Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
5
– Ну, с меня, пожалуй, хватит! – прошипела Лика и решительно направилась к ведущей в сад лестнице.
Добравшись до беснующегося на дорожке мальчишки, она ухватила его за ухо и поволокла к дому. Артур, кажется, не привык к подобному обращению. В первые минуты он до того опешил, что даже не выказывал сопротивления, лишь испуганно сопел. Однако вскоре самообладание к нему вернулось, и бесеныш заорал что есть мочи:
– Пусти меня, пусти, идиотка! Жопа! Сволочь!
Он принялся яростно отбиваться, упираться, попытался укусить Лику за руку и тут же получил звонкую затрещину. Наклонившись, Лика схватила извивающегося мальчишку поперек живота, оторвала его от земли и несколько раз шлепнула, чувствуя небывалое удовлетворение.
– Ааа, она дерется, дерется! – заголосил Артур.
На дорожке появился Андрей. Лика успела увидеть лишь его сдвинутые брови, кипевшие гневом глаза. Она на секунду даже испугалась – казалось, мальчишке сейчас достанется по-настоящему. Но Андрей неожиданно выхватил сына из ее рук и прижал к себе. Почувствовав, что находится под защитой, маленький монстр тут же уцепился руками за отцовскую шею, привалился к его плечу, ненатурально всхлипывая.
– Ты что, охренела? – взревел Андрей. – Бить ребенка…
Лика возмущенно вскинула брови:
– По-моему, это ты охренел. Ты и твой мелкий мерзавец! Тебе никто не говорил, что детей надо воспитывать?
– У тебя, конечно, огромный опыт в этом вопросе, – парировал Андрей. – Заведи своих детей и воспитывай по своему усмотрению!
На мгновение у Лики перехватило дыхание. Такое бывало с ней когда-то на занятиях по самбо, когда противнику удавалось нанести удар в солнечное сплетение. Резкая ослепляющая боль и невозможность вдохнуть. Мгновенный животный ужас и наступающая вслед за ним слабость.
Она отступила на шаг, машинально вскинула руку к лицу, будто защищаясь. Артур, продолжая реветь, не преминул обернуться к ней и показать язык. И Лика постаралась справиться с собой, выговорила помертвевшими губами:
– Пожалуй, после общения с твоим сыном я на детей никогда не решусь. А то еще, не дай бог, они получатся похожими на него.
Она увидела, как задергалось, задрожало лицо Андрея, и испытала короткую мстительную радость – ей удалось вломить ему, сделать так же больно, как он, может, и не желая того, сделал ей.
Со ступенек, кряхтя и охая, спускалась полная негритянка. Она приняла из рук Андрея ребенка, приговаривая что-то ласковое, успокаивающее, и, обхватив его лоснящимися черными ручищами, понесла в дом.
– Пусть она уезжает, пусть проваливает! – заорал Артур, перегнувшись через плечо няньки. – Я не хочу с ней! Ведьма! Ведьма!
– Андрей, ты что, серьезно считаешь, что этого маленького гаденыша надо было по головке погладить за то, что он воткнул мне в спину стрелу? – воскликнула Лика. – А если б он мне в глаз попал?
– Ему надо было объяснить. Он же маленький, он не понимает… А тебе… Знаешь, тебе действительно лучше уехать, – прищурившись, процедил Андрей.
Ах, вот значит как! Вот чем все закончилось. Господи, неужели она никогда не уяснит себе раз и навсегда, что верить его словам можно не больше, чем горячим новостям в желтых газетенках?
– Ааа, ты опять пошел на попятный, – оскалилась она. – В прошлый раз хотя бы до утра подождал!
