Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
8
– Стрельников! – с гордостью повторил он, снова наливая в рюмку коньяк.
Лика, как оглушенная, тупо смотрела на его чуть подрагивающие клешни в синих венах. Неожиданно в памяти всплыла картинка из детства.
Маленькая Лика сидит на полу, уставившись в переплетения абстрактных рисунков на обоях. Зеленоватые и коричневые узоры представляются ей таинственными далекими джунглями. Она вытаскивает из кармана застиранного домашнего платья карандаш и, послюнявив грифель, сосредоточенно рисует на одной из пальмовых ветвей длинноклювого попугая.
На кухне, невидимые для Лики, ссорятся мать и бабка.
– Пойми наконец, я давно уже не ребенок, – топает ногами Ольга. – Почему ты себе позволяешь решать, за кого мне нужно выходить замуж. Виктор – прекрасный человек, талантливый художник, и я…
– Да какой он Виктор, морда козлятская, Витька он, как есть Витька. И будет Витькой до седых мудей. У тебя был уже один прекрасный человек, Женечка Стрельников, забыла? – ехидно и громогласно, на радость всем соседям, заявляет Нинка. – Уж такой замечательный, уж такой необыкновенный. И где он теперь? Тю-тю? В Африкандии своей макакам хвосты крутит? Положил с прибором что на тебя, что на ребенка…
И Лика, тряхнув головой и высунув от усердия кончик языка, вычерчивает в зарослях южных трав фигуру путешественника в высоких сапогах и широкополой шляпе. В руках у него ружье, а на плече сидит макака, свесив вниз длинный хвост.
А вслед за этим воспоминанием всплывает в голове напутствие бабки Нинки, провожающей ее, семнадцатилетнюю абитуриентку, на вступительные экзамены в институт.
– И смотри там, не трясись от страха-то, нечего! Слава богу, фамилия наша там всем известна. Как спросят тебя, не Константина ли Васильича Белова ты внучка, сразу и говори – его, его. Эх, хорошо мы с дедом-то настояли тогда тебя Беловой записать. А то пришла бы сейчас на экзамены Стрельникова Элеонора Евгеньевна. Кто такая, с чем ее едят? Никто не знает.
– Вы что же, Лика, совсем не пьющая? – Евгений Павлович потряс перед ее носом узловатым пальцем. – Обижаете, обижаете. Может, все-таки опрокинете со мной рюмочку? Глаза его сделались уже мутными, масляно щурились на нее, и Лика догадалась, что человек этот, вероятно, начинает «опрокидывать рюмочки» с раннего утра. Сидит здесь, в этой огромной пустой квартире, некогда хорошо и дорого обставленной, поражавшей, должно быть, простых советских граждан номенклатурной роскошью. Теперь же пыльной, пропитавшейся запахом неопрятного, давно пьющего стареющего мужчины. Сидит и строчит свои никому не нужные заметки, давясь злобой на несправедливо выбросивший его за борт мир, ненавидя всех – более удачливых бывших коллег, сильную и влиятельную жену, правительство, бизнесменов, ученых… И к вечеру, наверно, доходит до кондиции, и, рассказав о постигших его несчастьях забрызганному зеркалу в ванной, заваливается спать.
Господи, неужели это он? Отважный путешественник из грез ее детства, который однажды приплывет за ней на каравелле, подхватит на руки и скажет: «Здравствуй, дочка!» И паруса захлопают на ветру, и зеленые волны будут весело плескаться в борт судна. Неужели это он поразил когда-то юную Оленьку, самую красивую девочку в классе, своим неиссякаемым весельем, остроумием, нездешней, несоветской красотой? Неужели это он сделал так, чтобы ни в чем не повинную маленькую девочку Лику так отчаянно и непримиримо с самого ее рождения возненавидела собственная мать? Золотой мальчик, слишком прекрасный, чтобы поселиться под одной крышей с грозной бабкой Нинкой, полуглухим контуженным дедом, круглоглазой Оленькой и яростно орущим уродливым младенцем. Отправился куда-то покорять Африку, бороздить океаны, открывать новые земли… Неужели это из-за него считала погубленной свою жизнь молодая Оленька? Разве может этот согбенный заплесневелый сморчок сломать хоть чью-то жизнь? И какое отношение это самое настоящее ничтожество, к которому и прикоснуться-то неприятно, может иметь к ней?
