайся!
– А почему бы и нет? – воинственно отозвалась Лика. – А то наша доблестная милиция сам знаешь как работает. Можно голову дать на отсечение, что заказчика они не найдут. А для меня, опять же, новый неизведанный опыт, – улыбнулась она.
– Опасно… – скривил губы Саша. – Ввяжешься не в свое дело и получишь по кумполу ни за что.
– А мне, дружище, к опасностям не привыкать, я ж бывший военный корреспондент, – засмеялась Лика. – Да и бояться мне особо нечего. Ну дадут по кумполу, ну одной прекрасной журналисткой меньше, родина вряд ли от этого пострадает. А плакать по мне некому, это у тебя дома семеро по лавкам…
– Как знаешь, – добродушно отозвался Саша. – Я ж чую, если ты вбила себе что в голову, с тобой спорить бесполезно.
– Вот в этом ты прав, брат, в этом ты прав! – хлопнула его по плечу Лика.
И она действительно ввязалась в собственное расследование убийства Мальцева, сама не вполне себе отдавая отчет, зачем это нужно. Не то чтобы ей особенно дороги были детские воспоминания о гипнотизирующем темными глазами с экрана телевизора певце. И не так уж остро желалось наказать подлого убийцу. Просто почему-то уцепилась еще в тот, первый, день за слова рыдающей консьержки, задумалась, заинтересовалась. А затем, по верному выражению Саши, не могла уже добровольно бросить захватившее ее дело. Почти два месяца она, как натренированная ищейка, шла по следу. Каталась в область, на фабрику Мальцева и Ефременко, расспрашивала управляющего, беседовала со спонсорами, с рекламодателями и даже с простыми рабочими. Вызнавала, вынюхивала, собирала материал. Вскоре ей известно уже было обо всех разногласиях между совладельцами компании, о контракте с западной фирмой, который Ефременко очень хотел подписать, да только вот Мальцев, непонятно почему, уперся рогом. Пока что все складывалось как нельзя убедительнее: деловые партнеры не сошлись во мнениях, один сориентировался быстрее и решил дело простым испытанным способом: нет человека – нет проблемы.
На всякий случай она встретилась все же и с женой погибшего, немолодой холеной дамой, с которой Мальцев недавно отметил серебряную свадьбу, и с его последней любовницей, длинноногой зеленоглазой манекенщицей из модного модельного агентства. Жена явно о похождениях своего благоверного знала и всю жизнь смотрела на них сквозь пальцы – что поделаешь, звезда эстрады, лишь бы деньги в дом носил, а там пусть путается с кем хочет. Моделька же попросту моргала накрашенными глазами и заливалась серебристым смехом в ответ на любые вопросы. Нет, версию убийства из ревности, кажется, можно было отмести. А вот с закадычным другом Мальцева стоило разобраться более обстоятельно.
Ефременко объявился сам, позвонил ей, назначил встречу, попросил подъехать в его офис. Откуда только телефон раздобыл? Контора оказалась расположена в тихом дворике в одном из переулков неподалеку от Малой Бронной. Лика, ругаясь шепотом, пробиралась к недавно отремонтированному старинному особняку, перепрыгивая через подернувшиеся тонкой коркой льда лужи. Стояла уже середина ноября, над Москвой висели ранние грязно-серые сумерки. Окрестные дома подслеповато таращились на девушку тускло освещенными окнами. Во дворе офиса неопрятная черно-серая ворона деловито клевала на асфальте осыпавшиеся ягоды рябины. Она покосилась на Лику круглым блестящим глазом и угрожающе каркнула, словно предупреждая – не тронь, мое!
Ефременко вышел встречать ее на порог своего просторного, уставленного дорогой кожаной мебелью кабинета. Лике он, в общем, даже понравился – умные водянисто-серые глаза на худом усталом лице, глубокие складки у тонких сжатых губ, седой пушистый ежик на голове, со вкусом подобранный светло-серый костюм не имел ничего общего с аляповатой униформой современных хозяев жизни. Ни дать ни взять – серый кардинал зарождающегося бизнеса.
Он провел ее в кабинет, усадил в мягкое кресло, предложил кофе.