– Да, если хочешь… Я беру свои слова обратно, – голос его звучал хрипло, резко. – Я как-то подзабыл, с кем имею дело. Что у тебя прекрасный талант – не видеть вокруг никого, кроме себя. Я готов был мириться с этим, когда дело касалось только меня. Но пригласить тебя в свой дом, в дом, где живет мой сын…
От возмущения Лика даже задохнулась:
– Это меня?.. Меня ты обвиняешь в эгоизме? – с нервным смешком бросила она. – Да ты вечно поступал так, как тебе удобно, появлялся и исчезал, когда тебе вздумается. Тебе ни разу даже в голову не пришло спросить, как я к этому отнесусь…
– Да ну! – глумливо осклабился Андрей. – Может быть, это я наутро объявил тебе, что уезжаю в Афганистан? Не удосужившись даже спросить твоего мнения…
– Ты, если помнишь, наутро заявил мне, что женат! И ни разу, ни одного раза не попробовал меня удержать! – срываясь на крик, сжала руки в кулаки Лика. – Если бы ты только захотел… Ты не оставлял мне выбора. Мне приходилось самой принимать решение. Или ты ждал, что я буду умолять, плакать, унижаться?
– Вот в этом ты вся, – остервенело бросил он. – Считаться с кем-то, думать о чувствах других, проявлять сочувствие – это для тебя унижение. Конечно, зачем? Куда проще объявить всех вокруг бесчеловечными скотами. Тогда уж точно не придется ни о ком думать, можно со спокойной душой идти по головам…
– Это неправда, – отчаянно выкрикнула Лика. – Неправда! Это через меня тысячу раз переступали… да если бы ты только знал!
– Знаешь, ты мне за все эти годы все уши прожужжала о своих чудовищных потерях, – махнул рукой Андрей. – Только ты каждый раз кое-что забываешь. Ты не единственный на свете человек, которому тяжело пришлось. Людям постоянно, каждый день приходится переживать беды, болезни, потери. И это не мешает им оставаться людьми. Ты же размахиваешь своими бедами, как флагом, считаешь, что это дает тебе право вести себя, как тебе вздумается. На деле же тебе просто наплевать на всех окружающих! Поэтому у тебя нет ни мужа, ни детей! И, уж ты мне поверь, с твоим характером никогда не будет!
В голове звенело. Темный сад, наполненный тяжелым удушливым запахом цветущих акаций, показался вдруг опасными ощетинившимися джунглями. И захотелось бежать, немедленно бежать отсюда.
Почувствовав, что больше не вынесет, не сможет сдерживаться, Лика рванулась вперед и быстро направилась к дому. Скорее из этого райского уголка, превратившегося в невыносимый кошмар. Уже у ступенек она обернулась и сказала тихо, боясь, чтобы не задрожал голос:
– У меня хоть такое оправдание. А чем ты, интересно, извиняешь свою трусость? Ни разу в жизни тебе не хватило духу стукнуть кулаком по столу и сказать: «Ты моя! Я никуда тебя не отпущу!»
Не дожидаясь ответа Андрея, она взбежала по ступеням и скрылась в доме.
Взлетела по темной лестнице на второй этаж. На бегу оступилась, едва не рухнула вниз, но успела удержаться за перила, лишь коленку рассекла о мраморный край ступеньки. Оказавшись в своей комнате, выдернула из шкафа дорожную сумку, бросила на постель, принялась срывать с вешалок одежду, пестрым комком засовывать ее в раззявленный рот сумки.
Вот, значит, зачем он пригласил ее сюда! Прочитать проповедь, рассчитаться за все нанесенные обиды! Может быть, она и в самом деле не лучший человек на свете, ну так и нечего тогда лезть со своей нержавеющей дружбой, приглашать на уик-энды к морю. Она такая, какая есть! Этим все сказано!
Запихнув все вещи в сумку, Лика присела на край кровати, перевела дыхание. Взяла с тумбочки мобильный телефон, набрала номер:
– Будьте добры, я хочу заказать такси. Да, чем быстрее, тем лучше.
Диспетчер пообещала, что машина будет в течение получаса. Лика бросила трубку на кровать. Ярость прошла, уступив место страшной усталости, опустошению. Господи, да что же за человек она такой, что ничего у нее не получается, как у людей. Что за проклятая карма такая?
В дверь осторожно постучали, и Лика в смятении вскочила с кровати.
На пороге стояла Дэззи, няня маленького Артура.
– Можно к вам, мэм? – пробасила она.
