Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)
Пирс опустился в кресло. Лика, заинтригованная его словами, все же не спешила выяснять, что именно ее ковбойский дружок решил ей предложить.
– Хочешь выпить? – спросила, неубедительно изображая радушную хозяйку.
– Да, виски, если можно, – отозвался Джонсон.
– Посмотри, там за диваном, в коробке должны быть стаканы, – махнула рукой Лика.
Сама же отправилась на крохотную кухню, не приспособленную для приготовления блюд сложнее яичницы, вытащила из полупустого холодильника початую бутылку виски. Пирс с иронией следил за ее манипуляциями.
– Ты прямо какая-то бездомная, – пошутил он.
– Я не бездомная. Просто мой дом – везде, – уверенно возразила Лика.
– Ну и прекрасно, – перешел к делу Пирс. – Тогда мое предложение тебе тем более покажется интересным. Видишь ли, у нас появилась идея сделать серию очерков о живущих в Нью-Йорке нелегалах. Это должен быть острый злободневный материал. Придется встречаться со всяким криминальным элементом, с людьми, живущими на улицах, ночующими в парках. Они, конечно, не захотят идти на контакт, будут прятаться. В общем, придется как следует попотеть. Скорее всего проект растянется на несколько лет. И вот я решил привлечь тебя.
– Хм, заманчиво… – протянула Лика, стараясь не выдать мгновенно вспыхнувшего в ней интереса.
Если чему она и научилась за время своей журналистской практики, так это – не соглашаться ни на какое задание сразу, для начала выяснить все детали, подводные камни, ну и, разумеется, немного набить себе цену. Казалось бы, с Джонсоном у них были особые отношения, позволяющие оставить эти игры, но многолетняя, годами выработанная привычка всякий раз оказывалась сильнее ее добрых намерений.
– Это будет бомба! – продолжал живописать Джонсон. – Очерки наделают много шуму и, конечно, принесут огромную известность всем, кто примет участие в проекте.
– Угу, – Лика кивнула и подалась вперед, пристально глядя на Джонсона. – Так если это такой звездный проект, почему бы тебе самому им не заняться, а?
– Черт, да я бы с удовольствием, – отмахнулся Пирс. – Это уж всяко поинтересней, чем править чужие тексты в душном кабинете. Но я редактор отдела, у меня свои обязанности. Я не могу все бросить и провести ближайшие два года, скитаясь по трущобам.
Звучало резонно. Лика еще некоторое время помолчала, потирая пальцем переносицу, старательно изображая глубокие раздумья, и, наконец, возвестила:
– Ну что ж, я согласна.
– Вот и отлично! – обрадовался Пирс. – Завтра сможешь подъехать в редакцию? Поработаем над планом проекта. Договорились. Ну, за восходящую звезду международной журналистики! – Он потянулся к ней и легко стукнул стаканом с плескавшимся в нем виски о ее стакан.
– И за ее бессменного редактора, – улыбнулась Лика в ответ.
Они выпили, помолчали немного. За окном на пересеченном башнями небоскребов темнеющем небе остывали полосы летнего заката.
– Слушай-ка, – заговорил Пирс. – А у тебя тут, в этих ящиках, не завалялось случайно вечернее платье?
– Гм, можно поискать, – протянула Лика. – А в чем дело?
– Ну, в общем, я предполагал, что мы договоримся, и позволил себе прихватить кое-что, чтобы отметить сегодня вечером наш исторический договор.
Пирс с видом доброго волшебника из сказки извлек из внутреннего кармана пиджака два билета, протянул их Лике.
– Ты любишь балет?
– О господи! – поморщилась она. – Честно говоря, терпеть не могу!
– Почему? – изумился он. – Я думал, вы, русские, помешаны на балете…
– Да так, – неопределенно помотала головой Лика. – Дурацкие воспоминания юности. Ничего особенного.
– Все-таки не пропадать же билетам, – настойчиво произнес Пирс. – Может, рискнем? Вдруг наш, американский, балет понравится тебе больше?
У Лики не было никакого желания отыскивать в ворохе вещей подходящее к случаю платье, наряжаться для похода в театр, а потом целый вечер сидеть в зале, глядя на мечущихся по сцене изможденных жилистых танцовщиц и обтянутых трико женоподобных мальчиков. Удивительно, и что так завораживало ее в этом действе когда-то давным-давно, в почти забытой московской жизни. Но Пирс, видимо, так воодушевился своей необычной идеей, смотрел на нее с таким горделивым ожиданием похвалы, что она не решилась его разочаровать и смиренно кивнула:
– Ладно. Давай попробуем.