– Так, значит, вы и есть та отважная журналистка, которая собирается засадить меня в тюрьму за убийство лучшего друга? – Серые глаза быстро зыркнули на нее и тут же снова подернулись дымкой сдержанной доброжелательности.
– А Мальцев действительно был вашим лучшим другом? – с притворной скромностью склонила голову к плечу Лика.
Ефременко усмехнулся, посмотрел куда-то поверх ее головы.
– Мы ведь выросли в одном дворе, на Таганке… Вы не знали? Да, шпана московская… Голубей ловили на чердаках, загоняли на «птичке» по рублю… Потом судьба разметала, конечно. Вадьку – перед генсеком в Кремле выступать, меня – на лесоповал, сучки рубить…
– Так вы, значит, бывалый сиделец? – подняла брови Лика.
– А как же, – добродушно закивал Николай Иванович. – Любимая советская статья – экономические преступления. Можно сказать, повезло. В федеральном-то был по мокрому, шили двойное убийство. Да мусора, дурачье, доказать не смогли, я их, как шмар последних, по три рубля баночка купил.
Вышколенная молчаливая секретарша принесла Лике густой крепкий кофе в крохотной чашке такого тонкого фарфора, что страшно было сильно сжать ее в пальцах. Девушка пригубила напиток, внимательно посмотрела на собеседника. Мог ли такой человек, как Ефременко, хладнокровно отдать приказ застрелить ставшего поперек дороги друга детства? Вот он сидит тут, сама любезность, сама элегантность, прямо-таки лицо современного российского бизнеса. Но что-то проскальзывает в светло-серых глазах, в отточенных резких движениях – что-то от матерого уркагана-рецидивиста, со словом которого некогда считался даже бесстрашный начальник зоны.
И этот спектакль, который он разыгрывает перед ней, изображая из себя участливого дядюшку, может обернуться кровавой развязкой. И нетрудно догадаться, кому придется погибнуть в финале.
Словно угадав ее мысли, Ефременко чуть отвернулся, тоскливо уставился в окно, за которым медленно кружились в промозглом воздухе первые в этом году снежинки, и проговорил, не глядя на Лику:
– Старых друзей терять очень больно, Лика, уж поверьте. Тем более когда речь идет о друзьях детства, с которыми, как говорится, пуд соли… Принять решение, осознать, что ваши дороги разошлись и вам больше не по пути, не так-то просто. Но иногда это решение оказывается единственно верным, вы понимаете? Однако это не значит, что за него не приходится расплачиваться, хотя бы и перед собственной совестью. Годы-то наши уже не те, – совсем печально добавил он. – Уходят друзья, остается только память…
Он резко обернулся и впился в Лику мгновенно сузившимися, ставшими холодными и проницательными глазами. Вот на кого он похож, этот воротила современного бизнеса, на старого клыкастого матерого волка!
– Николай Иванович, а зачем вы меня пригласили? – справившись с невольной оторопью, прямо спросила Лика.
«Неужели хотели покаяться?» – просились на язык слова, но она решила, что шутить с этим хищником в его логове может быть слишком опасно.
– Зачем? Просто хотелось на вас посмотреть, – с неожиданным задором отозвался Ефременко. – И себя показать. – Он вдруг резким движением распахнул рубашку, обнажив впалую туберкулезную грудь, расписанную куполами. Наверху, у самого кадыка, все это великолепие венчала трехзубая корона. Лика, впечатленная открывшейся ей живописью, попятилась к двери.
– Вот, что со мной Ро-о-одина сделала. А ведь какой в детстве был! Голубей любил, птичек… Каждую тварь. В небо запускаешь, а она летит себе… – с романтическим прищуром, нараспев, заключил Ефременко. – Видать, хорошо этой твари-то в небе летается. Но, как говорится, рожденный ползать, летать не может.
И он двинулся на Лику, картинно ссутулив плечи, наклонив вперед голову и прищурив левый глаз. И ей на секунду даже показалось, что в выставленной вперед правой руке блеснуло лезвие ножа.
– И еще… хочу дать тебе совет, овца бесстрашная. – Глаза его снова сверкнули из-под полуопущенных век и тут же погасли. – Первый и последний. Не суйся не в свое дело. А то, вишь, личико-то у тебя какое мраморное, жаль будет, если губы на уши нятянут.