– Конечно, входите, – устало кивнула Лика.
Дэззи будто сразу заполнила собой всю комнату, потопталась, тяжко вздыхая, и, наконец, тяжело опустилась в кресло.
– Я вам что сказать хотела, мэм, – начала она. – Вы уж не обижайтесь на мальчика. Избалованный он, конечно, что и говорить. Отец души в нем не чает…
– Послушайте, Дэззи, я прекрасно понимаю, что родительская любовь бывает слепа. Но всему есть предел! – оборвала Лика. – Если за этого мальчишку не взяться как следует, он превратится в монстра!
– Вы правы, конечно, мэм, правы, – закивала Дэззи. – Да уж очень мистер Андрей трясется над ним после той истории. Беда-то ведь какая! Мать мальчика, бывшая жена мистера Андрея, она их бросила. Вы не подумайте, мэм, что я сплетничаю, да только дурная она была женщина. Три года только мальчонке было, когда повстречала она какого-то восточного миллионера. Шейха, что ли, или принца, я не разбираюсь. Да и объявила мистеру Грекову, что уходит от него. А он ей говорит, мол, сына я не отдам. А ей только того и надо было, подмахнула бумаги, что от ребенка отказывается, и упорхнула.
– Что же, так и бросила мальчика? – недоверчиво покачала головой Лика.
– Так и бросила. Не виделась с ним за эти годы ни разу, не объявлялась. А малыш-то уж так тосковал по ней. Он ведь даже говорить перестал, представляете? Похудел совсем, одни глазки остались, хлопает ими и молчит. Уж сколько его мистер Андрей по врачам таскал, по психологам. Еле-еле поставили на ноги ребенка. Вот теперь он, может, и перебарщивает немного, да что уж взять? Малыша-то жалко, сиротой, считай, стал при живой матери…
Неожиданно вспомнились сильные бабкины руки, отрывающие ее, маленькую, от такой красивой, мягкой и душистой мамы. Отчаянные вопли, сопровождающие еженедельное бегство расстроенной родительницы вниз по лестнице. И выедающая душу тоска, привычная, давно поселившаяся внутри боль. Жизнь без мамы…
Будь ты другой, более строптивой, сильной, непокорной, может, ты бы тоже не пряталась под кроватью? Может, и ты стреляла бы по случайным гостям из игрушечного ружья, отвоевывая то единственное, что судьба еще оставила тебе – папу?
– Когда, вы говорите, жена мистера Грекова оставила его? – быстро спросила вдруг Лика.
– Да уж почти два года прошло, – махнула полной рукой могучая негритянка.
Два года… Вспомнилась вдруг записка, всунутая в дверь ее московской квартиры: «Я в Москве. Нужно встретиться. Андрей». Так вот, значит, что у него было за срочное дело? Спешил сообщить, что снова холостяк? Она будто физически ощутила, как комкает в руке гладкий листок, как метким движением вышвыривает его в приоткрытую форточку. Кто знает, не поступи она так тогда, возможно, все сложилось бы по-другому… Может быть, ей удалось бы подарить брошенному маленькому мальчику все нерастраченное тепло и любовь, сделать его мягче, доверчивее, добрее. И Артуру не пришло бы в голову с оружием в руках защищать свою территорию. Да что там, может, эта территория, этот белый дом с садом стали бы и ее домом. И Андрей никогда не бросил бы ей в лицо эти жестокие обвинения… Возможно, они все трое смогли бы постепенно научиться доверять друг другу…
На покрывале затренькал мобильный телефон. Лика ответила на звонок.
– Вы заказывали такси? – осведомилась диспетчер. – Машина у ворот.
Что ж, как бы там ни было, сделанного не изменишь. Все случается так, как должно случиться, и пути назад нет. Лика поднялась с кровати, тряхнула головой, вскинула на плечо сумку.
– Дэззи, спасибо вам. Я, наверно, и правда была слишком резка с мальчиком…
– Ничего, мэм, вы же не знали… – закивала верная нянька, тяжело поднимаясь из кресла.