2
Лика оказалась в театре впервые после отъезда из России. Как-то не пришлось ей попасть даже ни на один из широко известных мюзиклов. Лика с давних пор чувствовала в себе стойкую неприязнь к разного рода шоу и прочим представлениям, поэтому и не спешила, вслед за оголтелыми туристами, увидеть бродвейские мюзиклы – гордость Нью-Йорка. Пирс провел ее в ложу, отделанную золотом и бархатом. Они присели на расставленные стулья, Лика отыскала на специальной полочке театральный бинокль и принялась разглядывать зрительный зал. В юности, когда за билетами в Большой приходилось биться в очередях и подмигивать перекупщикам, ее поражало обилие в зале благообразных старушек. Невероятным казалось, как этим божьим одуванчикам удается раздобывать дефицитные билеты. Неужели тоже ночуют у ступеней Большого, предварительно намалевав порядковый номер на сухоньких ладонях? Бабульки, наряженные в шелк и бархат, иногда под руку с ветхими, трясущими кадыкастыми шеями стариками, рассаживались в зале и поднимали светящиеся благоговением дальнозоркие глаза на сцену.
Здесь же публика была совершенно другой. В партере, шумя и толкаясь, рассаживались туристы в бесформенных спортивных костюмах и кроссовках, дородные крикливые тетки в затрапезных одеяниях пытались угнездиться на не приспособленных под подобные габариты стульях, дядьки, все, как один, похожие на водителей грузовиков, не удосуживались снять даже кепок. Между рядов сновали услужливые официанты, обнося любителей искусства орешками, сладостями и кока-колой. Свет в зале начал медленно гаснуть, заиграла музыка, но шорох и воркотня не смолкали еще несколько минут.
Первое время созерцание такой непривычной обстановки в зрительном зале увлекало Лику куда больше, чем происходящее на сцене. Округлив глаза, она следила за тянущимися к подносам руками, за жадно жующими ртами. Черт, похоже, Джонсон ошибся и привел ее в Макдоналдс вместо театра. Пирс толкнул ее локтем и протянул программку.
– Это новая постановка, – гордо заявил он. – Знаменитый хореограф со своими революционными идеями. Он, кстати, выходец из СССР и мой хороший знакомый.
– Рада за тебя, – огрызнулась Лика и, не читая, бросила программку на колени.
Мало того, что ей придется часа три созерцать пляшущих человечков, так еще и вокруг будут жевать. Какие тут, к черту, революционные постановки в такой атмосфере?
Однако, как ни странно, действие, разворачивающееся на сцене, ей понравилось. Оно, правда, не имело ничего общего с классическим балетом, к которому она привыкла в России. Напоминало, скорее, танцы, которые разучивали они некогда в драмкружке, только исполняли их профессионалы с известными балетным поклонникам именами. Танцевали артисты босыми. Движения их были подчас угловатыми, ломаными. Больше всего Лику удивило, что у этих юношей и девушек торсы были обнажены, и лишь их скульптурно вылепленные ноги обтянуты иссиня-черным трико. Над сценой вспыхнул столб белого света, сопровождаемый тяжелыми аккордами бас-гитары. Зазвучала музыка знаменитой британской рок-группы. Мощный, пронзительный, несущий свет и гармонию голос певца полился над залом, и откуда-то сверху на сцену полетели белоснежные хлопья. И Лика невольно заразилась восторгом творящегося перед ней волшебства, пробудившего в душе ощущения, которых она не испытывала уже много лет.
Спектакль закончился, и зал взорвался аплодисментами. Лика же не двигалась, пораженная только что открывшимся ей чудом. Это было настоящее искусство, и тем страннее оказалось ощущение, что когда-то, в другой жизни, она уже видела нечто подобное.
– Андреевский! Андреевский! – принялся скандировать партер.
И Лика вздрогнула, испуганная этим неожиданным дежавю.
– Кто это, Андреевский? – наклонилась она к Джонсону.
– Хореограф. Я же тебе говорил в начале, что он русский, – прогудел Пирс, обиженный ее невнимательностью.