Итак, Женя Стрельников, сын высокопоставленного папаши, в середине шестидесятых, оставив беременную невесту, отправился в африканскую республику на стажировку при посольстве. Конечно, это он…
Между тем раздухарившийся после нескольких рюмок коньяка Евгений Павлович уже тащил к ней пухлую стопку закапанных мутными пятнами, отпечатанных на машинке листков.
– Вот, посмотрите, посмотрите, – настойчиво тыкал он ей бумаги, дыша в лицо тяжелым коньячным перегаром. – Работа проделана, прямо скажем, немалая. Не знаю, что наговорила вам обо мне Лариска – а от этой, с позволения сказать, женщины всего можно ожидать, – но значения моих трудов для современной науки даже и она отрицать не может. Взгляните!
– Хорошо, хорошо, Евгений Павлович, я после посмотрю, – пыталась отклониться от него Лика. – Уверена, это очень ценные заметки.
– Ну еще бы, – приосанился Рассказов. – Опыт-то за плечами немалый. В советское-то время я был известен, очень даже известен в своих кругах. Заслуг хватает. Да и сейчас есть еще люди, которые ценят, не забывают. Но мало, милая девушка, очень мало. Кругом-то, куда ни глянь, одна чернь, ничтожества, лицемеры, подхалимы. А у меня прадед-то был дворянин, чуть ли не царских кровей, кавалер ордена четвертой степени.
«Бред какой-то! – подумала Лика. – Допился вконец, старый маразматик!»
– Что в стране-то делается, а? Да вы и сами видите, наверно. Вы, виноват, где работаете, я запамятовал?
Он, не прекращая взволнованного монолога, хватил еще одну полную до краев рюмку.
– На телевидении. Вам же Лариса Николаевна говорила…
– Ах, да… Я-то, признаться, решил поначалу, что вас из института, с кафедры экономики развивающихся стран прислали… Я туда на днях подготовительные материалы к кандидатской заносил. Ну да ладно. С телевидения, значит? И что же у вас там, на телевидении, я думаю, тоже подонков хватает?
Лика неопределенно передернула плечами. Сказать ему? Что сказать? Здравствуй, папочка, как долго я тебя искала? Видишь, какая я стала взрослая и самостоятельная? А ведь говорили, что не доживу до семи лет… Может быть, если бы ты знал, что я такой вырасту, ты не сбежал бы тогда? Это ведь, возможно, назло тебе я выкарабкивалась из всех детских болезней, зубами цеплялась за жизнь. Папочка увидит, что я теперь совсем здоровая и такая послушная, такая старательная. Увидит и вернется. И мама перестанет пропадать где-то, успокоится, не будет плакать и кричать с бабушкой на кухне. И все мы заживем вместе, долго и счастливо. Может, все-таки сказать… сказать: «Спасибо тебе, папочка!»
– Послушайте! – вдруг резко перебила она снова пустившегося в излияния Евгения Павловича. – А вы не помните Ольгу Белову? Вы с ней были знакомы в юности, она… рассказывала мне о вас.
Рассказов обиженно поджал губы, досадуя, что его перебили, протер очки краем свешивавшейся со стола посеревшей скатерти, наморщил лоб.
– Белову, говорите? Нет, не припоминаю. А мы с ней по каким каналам были знакомы? По институту? Или по посольским делам? А может, через Ларису, жену? Как вы говорите, Ольга Белова? – Он пощелкал сухими пальцами. – Нет, к сожалению, ничего не всплывает… Вы уж не сердитесь, голубушка, но жизнь за плечами длинная, столько значимых встреч, столько пересечений…
– Ничего, – махнула рукой Лика. – Это неважно.
– А что хоть рассказывала вам знакомая эта, хорошее или плохое? – ощерился в любопытной улыбке Евгений Павлович.