– Мне пора ехать. Спасибо вам за гостеприимство. И передайте, пожалуйста, мистеру Грекову…
Она замялась. Что ей сказать Андрею на прощание? Что она огорчена его семейной трагедией? Что, знай она о том, как все произошло, возможно, вела бы себя по-другому? Что сожалеет о вырвавшихся у нее в пылу гнева словах? Черные круглые глаза смотрели на нее с мудрой внимательной добротой.
– Просто передайте «до свидания», – закончила она и вышла из комнаты.
6
Вернувшись в Нью-Йорк, она первым делом затерла последнюю диктофонную запись. Расшифровывать пленку, заново вслушиваясь в его голос, было выше ее сил. Пирсу пришлось что-то наплести про так и не взятое интервью. Кажется, произошла ошибка, и добрый бескорыстный меценат на деле оказался колумбийским наркобароном.
Впрочем, и без этого злополучного интервью работы хватало. Беженцы, нелегалы, бездомные… Съемки, зарисовки… Лето сменилось осенью, осень – зимой. И Лика в какой-то момент осознала, что давно уже не помнит, какое время года на улице. День и ночь, зима и лето – все перепуталось в голове, осталась лишь бесконечная гонка. Успеть, записать, заснять. Пирс неизменно бубнил:
– Еще! Нужно собрать еще материала. Если мы хотим, чтобы этот проект и в самом деле произвел фурор…
У Лики же даже не оставалось времени задуматься, для чего ей нужно, чтобы проект произвел фурор. И нужно ли? Временами казалось, она, как белка, попала в несущееся на огромной скорости колесо и машинально перебирает лапками, стремясь все вперед и вперед, не замечая, что уже бог знает сколько времени крутится на одном месте.
И лишь иногда, в редкие минуты душевного просветления, удавалось вдруг словно выскочить из дребезжащего, мчащего ее куда-то круга, вдохнуть глоток воздуха, оглядеться. Такое случалось, когда под утро приходил старый сон, и Лика подскакивала на постели и еще несколько минут не могла понять, как она оказалась в этой пустой гулкой комнате, если еще секунду назад барахталась в снегу, задыхаясь, путаясь, не в силах выбраться. Она приподнималась на постели, садилась, обхватив острые коленки руками, мутно смотрела в окно, за которым простиралась манящая сладко кружащая голову пустота.
Или как-то на Бруклинскому мосту… Она спешила куда-то, бежала, забросив на плечо тяжелый рюкзак и вдруг остановилась на минуту, прижалась к перилам, как завороженная глядя, как рябит на неярком зимнем солнце вода залива далеко внизу. И снова высота поманила вниз, сладко нашептывала что-то, обволакивая, завлекая. Лика машинально нащупала в кармане зажигалку, вытащила ее на свет, подержала в кулаке и вдруг разжала пальцы. Не отрываясь, следила, как гладкий брусок, переворачиваясь и бликуя на солнце металлическим боком, отвесно летит вниз. Так высоко, даже всплеска не было слышно, когда водная гладь, неохотно расступившись, поглотила маленький кусочек металла, еще минуту назад преспокойно почивавший в ее кармане…
Лика удобнее закинула на спину рюкзак. Нужно было бежать – на сегодня у нее запланирован еще один репортаж для российского телевидения, а вечером они с Пирсом договорились обсудить ее последние наработки.
Весной Лике исполнилось тридцать пять. Она не ждала многого от этого дня, давно уже перестала воспринимать собственные дни рождения как праздник. Так просто, еще одна дата в календаре. Но в этот раз почему-то затосковала по детскому ощущению готовящегося чуда, по праздничному пирогу, подаркам и пожеланиям. Договорились вечером встретиться с Пирсом, сходить куда-нибудь. В кои-то веки выбралась походить по магазинам, купила себе совершенно сногсшибательное платье – бледно-зеленое, в тон глазам, легкое, воздушное, и туфли – остроносые, на немыслимых тонких каблуках. И Лика, притащив все это великолепие домой и вертясь перед зеркалом, невольно подсмеивалась над собой. Кем это вы, барышня, себя вообразили? Вам не к лицу и не по летам наряжаться, словно на выпускной бал. А впрочем… Чем черт не шутит, имеет она право хоть раз в жизни побыть тем, чем ее задумала природа – женщиной? На работе, в телестудии, коллеги, бог весть откуда прознавшие про ее день рождения, преподнесли ей чудовищно тяжелую, уродливую статуэтку. Массивная коротконогая кобыла с волнистыми крыльями должна была, вероятно, изображать Пегаса. «Господи, да этой дурой только от бандитов отбиваться!» – подумала Лика, взвесив в руке подарок. Коллеги, однако, так гордились своей изобретательностью, что она, дабы никого не разочаровывать, изобразила восторг.