Тяжелый занавес чуть дрогнул, и на сцене появилась тонкая легкая фигура в сером костюме и черной шелковой водолазке. Человек стремительно и плавно направился к краю сцены, воздел в приветствии руки, откинул назад царственную седовласую голову, и Лика узнала его. Сердце, отреагировав на увиденное быстрее, чем сознание, екнуло и ухнуло в живот, ладони похолодели, Лика судорожно сжала руками виски. Господи, после стольких лет, почти забытый, почти нереальный, оставшийся в памяти вечно саднившей старой занозой… И вот теперь он здесь – живой, талантливый, такой же стремительный и энергичный, как прежде. Вот только седой. Никита…
В зале затопали, засвистели, загрохотали. Хореограф грациозно раскланялся, перегнулся к толпящимся у сцены зрителям, принимая букеты, передавая их появляющимся из-за кулис танцовщикам. Пирс тронул Лику за руку:
– Давай пройдем за кулисы, поздравим маэстро.
Лика неуверенно мялась у выхода из ложи. Страшно это – совершить такой скачок во времени, и вот так, неожиданно, без малейшей подготовки. И все-таки… Все-таки, если сейчас не воспользоваться случаем, она потом никогда себе не простит… Она решительно тряхнула головой:
– Пошли!
Суровые охранники поначалу не хотели их пропускать. Но Пирс позвонил кому-то по мобильному, и охранники расступились, пропуская их в святая святых. Пирс уверенно вел ее по коридорам, видно было, что он здесь не впервые. Мимо многочисленных дверей, мимо все еще загримированных, недавно виденных на сцене танцовщиков… Лике стало немного не по себе. Мимо протопал, обливаясь потом и обмахиваясь носовым платком, полный мужчина в костюме. Пирс остановился, наконец, перед одной из дверей, быстро переговорил с очередным дежурившим в коридоре охранником, постучался и, не дожидаясь ответа, шагнул в гримерную. Лика, задохнувшись, ступила за ним. Цветы, цветы, цветы – первое, что бросилось ей в глаза. Тщательно составленные букеты и просто огромные охапки… Спертый воздух гримерной был пропитан влажным и душным цветочным запахом. Никита, улыбаясь, направился к Пирсу, дружески потряс протянутую ему широкую ковбойскую ладонь. Лика, не отводя глаз, наблюдала за ним из-за плеча своего проводника. Теперь, конечно, видно было, как сильно он изменился. Черты лица стали резче, заострились, аквамариновые глаза с расширенными зрачками глубоко запали и стали словно еще ярче, светились лихорадочным блеском. Вот только белки были покрасневшими, подернутыми сетью прожилок. Движения его, все такие же стремительные, быстрые, казалось, слегка утратили точность, стали более дергаными. Как будто им, словно марионеткой, двигал за ниточки некто ему не подвластный… Карабас-Барабас, не оставляющий своего подопечного в покое ни на секунду. В целом в облике Никиты не осталось ничего волшебного, сказочного, ни следа от образа прекрасного принца. И этот лощеный моложавый представитель американской богемы, с нервным бегающим взглядом, казался незнакомцем.
– Разреши тебе представить мою спутницу, – заявил Пирс после первых приветственных слов.
Он потянул Лику за руку, заставляя выступить вперед из-за его спины, расплылся в улыбке, вкладывая ее ладонь в протянутую руку Никиты:
– Элеонора Белова.
Никита одарил ее равнодушно-приветливой улыбкой. Научился, значит, за годы жизни на загнивающем западе их фирменной гримасе. Аквамариновые глаза скользнули по ее лицу и вдруг на мгновение остановились, дрогнули зрачки, чуть сдвинулись к переносице узкие, лихо взлетающие к вискам брови. Узнал?
– Никита, ты… Вы меня не помните? – тихо спросила она по-русски.
– Лицо как будто знакомое, – внимательнее вгляделся он. – Что-то крутится в голове… Помогите же мне!
– Москва, восемьдесят первый год, – напомнила она. – Драмкружок. «Алые паруса»…
Конечно же, он ее не вспомнит. Сто тридцать пятая по счету из толпы восхищенных поклонниц… Господи, надо обладать наивностью и апломбом шестнадцати лет, чтобы искренне уверовать в то, что тебя полюбит гений современного танца.