«Это твой папа тебя бросил. Ему, оказывается, только здоровые дети были нужны. Он сына хотел, похожего на Мастроянни. А ты вот с такой головой родилась!» – вспомнился Лике истерический крик матери. «Кобель поганый, не захотел горбатиться на больного ребенка, слинял, вражина!» – вторил в голове ворчливый голос бабки. Господи, как странно это, как нелепо, что человек, явившийся причиной твоих самых глубоких, самых затаенных комплексов, и не подозревает о том, какую роль ему довелось сыграть в чьей-то жизни. Сидит, пьяно покачиваясь на табуретке, озлобленный, беспомощный, жалкий паук, щурит на тебя заплывшие глаза и не знает, ни о чем не подозревает… Какие копья ломались из-за него, какие вулканы шекспировских страстей извергались. Сколько неоправданных надежд, нелепых мечтаний, пустых фантазий. Сколько самых противоречивых представлений связано было с этой таинственной личностью, оказавшейся на деле самым обыкновенным спивающимся озлобленным неудачником.
– Так что вы слышали обо мне, милая девушка, плохое или хорошее? – пригнувшись, словно протягивая ладонь за подаянием, пролебезил Евгений Павлович.
И Лика, тряхнув головой, сбросив навалившийся на нее морок воспоминаний, ответила с улыбкой:
– Только хорошее, Евгений Павлович. Ольга Белова отзывалась о вас… с большим уважением.
Она поднялась с табуретки, сгребла со стола отпечатанные листки.
– Мне пора. Ваши труды я возьму, отвезу в экономический отдел. Как только будет какая-то информация, я с вами свяжусь.
– Сделайте милость, моя дорогая, – засуетился Евгений Павлович.
Он проводил Лику до прихожей, нетвердыми руками подал ей пальто. Затем хлопнул себя по лбу и потрусил куда-то в комнату, приговаривая на ходу:
– Ох, что ж это я. Совсем запамятовал…
Лика, уже одетая, маялась в коридоре, не чая уйти наконец из этого замшелого храма развенчанных фантазий. Рассказов появился из комнаты, держа в руках тонкую книжонку в бумажном переплете.
– Разрешите вам преподнести. Моя монография. Вышла пять лет назад. Правда, ограниченным тиражом… Но в наше время, когда забыты все светлые идеалы, а миром правит доллар, и это уже значительное достижение. Одну минуту, я сделаю дарственную надпись.
Лика тоскливо смотрела, как он шарил по внутренним карманам пиджака в поисках ручки, как опустился на табуретку, сгорбившись, неловко пристроив на коленке раскрытую книжку. В тусклом свете электрической лампочки на нее блеснула бородавчатая проплешина. Поднял голову, замигал на Лику желтыми растерянными глазами:
– Как мне к вам обратиться, не подскажете? «Дорогой…»
И Лика, проглотив сдавивший горло комок, усмехнулась:
– Напишите просто: «Случайной знакомой».
Прочь, прочь отсюда! Из этого склизкого, холодного, удушливого склепа.
И только выйдя на улицу, вдохнув полной грудью зимний воздух, она ощутила, как нечто тяжелое, много лет не дававшее распрямить плечи, давившее, делавшее ее хуже других людей, уходит, развеивается по морозному городу. Плечи распрямляются, дышится легче, и чувствует она себя абсолютно свободной.
Рассказовой она перезвонила через несколько дней. Лариса Николаевна отозвалась обычным своим резким, привыкшим повелевать голосом. – Это Лика, – представилась она. – Лариса Николаевна, я побывала у Евгения Павловича, отвезла его работы в экономический отдел, но, к сожалению…
– Совсем ерунда, так? – закончила за нее министерская железная леди.
– К сожалению, наших сотрудников они не заинтересовали, – постаралась выразиться дипломатичнее Лика.
– Ну что ж, мы с вами хотя бы попробовали, – шумно вздохнула Рассказова. – Попытка не пытка, верно ведь?
– Лариса Николаевна, у меня к вам будет просьба, – продолжала Лика. – Вы, пожалуйста, сообщите об этом Евгению Павловичу сами. Мне… мне не хочется больше с ним общаться… Хорошо?
9
Пресс-конференция шла своим чередом. Прибывший утром в Россию премьер-министр Израиля терпеливо и доброжелательно отвечал на вопросы многочисленных журналистов, и только по его глубоко запавшим глазам на посеревшем лице можно было понять, что этот матерый политик едва держится на ногах от усталости.
В зале, где проходила пресс-конференция, стоял монотонный раздражающий гул, то и дело мигали вспышки фотокамер. Стрекочущие вентиляторы не справлялись с духотой, и переводчик премьера изредка промакивал багровый лоб клетчатым носовым платком.