Она еле дотащила подарок до дома, по дороге забрела в кондитерскую, взяла заказанный заранее торт. Тут же, в располагавшемся поблизости сувенирном магазине разжилась связкой надувных шариков. Потянулась было за фигурно вырезанными в виде цифр свечками для торта, но в последний момент передумала. Это будет, пожалуй, слишком – гордо выставить среди кремовых розочек и взбитых сливок свои тридцать пять.
Она поднялась в квартиру, сунула торт в холодильник, установила Пегаса в центр стеклянного журнального столика, предвкушая, как они с Пирсом, вернувшись из ресторана, вдоволь посмеются над этим громоздким произведением современного искусства. Затем сняла с плечиков нежно-зеленое воздушное облако, стянула через голову свитер, скинула джинсы и нырнула в ласково скользнувшее по телу платье. Сбросила кеды, надела туфли, слегка покачнулась на каблуках, но тут же поймала равновесие, удержалась. Снова засмеялась над собой – поделом тебе будет, красавица недоделанная, если грохнешься посреди ресторана на глазах у изумленной публики.
В брошенном в прихожей рюкзаке завибрировал мобильный телефон. Пирс! Странно, чего это он названивает, должен бы уже подъезжать к ее дому.
– Привет! – весело бросила она в трубку. – Если ты сейчас скажешь, что тебе не удалось заказать столик, я тебя линчую!
– Детка… – смущенно начал он и вдруг перешел на русский.
Должно быть, сообщать неприятное на чужом языке казалось ему проще.
– Я очень сожалею. Обстоятельства сложились против меня.
– Ты еще скажи, «мое нижайшее почтение», – раздраженно оборвала его Лика. – Что случилось?
– Мне пришлось срочно вылететь в Вашингтон. Необходимо осветить в нашей газете конгресс…
– Постой! – перебила Лика. – Как Вашингтон? А как же… А мой день рождения? Что, кроме тебя, некому было поехать?
– Детка, ты ведь и сама журналист, тебе не нужно объяснять, как это важно для меня… – Справившись с самой трудной частью беседы, Джонсон снова перешел на английский. – А твой день рождения мы отпразднуем, когда я вернусь. Он ведь никуда не убежит, верно?
– Верно! – бросила Лика. – Можешь не торопиться. В случае чего действительно отпразднуем через пару месяцев.
Она нажала отбой, с размаху бросила телефон на столик и опустилась на диван, сжав руками лоб. Что ж, так тебе и надо! Привыкла никогда не рассчитывать на других, так нечего отступать от раз и навсегда выбранных правил.
Лика поднялась на ноги, отправилась на кухню, подвернула ногу и со злостью сбросила изящную, бледно-зеленую туфельку, отлетевшую в угол комнаты. Босиком прошлепала к холодильнику, извлекла на свет бутылку виски, вернулась в комнату и расположилась прямо на полу, у огромного во всю стену окна.
Отхлебывала из горлышка, наслаждаясь разливающимся по телу теплом, затем тянулась за очередным цветным шариком, надувала его и, подкинув, отправляла летать по комнате. Чем не метафора ее никчемной дурацкой жизни? Коробки, набитые ненужным хламом, разноцветные воздушные шарики, а в центре всего тяжеловесный уродливый Пегас. Да еще этот огромный, безумный, несущийся куда-то город за окном. Жестокий, равнодушный многомиллионный город, где не нашлось ни одного человека, который пришел бы поздравить ее с днем рождения. И неожиданно всплыли в памяти слова Никиты: «Мы поговорим с тобой после, через несколько лет, когда эта страна небывалых возможностей сожрет тебя с потрохами и не подавится».