– Лика! – вдруг радостно провозгласил Никита. – Лика, которую все зовут Элеонора!
Неожиданно она оказалась в его объятиях. Гибкие пластичные руки Никиты обхватили ее шею, тонкие бескровные губы прижались к виску. Когда-то она готова была душу дьяволу заложить за этот момент… Лицо его преобразилось, слетела тщательно подогнанная маска, и на секунду проскользнуло то, далекое, любимое, знакомое, забытое.
– Да, только наоборот, – в смятении выдохнула Лика.
– Боже мой, вот это да! Ну и встреча! – не мог поверить своим глазам Никита. – Но как ты здесь? Откуда? И какая стала… взрослая.
– Да и вы… ты, в общем, ты очень изменился, Никита…
Он потянул ее за руку, заставляя покружиться перед ним.
– Я здесь уже почти два года, – объяснила Лика. – Работаю… Я журналист.
– С ума сойти, никак не могу поверить, – восторженно продолжал Андреевский. – Как будто в прошлое провалился, в восьмидесятые, в Советский Союз. Бррр. – Он передернул плечами.
Затем вдруг, как обычно, стремительно и резко, ухватил Пирса и Лику за руки, потащил их к выходу, приговаривая:
– Друзья мои, это нужно отметить. У меня просто в горле пересохло от такого потрясения. Поехали! Поехали куда-нибудь, посидим!
Пирс, чуть приотстав от спешащего Никиты, задержал Лику в коридоре, спросил вполголоса:
– Ты почему мне не сказала, что знакома с Андреевским? Поставила в глупое положение…
– Господи, Пирс, да я ведь до последнего не знала, как зовут твоего знаменитого хореографа… – пожала плечами Лика.
– Как ты могла этого не знать? Он же мировая звезда! Весь Тайм-сквер увешан афишами с его именем, – наседал Джонсон.
– Представь себе, вот такая я темная и нелюбознательная, – раздраженно отозвалась Лика. – Ладно, потом поговорим, неудобно.
И, вырвав руку из цепких лап спутника, она поспешила по коридору вслед за тонкой и легкой фигурой Никиты.
Эта ночь была бесконечной, сумасшедшей, бешено летящей куда-то в пустоту. Картинки сменяли друг друга с невозможной, невыносимой скоростью. Вот они мчатся по улице к припаркованному на другой стороне длиннохвостому лимузину, отворачиваясь от мигающих со всех сторон вспышек папарацци. Вот автомобиль, лавируя среди других машин, несет их по переливающемуся огнями ночному городу, на полной скорости вписываясь в крутые повороты. Вот грохочет и плюется огнями сцена закрытого ночного клуба, Никита заказывает «Дом Периньон», а Лика заливисто хохочет и тащит его на площадку – танцевать. Вот Пирс, мрачный, насупившийся, отчитывает ее, перекрикивая музыку: – Ты ведешь себя неприлично!
Лика же пьяно огрызается:
– Тебе сегодня дьявольски повезло, Пирс. Ты участвуешь в настоящем загуле а ля рюсс.
Так и несутся всю ночь, из одного модного кабака в другой, все еще почти не сказав друг другу ни слова. Как будто пытаются обогнать в этой бешеной гонке просвистевшие за спиной семнадцать лет. Словно надеются, что, завернув за угол, очутятся вдруг на мокром осеннем бульваре, и фонари задрожат во влажном воздухе, а впереди будет расстилаться вся жизнь, удивительная, непредсказуемая, как первая любовь.
Уже под утро, когда за окном бледнел серый пасмурный рассвет, оказались в каком-то тихом пустом закрытом клубе, что называется, для своих. Пирс, нервно потирая воспаленные бессонные глаза, извинившись, отправился в туалет. Лика, оглушенная наступившей внезапно тишиной, лихо опрокинула в себя стопку ледяного, отдающего можжевельником джина, откинулась на спинку стула, чувствуя, как голову охватывает пьянящая эйфория, требующая немедленных душевных излияний. Кажется, впервые за эту ночь она постаралась повнимательнее вглядеться в лицо Никиты. Осунувшийся, изможденный, издерганный он сидел напротив, теребя пальцами край скатерти, словно и сейчас не мог расслабиться, дать отдых уставшему телу. Еще несколько часов назад, в клубе, Лика видела, как он вдохнул, запив шампанским, солидную дорожку розоватого колумбийского кокаина, на ходу пояснив ей:
– Это лекарство, иначе свалюсь.