И Лика почувствовала, как утробный ужас сковывает ее тело, как немеют пальцы ног. И в то же время где-то внутри клокотало возмущение. Да что он себе позволяет, старый уголовник! Грозить ей вздумал? Ждет, что она испугается, начнет оправдываться, обещать, что уничтожит весь собранный материал? Да это он должен ее бояться, а не она его! Это у нее в руках достаточно материала, чтобы отправить его обратно сучки рубить.
– Благодарю за совет, – запальчиво произнесла она. – Но я все-таки считаю, что за свои решения человек должен отвечать не только перед собственной совестью, но и перед законом. Всего доброго!
Она бросилась к выходу из кабинета, уже в дверях услышала прозвучавшее за спиной тихое напутствие:
– Ну лети, лети, ласточка. Семи смертям не бывать, а одной не миновать…
Скатившись по лестнице, не чуя себя от страха, Лика выскочила на улицу, жадно вдохнула холодный осенний воздух. Метнувшийся в лицо ветер освежил ее, успокоил, унял сдавивший грудь ужас. Она медленно пошла по изломанным центральным улочкам, уже укрытым опустившейся на город темнотой. На скамейках у Патриарших жались друг к другу парочки, взрывались смехом шумные студенческие компании. Мигали во влажном дрожащем воздухе размытые пятна фонарей. Лика выставила вперед руку, и в раскрытую ладонь опустилась ажурная снежинка. Почему-то вспомнилось, как они с Андреем бежали вниз по Тверской, именовавшейся тогда улицей Горького, хохоча и перебрасываясь небрежно слепленными снежками. Удивительно теперь вспоминать то время как беззаботное, безоблачное, хотя и тогда жизнь казалась состоящей из гнетущих нерешаемых проблем. Неужели уровень эмоций, заложенный от рождения в нашей душе, всегда остается неизменным, лишь причины, вызывающие ту или иную реакцию, становятся все более концентрированными. И двойка, полученная в пятом классе, вызывает такой же, ничуть не меньший, взрыв отчаяния, который испытываешь через годы, переживая предательство друга. Кто бы мог знать, что когда-нибудь она сможет спокойно возвращаться домой, любуясь неярким московским пейзажем, сразу после встречи с человеком, фактически признавшимся ей в убийстве своего лучшего друга и разыгравшим перед ней скоморошью сцену, единственной целью которой было запугать ее до смерти.
На Арбате суетились художники, прикрывая полиэтиленовыми полотнищами выставленные картины. Из темной подворотни гремели аккорды расстроенной гитары и выводили что-то сиплые голоса. Лика быстро прошла по начинающей покрываться льдом брусчатке, свернула в нужный переулок. Во дворе, где она жила уже три года, было на удивление тихо – ни блестящих иномарок под переливающейся огнями вывеской казино, ни сплетничающих на скамейке бабок-соседок, которых до сих пор еще не удалось выжить из дома толстосумам, желающим переместиться ближе к центру. Даже дворовая кошка Маруся, вечно отправлявшаяся по ночам устраивать свою запутанную личную жизнь, на этот раз не попалась ей на пороге. Темнота и безмолвие.
Лика вошла в подъезд, споткнулась о ступеньку лестницы, чертыхнулась. Интересно знать, кто это с завидной регулярностью выкручивает в их доме лампочки? Древние бабки жаждут интимной обстановки или новые жильцы, солидные деловые люди, предпочитают прятаться в тени?
Она скорее почувствовала, чем услышала, какое-то смутное движение у стены. Мгновенное колебание воздуха, незнакомый запах чужого человека. В ту же секунду пробудился, казалось, забытый, угасший инстинкт, некогда выручавший на пустынной афганской земле – напряглось, сжалось в стальную пружину тело, лихорадочно заработал мозг, отыскивая варианты спасения. Сбить его с толку, запутать, поднять шум…
Лика молниеносно метнулась в сторону, заорала изо всех сил:
– Пожар! Пожар! Помогите!
Невидимый противник настиг ее в темноте, перехватил, обдавая запахом дешевого табака, зажал рукой рот. Она захрипела, отчаянно сопротивляясь, ощутила, как на шее цепкой хваткой сжимаются пальцы. В ушах зазвенело, в висках горячо застучала кровь. Она успела еще услышать, как заворочался замок в двери соседки бабы Риты, как заворчал недовольный старческий голос:
– Кто это у нас тут безобразит на ночь глядя?