Желающих задать вопросы было много, и над толпой представителей прессы постоянно взмывали вверх руки пытающихся обратить на себя внимание газетчиков. Министр старался никого не обойти вниманием, по очереди кивал то одному, то другому журналисту, предлагая озвучить свой вопрос.
Лика и Саша стояли довольно близко от стола, за которым восседал израильтянин. Они явились на конференцию одними из первых и заняли выгодную позицию. Однако невесть откуда появившийся франт в светло-сером в тонкую голубую полоску костюме вскоре попытался оттеснить Лику назад и занять ее место. Импозантный седоватый представитель писательской братии пробивался вперед с напористостью танка, не забывая, впрочем, расточать направо и налево приветливые белозубые улыбки. Возмущенная этакой бесцеремонностью, Лика подалась вперед и, будто случайно, двинула наглеца острым локтем под дых. Незнакомец сипло вдохнул воздух, беспомощно огляделся по сторонам. Лика одарила его невозмутимой улыбкой и заняла полагающееся ей по праву место.
Конференция была в разгаре, и Лика вскинула руку, дожидаясь своей очереди задать вопрос. Саша уже направил на нее камеру, премьер поощряюще кивнул ей. Лика открыла было рот, собираясь заговорить, как вдруг услышала позади себя хорошо поставленный голос, громко спросивший по-английски:
– Господин премьер, как вы оцениваете сложившуюся на сегодняшний день обстановку на Ближнем Востоке?
Выслушав переводчика, министр пустился в пространные объяснения. Лика, задохнувшись от злости, обернулась и встретилась с все таким же любезным, хотя и выдающим скрытую издевку, взглядом журналиста. Да откуда только взялся этот наглый, невоспитанный хлыщ? Она быстро взглянула на болтавшийся на груди незнакомца бейджик – «Пирс Джонсон, «Москоу ньюс», США». Ах, вот оно что, значит, гость с запада!
Дождавшись, пока переводчик озвучит точку зрения премьер-министра на положение на Ближнем Востоке по-русски, Лика, окинув бравого америкоса уничижительным взглядом, звонко спросила:
– Не кажется ли вам, господин премьер, что США в сложившейся ситуации ведут себя бесцеремонно, можно даже сказать, по-хамски?
Саша удивленно вытаращил на нее глаза, израильтянин поморщился, выслушав такой неполиткорректный вопрос. Лика быстро сверкнула на Джонсона угрожающе сузившимися глазами через плечо. Кажется, ей удалось-таки стереть с холеной физиономии американца неизменную широкую улыбку. В его глазах ей удалось разглядеть неподдельный интерес, он взглянул на нее с невольным уважением.
Пресс-конференция закончилась, и Лика, довольная, что последнее слово все-таки осталось за ней, двинулась к выходу, пробираясь в толпе других журналистов. Уже в коридоре, оглянувшись в поисках замешкавшегося Саши, она снова увидела американца. Тот нагнал ее, обратился с подчеркнутой любезностью:
– Извините, пожалуйста. Мне кажется, я невольно обидел вас…
Он говорил по-русски хорошо, разве что слишком правильно, используя давно вышедшие из повседневного употребления обороты. Его речь могла бы принадлежать кому-нибудь из героев Льва Толстого, и забавно было слышать подобные реплики, вырывающиеся из уст пышущего здоровьем, гладколицего, благоухающего модным одеколоном пижона.
– Невольно? – вскинула брови Лика. – По-моему, вы прекрасно знали, что делаете.
– Но ведь и вы в долгу не остались? – съехидничал Джонсон.
– Не имею такой привычки, – отрезала она.
– Я в отчаянии, – сокрушенно покачал головой он. – Я вызвал немилость очаровательной женщины. Если бы я только знал, как загладить свою вину…
– Попробуйте искупить ее кровью, – с улыбкой бросила Лика.
И, подхватив под руку подоспевшего Сашу, быстро ушла вперед по коридору.
На следующий день Лика скучала на традиционной утренней летучке. Паша, бессменный руководитель отдела новостей, вещал что-то чрезвычайно правильное и не менее занудное. Лика в раздражении машинально рисовала ни листке бумаги скудный восточный пейзаж – пыльную дорогу, пологие горные вершины на горизонте, кружащий в безоблачном небе вертолет. В кабинет заглянул Саша. – Проходи, проходи! Мы уж и не чаяли тебя увидеть, пунктуальный ты наш, – съязвил руководитель.