Удивительно, почему у него, добившегося мировой известности, отвоевавшего право ставить то, что хочется, такой затравленный взгляд? От чего бежит он, вынужденный вдыхать стимулирующий к жизни порошок, чтобы не упасть замертво? Почему проводит ночи в безумных загулах?
– Никита. – Она потянулась к нему через стол, накрыла ладонью тонкую артистическую руку.
Эти длинные нервные пальцы когда-то виделись ей ночами… Да что там, много-много лет подряд она вспоминала их.
– Никита, скажи мне, ты именно этого хотел?
Уголок его рта нервно дернулся вниз.
– Что ты имеешь в виду? Что, ты считаешь, я лузер?
– Наоборот, – покачала головой Лика. – Мне кажется, у тебя просто сумасшедшая известность. И наверняка теперь ты можешь заказывать музыку, никто уже тебе не указ… Ты добился всего, о чем когда-то мечтал, помнишь?
– Ну, здесь ты заблуждаешься, – усмехнулся он. – Быть совершенно свободным нельзя нигде. Там приходилось считаться с официальной идеологией, здесь – с рентабельностью. Хотя в последние годы, пожалуй, да, я достиг такого положения, что мне прощается небольшое самодурство. Но чем за это заплачено…
Он судорожно сжал ее руку, заговорил быстро, словно заученный текст:
– Приезжаешь сюда, думаешь, что тебя тут ждут с распростертыми объятиями, вознесут на пьедестал, закидают розами. А ни фига! Ты никому тут не сдался, это там ты был интересен – опальная звезда, ниспровергатель устоев. А здесь интересно только то, что приносит деньги, а ты, никому не известный танцор, никаких денег не принесешь. И бьешься, бьешься годами, доказывая, что ты можешь… А тебе предлагают либо заплатить за раскрутку, либо стать любовником пузатого спонсора. Тут так устроен мир, Лика. Там меня пугали этой нелепой статьей, хотя, поверь, я никогда не был педерастом. А здесь то, что я предпочитаю женщин, напротив, оказывалось помехой на пути к успеху. Но, впрочем, ладно, все это этапы большого пути.
Никита немного помолчал, плеснул себе в рюмку джина из бутылки, залпом выпил.
– И вот ты добился всего, доказал, пробил лбом каменную стену. Да, ты получил мировую известность, на твои постановки ломится публика, твое имя звучит на всех языках. И, кажется, это предел всех мечтаний. Но вот смотришь на себя и понимаешь, что тебе за сорок, ты загнан и болен, ты не можешь спать, пока не выжрешь убойную дозу снотворного, и не можешь встать утром с постели, пока не занюхаешь полграмма. И все лучшее, юное, светлое, все безумные идеи, вся та музыка, которая мучила тебя ночами – все это истерлось, износилось, прошло. И страшно бывает остаться наедине с собой, и только и остается, что целыми днями изводить себя и артистов на бесконечных репетициях, а ночами колесить из клуба в клуб, боясь возвращаться домой.
– Никита, а как же твои жена, дети?
– А что дети? Дети меня почти не знают, я никогда не занимался ими. Младший вообще учится в Лондоне, подальше от этого вертепа. И, когда приезжает домой, боится меня как огня. А старший давно свалил из родного дома, не желая иметь ничего общего с папашей-наркоманом. Я не знаю, чем он занимается. По-моему, он какой-то программист.
– Ну а как же жена? Ты же, наверно, любил ее, Никита?
– Ой, моя маленькая Ассоль… Любил, да… И не только ее, а еще тысячу прекрасных женщин, которые встречались мне на пути. Вот только она, одна-единственная, способна была выносить меня все эти годы. Потрясающе стойкая женщина, аж деваться некуда от этой стойкости. Представляешь, всю жизнь плакала, что я – ярмо на ее шее, но почему-то никак не хотела его сбрасывать. Единственная моя… – с каким-то нервным, переходящим в злую истерику смешком произнес Никита.
Лика обхватила руками плечи, будто сдерживая невольный утренний озноб.
– Никита, а как же было со мной? Скажи мне, мне так важно это знать, ты тогда хоть чуточку меня любил?