А затем что-то тяжелое, холодное ударило в висок, и все стихло.
11
Все было так непросто, так муторно, так больно. Иногда, словно выныривая из адового кромешного сна, Лика приходила в себя и отчетливо понимала, где находится, но это понимание странным образом никак не влияло на ее сознание, никак не отражалось в казавшихся теперь бездонными кошачьих глазах. Никакая тень сомнения, упрека, сожаления не портили этого мраморного лица, обрамленного глухой марлевой медицинской повязкой. Только изредка забегавшие в ее реабилитационную палату врачи-интерны сокрушенно качали головами. Молодая, похожая на попавшего в беду эльфа, пациентка никак не желала выкарабкиваться. Вот уже пошел своими ногами Петька-сантехник, получивший тяжелое ножевое ранение в пьяной драке месяц назад. Никто и не надеялся на такой исход, а пропитой, исколотый капельницами и увенчанный прикрепленными к нему приборами Петька встал и пошел. «Воля к жизни», – судачили хирургические сестры. А эта несносная журналисточка лежит себе, от еды не отказывается, но почти всегда поднос ее не тронут, и, похоже, пора кормить ее внутривенно, дальше уже как пойдет.
Лике ежедневно кололи обезболивающие, но ее рассудок не мутился, не забирала ее в светлые грезы морфиновая круговерть, и в этом была ее беда. Журналистка Белова долгими днями лежала, лишь изредка проваливаясь в тяжкий сон-морок, уставившись в одну точку, а именно – в лазоревое небо за окном, как будто стараясь найти там ответы на мучающие ее вопросы.
У Лики неожиданно появилось много времени на размышления, но ее вовсе не беспокоила мысль о том, что при ее былом диагнозе получить черепно-мозговую травму средней тяжести – не самая лучшая перспектива. С неутешительными прогнозами она научена была смиряться с самого детства. Именно здесь, на больничной койке травматологического отделения института имени Склифосовского, Лика вдруг отчетливо поняла, что ей не для кого, да и вообще незачем больше жить. Все закончилось, оборвалось необыкновенно стремительно, но, наверное, так всегда и бывает. Так заканчивается любая, наполненная бессмысленными, в конечном счете никому не нужными, никому не приносящими пользы событиями, жизнь. Непутевая жизнь, как выразилась бы бабка Нинка. В самом деле, к чему все это было затеяно небесами – сам факт ее злополучного рождения, тяжелое детство, скорая потеря любимых людей? Ее постоянное стремление обмануть судьбу, доказать всем и вся, что она не хуже других, а, возможно, даже и лучше?
Она, девочка с многообещающим диагнозом, а затем девушка – военный журналист, теперь вот женщина, на любовь которой никто ни разу не ответил, никто не подал руки, никто не избавил от этих изводящих ее многие годы кошмаров. Зачем, зачем все это придумали небеса, и какие уроки она должна была усвоить в случае, если ее жизнь чему-то учила, постоянно наказывая и отбирая?
И те короткие моменты счастья, радости, когда она чувствовала себя по-настоящему живой, человеком, женщиной, отчего-то совсем не тянули ее за собой, возвращая к жизни, а всплывали в памяти какими-то блеклыми, скучными эпизодами… Для чего все это было – прекрасный принц Никита, бросивший ее одну в замерзшем поселке, друг юности Андрей, решивший подзагулять на забытой родине от беременной жены и с этой целью воспользовавшийся ее доверчивостью? Вся эта ее суета, бег белки в колесе – зачем? Кому это все было нужно? Определенно никому, и прежде всего ей. Она – лишняя, теперь к тому же отработанный материал. Самое время уйти. Исчезнуть. И даже не царственно и торжественно удалиться, поскольку ее и не хватится никто, а именно исчезнуть, будто ее и не существовало вовсе.
Лика все вглядывалась в зимнее небо, казавшееся ей теперь символом вселенского предательства, вот оно – поманило и бросило, вскружило в детстве голову самолетами, рассекающими его бесконечный простор, оставляющими за собой воздушные ребристые шлейфы… Все это теперь казалось пустой, набившей оскомину декорациией.