Саша, кивая налево и направо, извиняясь, пробрался к столу, за которым сидела Лика, плюхнулся рядом, подсунув ей под нос газетный разворот.
– Поздравляю, мать. Прославилась! – буркнул он.
– В смысле? – не поняла Лика.
Она пробежала глазами напечатанные английские строчки, прочла: «Можно было бы сказать, что пресс-конференция с премьер-министром Израиля прошла в полном соответствии с ожиданиями, если бы не внезапный вопрос российской журналистки Элеоноры Беловой. Девушка выступила с резкой критикой политики США в отношении ближневосточного вопроса. Несмотря на принципиальное несогласие с точкой зрения Беловой по данному вопросу, нельзя не отметить, что ее откровенное и «неприглаженное» высказывание придало пресс-конференции неожиданную остроту». Лика быстро заглянула в конец статьи. Что ж, так и есть, заметка была подписана «Пирс Джонсон».
– Что он к тебе прицепился, этот америкос долбаный? – пробормотал Саша.
– Это он так приносит свои извинения, – с довольной улыбкой произнесла Лика.
Неизвестно почему, поступок вчерашнего случайного знакомца пришелся ей по душе.
В следующий раз они столкнулись на открытии модного ресторана в центре Москвы. Лика, не любительница подобного рода мероприятий, попала на шумное торжество почти случайно – у Тани, корреспондента светской хроники, неожиданно заболела дочь, и она позвонила, слезно умоляя Лику подменить ее в этот вечер. Лика прекрасно знала, что репортажи о чрезвычайных происшествиях, перестрелках и убийствах удаются ей куда лучше, чем отчеты о светских тусовках, но Татьяна так просила, что отказать она не смогла. Пришлось специально ехать покупать подходящее случаю платье, записываться на вечер в парикмахерскую, чтобы там хоть как-то уложили ее непослушные тяжелые волосы. И теперь, стоя посреди убранного темно-зеленым бархатом в золотых вензелях просторного зала на тонких каблуках и в черном платье с открытой спиной, она чувствовала себя неуютно. Саша успел уже метнуться к накрытым столам, стащить кусок пармской ветчины и теперь настраивал камеру, увлеченно жуя.
По залу фланировали приглашенные. Проплыла мимо известная актриса, поражая окружающих выставленными как на показ на лебединой шее немыслимо крупными бриллиантами. Прошел, расточая улыбки, женоподобный знаменитый певец, подметая пол за своей спиной лазурным шлейфом одеяния странного покроя. Едкий дым тонкой змейкой вился по полу, придавая этому сборищу зарождающихся и закатывающихся звезд, угрюмых бизнесменов и сладкоголосых политиков, неизвестно как пробравшихся на закрытую вечеринку профессиональных халявщиков, мистический и даже какой-то немного потусторонний вид. Лика хмыкнула и оперлась плечом о колонну.
– Че ты напряженная такая? – дернул Лику за плечо Саша. – Ща быстро отснимемся, пожрем и свинтим отсюда.
Небольшой оркестр заиграл джазовую мелодию. Гости расположились за столами. Застучали вилки, зазвенели тонкие бокалы. Лика присела за один из дальних столиков, ожидая, когда публика основательно наберется, для того чтобы можно было взять парочку интересных интервью, заснять несколько забавных эпизодов и покинуть светский раут. Кто-то интимно прошептал над ухом:
– Желаете шампанского?
Она обернулась и встретилась взглядом со знакомыми размыто-льдистыми глазами.
– Нет, благодарю. Я на работе, – недовольно отозвалась она.
– Разве такому профессионалу, как вы, опасно испить немного шампанского?
Он все-таки плеснул ей в бокал пенящейся золотистой жидкости.
– Откуда вы знаете, что я профессионал? – прищурилась Лика.
– Я смотрел ваши репортажи, – объяснил он. – Ваша персона очень меня заинтересовала.
Лика отвернулась, покачала пузырящийся в бокале напиток. Черт возьми, это было действительно приятно слышать. Если старина Пирс решил во что бы то ни стало расположить ее к себе, лучший способ трудно было избрать.
– Поэтому вы решили внести свою лепту в становление моей известности? – стараясь не выдать своих чувств, жестко спросила она.