В глазах его на мгновение мелькнуло что-то радостное:
– Как я мог тебя не полюбить? Ты была тогда такая юная, такая трогательная, такая преданная…
Он тяжело уронил голову на руки, и Лика ласково провела рукой по его мягким серебристо-белым теперь волосам. Он поцеловал ее ладонь, потянул к себе. И Лика пересела ближе к нему, на низкий полукруглый диван.
– Никитушка, родной… Ты просто устал, тебе отдохнуть нужно, отдышаться…
Никита тяжело поднял голову, улыбнулся горько, натужно.
– Ты ведь совсем недавно здесь, правда? И тебе кажется, что ты попала в страну небывалых возможностей, ведь так?
– Так… – нехотя призналась Лика.
– Бедная моя маленькая Ассоль. – Он тяжело навалился ей на плечо. – Мы поговорим с тобой после, через несколько лет, когда эта страна небывалых возможностей сожрет тебя с потрохами и не подавится.
Он вдруг придвинулся совсем близко. И Лика вдохнула его запах, не тот пряный запах корицы, круживший ей когда-то голову, а тяжелый аромат влажных лилий, модного одеколона и въевшегося в волосы табака. И она неожиданно провела пальцем по темным ресницам Никиты и, запустив руки в его мягкие волосы, нежно припала к губам. Она ждала, что в голове немедленно разорвется бомба, залив глаза холодным белым светом. Что сердце заполнит собой грудную клетку, а ноги сделаются ватными. Но ничего подобного не произошло. Она целовала его, словно хотела поделиться с этим загнанным, потерявшим себя человеком своей жизненной силой, протянуть ему руку, как протягивают утопающему. Кто, как не она, могла понять его в этот момент, кто, как не она, знала, что такое – ощущение одиночества, конца, обреченности, пустоты.
– Никита, – оторвавшись от его губ, прошептала она в его плечо. – Если б ты знал, как я тогда тебя любила… Как я ждала, что ты когда-нибудь вернешься.
Никита отчаянно взглянул на нее, спросил, словно ожидая высшей милости:
– А теперь?
Лика помолчала, глядя на его склоненную, словно изломанную спину, на изящный серебристый затылок. Что она могла сказать? Жизнь удивительно сволочная штука. Ты можешь тысячу лет жалеть о том, что упустил когда-то в юности, а здесь, сейчас отказываться от возможности наверстать упущенное. Потому что того уже не будет, и ты отчетливо это понимаешь. И лучше уж опустить руки, сохранив нетронутыми пережитые воспоминания, чем уничтожить все, что было тогда, получив взамен лишь боль и разочарование.
– Никитушка, родной, ты милый, ты красивый, ты такой талантливый! В тебе еще столько света и тепла. Ты просто запутался, растерялся. – Она обхватила руками его поникшие плечи.
– Ничего не вернуть, верно? – сдавленно прошептал он. – И тебя у меня не осталось?
– Никита, ты сам у себя остался! А это важнее тысячи Ассолей, вместе взятых.
Казалось, они вечно могли бы сидеть так, потупившись, легко касаясь друг друга плечами, словно только что пережив заново юность и получив глоток свежего воздуха, дающий силы для продолжения этой вечной борьбы, именуемой жизнью. Но у столика появился Джонсон, процедил сквозь зубы:
– Лика, дорогая, может быть, я возьму наконец для нас такси?
И Никита встрепенулся:
– Действительно, пойдемте. И правда пора по домам.
Они вышли из клуба. Лика зябко поежилась, передернула плечами под налетевшим прохладным утренним ветерком. Пирс остановил медленно ползший по сонным улицам ярко-желтый автомобиль, распахнул перед Ликой дверцу. Она помедлила, взглянула на Никиту. Тот вскинул руку в грациозном прощальном жесте, сверкнул аквамариновыми глазами, снова нацепил изысканную великосветскую улыбку:
– Дорогие друзья… Был очень рад. Прощайте!
И, помедлив немного, прежде чем развернуться, он, бросив «Извини, Пирс, ничего личного», сгреб Лику в охапку и поцеловал, прошептав:
– Спасибо тебе! Будь счастлива.
И, легко и стремительно перемахнув через дорогу, скрылся за хлопнувшей блестящей дверцей черного лимузина.