В палату незаметно вошла пожилая сердобольная медсестра и о чем-то участливо осведомилась. Лика не ответила, покорно прикрыла глаза. Медсестра сделала еще один обезболивающий укол и со вздохом притворила дверь палаты. Лика провалилась в забытье.
Снег все сыпался и сыпался с провисшего меж тонких голых ветвей ватного неба. Порывами набегал ветер, взметая снежную шелуху, бросая горстями в лицо, заставляя жмуриться и прикрывать глаза рукой. Ноги вязли в сугробах, и идти вперед не было никакой возможности. Но Лика знала, идти нужно. Сдаться, упасть в такой мягкий, такой манящий снег, свернуться клубком, уснуть – это смерть. Надо было во что бы то ни стало пробраться вперед, туда, где чернел на покосившихся деревянных ступенях мужской силуэт. Лика шагнула вперед, нога завязла в снегу, она потеряла равновесие и рухнула, едва успев выставить руки. Подняться не было сил, и Лика, пытаясь ползти, выплевывая изо рта кислый снег, отчаянно закричала, в надежде привлечь к себе внимание отвернувшегося мужчины:
– Андрей!
Поначалу она и сама удивилась имени, сорвавшемуся с ее губ. Разве это Андрей? Разве не Никита ждет ее на крыльце чужой дачи? Лица его не видно, да и общий облик невозможно разглядеть за укутывавшей все вокруг белой пеленой. Но уже через секунду она точно знала, чувствовала всей кожей – конечно, это Андрей, не может быть никто другой.
– Андрей! – собрав все силы, крикнула она.
Человек обернулся, прищурился и протянул к ней руку.
– Белова, к тебе! – объявила дюжая мужеподобная санитарка, заглянув в палату. Лика провела рукой по лицу, пытаясь стряхнуть тяжелый, мутный сон, подтянувшись на локтях, приподнялась на кровати, прислонилась к металлической спинке. Потом ощупала марлевую повязку на голове. Ну и вид у нее, должно быть, прямо-таки только что прооперированный Шариков. Правильно, ее же лишь вчера перевели в общую палату, как еще она должна выглядеть? Сашка забегал утром, обещал, что приведет делегацию сочувствующих из Останкино, но ближе к концу недели. Сегодня она никого не ждала. Вот если только… Если только это Андрей материализовался из ее сна, ощутил каким-то особым чутьем, что ей плохо, и примчался спасать.
Дверь палаты приотворилась, сердце подскочило и стукнулось о ребра, и в помещение вдруг вошел Пирс Джонсон, смешной в нелепо сидящем на его широкоплечей фигуре белом халате.
– Пирс! Какой сюрприз! – Лика попыталась скрыть разочарование.
Впрочем, американец, кажется, даже и не подумал, что она ждала кого-то другого. Он поискал глазами, куда присесть, пододвинул к Ликиной кровати покосившийся деревянный стул и устроился на нем. Соседки по палате, еще секунду назад шумно обсуждавшие очередную серию латиноамериканского мыла, притихли и восхищенно воззрились на появившееся в комнате голубоглазое, душистое чудо. Подумать только, живой американец, глянцевый, словно сошедший с рекламы «Мальборо». И к кому бы вы думали? К этой тощей, себе на уме коротышке с пробитой башкой.
– Здравствуйте, Элеонора, как ваше самочувствие сегодня? Все еще недомогаете? – участливо осведомился Джонсон.
– Ничего, уже лучше, спасибо, – улыбнулась Лика и добавила тихо, кивнув на затаивших дыхание соседок: – Давайте перейдем на английский.
– Охотно! – отозвался Пирс.
Он внимательно всмотрелся в ее бескровное лицо светло-голубыми, будто выгоревшими, глазами и спросил по-английски:
– Значит, ваше журналистское расследование закончилось крахом?