– Лика, почему вы все время гневаетесь на меня, – поднял брови Пирс. – Я этого совсем не желаю.
– Гневаюсь… – расхохотавшись, повторила она.
Пирс недоуменно покосился на нее, затем отставил бокал, поднялся из-за стола и, галантно склонившись к ее руке, предложил:
– Разрешите пригласить вас на танец.
– Хочу вам напомнить, что мы оба тут по долгу службы, – попыталась было отказаться Лика.
– Ничего, служба не убежит, – заверил ее Пирс.
Они вышли на освещенную площадку. Джонсон уверенно повел ее в танце, прижав ладонь к обнаженной коже на ее спине. Другая его рука крепко сжимала ее пальцы. Ликин танцевальный опыт ограничивался почти забытыми занятиями по хореографии, которые посещала она когда-то в драматическом кружке. Вспомнилось, как учил ее двигаться легко и плавно, словно летя, гибко откидываться назад и выпрямляться, прекрасный принц Никита. Господи, как давно это было… Кажется, тогда у нее неплохо получалось, но ведь прошло столько лет. Тем более ей никогда не приходилось танцевать с почти незнакомым человеком на глазах у любопытно уставившейся на них публики. Что ж, оставалось лишь расслабиться и довериться уверенным движениям Пирса.
Усилием воли поборов панику, Лика принялась двигаться в такт, чутко слушаясь малейших движений Джонсона, и вскоре поняла, что взгляды, обращенные к ним, выражают не насмешку, а восхищение, порой даже зависть. «А мы, выходит, красивая пара!» – усмехнулась она.
– Почему вы засмеялись, когда я сказал «гнев»? – мягко спросил Пирс. – Разве я выразился неправильно?
– Да нет, правильно, – покачала головой Лика. – Просто несовременно. Сейчас так не говорят.
– А как? – не отставал он.
– Злость, ну, может быть, ярость… – объяснила Лика. – Я заметила, что у вас довольно старомодный русский, хотя и очень хороший. Почему так?
– Дело в том, что мои бабка с дедом были из России. Белоэмигранты, – пояснил он. – Конечно, в доме моих родителей уже не говорили по-русски, но бабуля сама со мной занималась. Мой русский – это ее русский. Язык, на котором здесь говорили в начале века.
– Что ж, это многое объясняет.
Лика взглянула на мужчину, который вел ее в танце, с невольным интересом. Так вот, значит, откуда эти странные обороты в его речи. Американец с глазами цвета вытертых джинсов, с квадратным ковбойским подбородком, словно сошедший с рекламного плаката, разговаривающий на языке Толстого и Чехова… Тут было чем заинтересоваться.
– Мне хочется познакомиться с вами поближе, Элеонора, – словно прочитав ее мысли, заявил он. – Я в России недавно и вряд ли пробуду здесь долго. Моя основная работа в «Нью-Йорк таймс», но я согласился на предложение поработать некоторое время в Москве, чтобы побывать на исторической родине, пообщаться с соотечественниками моих предков. Вы понимаете?
– Понимаю, – кивнула Лика.
Выходца из страны вечной брызжущей молодости потянуло к истокам, к древностям… Что ж, вполне объяснимо.
– Тем более интересно, если эти соотечественники еще и мои коллеги. И такие талантливые коллеги. Такие очаровательные…
Музыка кончилась, и он склонился перед ней в почтительном поклоне и предложил руку, провожая обратно к столу. Положительно, этот ковбой на деле оказался не таким уж невоспитанным мужланом.
– Разрешите, я предложу вам мою визитку. – Он вложил ей в руку твердую глянцевую карточку. – Может быть, мы могли бы встретиться с вами в более непринужденной обстановке? Побеседовать? Обменяться опытом?
– Я думаю, в этом нет ничего невозможного, – улыбнулась Лика, невольно подлаживаясь под его чопорную старомодную речь.
В зал неожиданно ворвался исчезавший куда-то Сашка, поискал глазами Лику и, увидев ее, кинулся напролом, не обращая внимания на испуганно расступающихся танцующих.
– Ты что так мчишься, керосину выпил? – обернулась к нему Лика.
– Рванули быстрее! – дернул ее за руку оператор. – Я сейчас на студию звонил. Только что застрелили Мальцева!