Не пора ли, наконец, признаться себе, что вся твоя жизнь есть не что иное, как растянувшаяся на много лет агония? Тебе пообещали когда-то, что ты не доживешь до семи лет. И, в каком-то смысле, оказались правы. Ведь все, что было после детства, если разобраться, не имело никакого смысла, являлось лишь лихорадочными попытками заполнить хоть чем-то свистящую пустоту. Все эти годы ты только и делаешь, что примеряешь на себя маски, случайные роли, пытаешься прожить чью-то чужую жизнь вместо своей собственной, отнятой у тебя при рождении. Больше всего на свете ты хотела бы быть просто дочкой, женой, матерью. Иметь свой дом, большой и уютный, где каждому гостю были бы рады, где всем нашлось бы место: и друзьям, и родным. Обнимать по вечерам мужа, вернувшегося с работы, усталого и раздраженного, прижиматься губами между бровей, глядя, как словно по волшебству разглаживаются угрюмые складки на лбу. Ставить на стол блюдо с жарким и умиляться, смотря на стучащих ложками голодных мальчишек. Или на вертлявых озорных девчонок…
Так нет же, ей с самого начала было заявлено, что этому не бывать. И она кидалась, как оглашенная, то в свое восторженное увлечение сценой, то в кровавый угар войны, принималась то за политическую хронику, то за детективное расследование. Получала по голове и каждый раз снова поднималась, пускалась в очередную авантюру. Лишь для того, чтобы не пришлось отвечать самой себе на главный вопрос – зачем? Для чего это все? К чему ты стремишься, к чему хочешь в конце концов прийти?
Почему-то вспомнился тот далекий октябрьский вечер, когда она, опустошенная, разбитая, стояла у окна своей маленькой московской квартиры, как загипнотизированная глядя на покрытый трещинами асфальт. Что остановило ее тогда? И зачем?
Лика подтянулась, села на полу, привалилась лбом к нагретому лучами заходящего солнца стеклу. А здесь тоже довольно высоко… Машины внизу кажутся игрушечными сувенирными автомобильчиками. Если собраться с силами и шагнуть в расплывающуюся в глазах пустоту, успеешь, наверно, даже ощутить восторг полета, абсолютной свободы, невесомости. Лучше, конечно, сигать из окна телестудии, с небоскреба Radio City, с 45-го этажа. Тогда можно было бы надеяться, что ее тело, упав на гладкий асфальт с такой высоты, не останется расплывшимся пятном, а разлетится на тысячу кусков. Впрочем, поручиться за это нельзя, с физикой у нее никогда не складывались отношения. В любом случае, здесь, в Нью-Йорке, это не вызовет столько толков и любопытных взглядов. Тут, в городе бесконечных возможностей, такое случается сплошь и рядом…
Затренькал дверной звонок, на нетвердых ногах она прошлепала в прихожую, распахнула дверь и попятилась, глядя на надвигавшуюся на нее корзину цветов.
– Мисс Белова? – уточнил выглянувший из-за ароматного облака сирени посыльный.
– Да… – растерянно протянула она.
– Это вам!
Посыльный поставил корзину на пол, сверился с какими-то бумажками и отбыл восвояси. Лика так опешила от неожиданности, что забыла даже дать ему чаевые. Ошеломленная, она осторожно дотронулась до хрупких нежно-сиреневых звездочек подушечками пальцев. Что за чудо такое посреди бетонных джунглей?
Из соцветий выпала карточка, Лика узнала почерк, прочитала: «С днем рождения! Андрей». Немногословен, как, впрочем, и всегда. Ну конечно, кто же это еще мог быть? Ее персональный ангел-хранитель, добрый доктор Айболит, вечно являющийся в самые сложные моменты, дабы ненавязчиво напомнить – нельзя самовольно сходить с дистанции, нужно жить.