Лика нахмурилась. Казалось бы, Москва – огромнейший город, а слухи распространяются с такой быстротой, словно это деревня в три двора. Стоит ли удивляться, что итогом ее двухмесячной работы стало нападение в темном подъезде, если каждая собака в городе знала, что она что-то расследует. А теперь, конечно, вся эта лицемерная братия уже, потирая ручки, ожидает трагической кончины жертвы криминальных разборок. И, сочувственно качая головами, притворно вздыхает: «Ай-ай-ай, смелая была девушка. Ведь говорили ей, не ввязывайся, а вот не послушалась. А впрочем, что ей, все равно одна-одинешенька». Так нет же, не бывать этому! Думаете, я сдалась, опустила пробитую голову? Как бы не так! Карнавала не будет, я с юности разлюбила всякие театральные действа.
– Смотря что считать крахом, – хмуро буркнула она.
– Думаете, вам удастся призвать негодяя к ответственности? – Пирс вскинул брови.
– Теперь, может быть, и удастся. Со мной у него неувязка вышла, я живучая. И молчать, конечно, не стану.
Джонсон неуверенно покачал головой, заметил, грустно усмехнувшись:
– Вы, мисс Элеонора, удивительно отважная и ммм… наивная леди. Никогда не сдаетесь. А я, признаться, не очень верю в то, что преступника покарают. А потому считаю, что оставаться в Москве после случившегося вам просто опасно.
– Опасно? – вытаращила глаза Лика. – Да вы в своем уме? Москва – мой родной город, что здесь для меня может быть опасного?
Пирс подался вперед и накрыл ее руку своей ладонью. Лика невольно отметила, что ногти на его пальцах очень ровные и блестящие, будто отполированные. Да, в плане маникюра холеный американец может дать ей сто очков вперед.
– Этот каторжник… как его… Ефременко, конечно, не отступится от своего плана, если поймет, что вы продолжаете расследование. Один раз вам повезло, и убийца не успел применить оружие, но во второй раз он может оказаться проворнее.
Лика неожиданно вспомнила острый запах опасности, стоявший в темном промозглом подъезде, обтянутые перчатками стальные пальцы, мертвой хваткой сжимающие ей горло – и в груди снова поднялся мутный липкий ужас.
– Что же вы мне предлагаете? – невольно передернув плечами, спросила она. – Бежать в Нижний Тагил?
– Уехать со мной в Штаты, – просто ответил Джонсон.
От неожиданности Лика даже рассмеялась, затем захлебнулась смехом, закашлялась. Он что, делает ей предложение руки и сердца? Довольно необычный антураж он для этого выбрал – больничная палата и четверка навостривших уши любительниц телевизионных сериалов.
– Это в каком же качестве? – подавив смех, серьезно осведомилась она.
Ей-богу, если он сейчас скажет «в качестве моей законной супруги», она не выдержит.
– В качестве журналиста, конечно, – как само собой разумеющееся пожал плечами Пирс. – Вы можете продолжать работать на первом телеканале как специальный корреспондент в Нью-Йорке. Я же, в свою очередь, буду рад привлечь вас к работе в «Нью-Йорк таймс». Я ведь говорил вам, что интересовался вашими сюжетами, и мне показалось, что мы могли бы неплохо сработаться. Так что не думайте, что я занимаюсь благотворительностью, это не в моих правилах. Я делаю вам взаимовыгодное предложение.
Пирс растянул губы в открытой, нарочито бесхитростной улыбке. Лика наморщила лоб, потерла пальцем переносицу. Такого поворота она и правда не ожидала. Что ж, это предложение интересно ей куда больше, чем перспектива стать миссис Джонсон. Правда, она не собиралась никуда уезжать из Москвы только потому, что ее до смерти напугал какой-то замшелый уголовник. Да кто он такой, в конце концов, чтобы заставить ее бежать?
– Спасибо, Пирс, это очень интересное предложение, – отреагировала она наконец, – но я постараюсь все-таки довести это дело до конца.
Джонсон развел руками.
– Мне кажется, вы совершаете ошибку, мисс Элеонора, – тихо заметил он.
– Пожалуйста, зовите меня Лика, – отозвалась она. – Я имя Элеонора терпеть не могу.
– Лика, – с трудом повторил он. – У вас, русских, очень странная манера сокращать имена… Лика… Вы все-таки подумайте, я пробуду в Москве еще месяц.
Он поднялся со стула, взялся за оставленный на полу плоский черный портфель.
– О, чуть не забыл. Я принес кое-что, чтобы вы не скучали.
