Текст книги "Поцелуй осени"
Автор книги: Ольга Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Он поставил портфель на колено, расстегнул молнию и извлек на свет блестящий черный ноутбук. Лика чуть не вскрикнула от радости. Такой роскоши она позволить себе не могла, видела только у кого-то из телевизионного начальства. А здесь, в больнице, это ведь просто спасение – можно будет не лежать целый день тюленем, выслушивая пустой треп пациенток, а заняться делом, кое-что набросать, доделать старые статьи. И как он только догадался, этот Пирс Джонсон! Нет, определенно, с этим человеком приятно было иметь дело.
– Огромное спасибо, Пирс, – снова переходя на русский, просияла она. – Не знаю, как вас и благодарить!
Соседки, казалось, сейчас шеи посворачивают, пытаясь углядеть, что же это за чудо заморское приволок побитой журналистке американский красавец.
– Не стоит благодарности, – чуть наклонил голову Пирс и уже у двери обернулся. – Занесите это в счет ваших будущих гонораров, дорогая мисс Лика. Позвоните мне, если соблаговолите принять мое предложение.
Глаза следователя Судакова были тусклыми и сонными. Казалось, он невыносимо скучал, выслушивая Ликины показания. Ей уже разрешили вставать с постели, и следователь, явившийся в больницу, настоял, чтобы их проводили в отдельный кабинет для беседы с глазу на глаз. И вот теперь, сидя в процедурной, среди фанерных белых столов и шкафчиков, пробирок и пузырьков, жестяных банок непонятного предназначения, Лика снова переживала произошедшее ночью в подъезде. Судаков, вяло кивая, выслушал ее рассказ, черкнул что-то в блокноте и поднял на Лику глаза, налитые хронической усталостью.
– А с чего вы взяли, что это был киллер? – протянул он. – С чего вы взяли, что он хотел в вас стрелять? Вы оружие видели?
– Да как же… – задохнулась Лика. – Я ведь вам рассказала про разговор с Ефременко. Ведь он откровенно мне угрожал, что если я не пообещаю отступить от расследования…
Судаков поморщился:
– Детский сад какой-то… Угрожал… Что конкретно он вам сказал? «Если вы не уйметесь, я пришлю к вам киллера?» Свидетели были этого разговора? Не делайте из меня идиота, гражданка потерпевшая.
– Что вы хотите этим сказать? – ощетинилась Лика. – Что я сама себе долбанула по голове, чтобы свалить вину на Ефременко?
– Ну почему сама… – протянул следователь.
Он встал со стула, прошелся по узкой комнатке, задел плечом стоявший у окна шкаф. За фанерными стенками задребезжали стеклянные пробирки.
– Я считаю, что это хулиганское нападение с целью ограбления. Живете вы в центре, среди соседей много обеспеченных людей. Наверняка какая-нибудь местная шпана пошаливает, наркоманы отмороженные. Среди них и будем искать…
– Да какая шпана! – взвилась Лика. – Ведь точно так же застрелили в подъезде Мальцева! Как это у вас говорится, почерк одинаковый? Я вам русским языком объясняю, что покушение на меня организовал Ефременко. Да у меня при себе была полная сумка собранных против него материалов.
Следователь снова сморщился, словно от зубной боли, и протянул:
– Сядьте, потерпевшая, сядьте, успокойтесь… Детективов вы начитались, вот что… Почерк! Мальцев был известная персона, крупный бизнесмен, а вы, простите, кто такая? Журналистка? Не смешите меня, сделайте милость! Материалы какие-то… Вот, посмотрите протокол, ничего у вас в сумке найдено не было – ключи от квартиры, сигареты, зажигалка, носовой платок. – Он извлек из картонной серой папки плохо отпечатанный на машинке листок бумаги и сунул Лике под нос. – Видите, понятые расписались. Соседка ваша, Маргарита Прокопьевна, которая нападавшего и спугнула. Еще вопросы есть?
Лика опустилась на стул, глядя в разбегавшиеся перед глазами «слепые» строчки. Что же это такое? Значит, исчезли все материалы… Крепко же за нее взялись. Конечно, дома в компьютере есть исходники, но кто поручится, что за время ее отсутствия там уже не побывали. И доказывать что-то, объяснять будет бесполезно. Доблестный следователь Судаков квалифицирует происшествие как обычную квартирную кражу. Неужели прав был Джонсон, когда говорил, что ей нужно уезжать из страны? Что ее попытки добиться справедливости наивны и опасны?
Ей вдруг впервые после той октябрьской ночи, когда по улицам родного города ползли танки, стало страшно и гадливо. До чего же, оказывается, это тяжело – не чувствовать себя в безопасности даже дома. Когда-то в Афгане думалось – это здесь ужас и смерть, только здесь. А где-то за тысячи километров есть надежное родное место, куда можно вернуться, спрятаться. Как же так вышло, что это надежное родное место, этот город, в котором она выросла, где хохотала, мчась по широким улицам вместе с однокурсниками, где влюблялась до нервной дрожи, где тосковала и прощала, превратился в чужой ощетинившийся мир, где опасность подстерегает за каждым поворотом, и не к кому бежать за помощью? И жизнью тут правят какие-то склизкие темные личности, для которых она просто назойливо жужжащая муха – смахнут и не заметят.
– Потерпевшая, вопросы остались? – настойчиво повторил Судаков.
Лика подняла голову, усмехнулась прямо в его сонное, словно смертельно уставшее от самой жизни, лицо.
– Остались, – тихо сказала она. – Сколько примерно по времени продлится следствие? Дело в том, что мне, возможно, придется уехать…
– А вот это вы хорошо придумали! – оживился следователь. – Это правильно. Видите, вы же все понимаете, а зачем-то дурочку валяли. Я думаю, мы быстро управимся и задерживать вас не будем.
После ухода апатичного Шерлока Холмса Лика, закутавшись в байковый халат неопределенно-бурого цвета, спустилась на первый этаж больницы, где висел на стене оставшийся еще с советских времен металлический телефонный аппарат. Из-под неплотно прилегающей входной двери тянуло холодом по голым ногам. Мимо прошаркала тапками пожилая медсестра, что-то ворча себе под нос на ходу. Лика прижала к уху тяжелую телефонную трубку, набрала номер.
– Да? – коротко откликнулся на том конце провода румяный выходец из страны грез.
– Добрый день, Пирс, это Лика, – представилась она. – Я… Я согласна на ваше предложение.
12
За мутным заплеванным окном электрички лениво летели мохнатые снежинки. Колеса мерно отстукивали пролетающие километры. Проплывали мимо серые покосившиеся домишки, сараи, столбы линий электропередачи.
Лика, прислонившись к вибрирующей стене тамбура, затягивалась сигаретой. Странно, как быстро пролетает жизнь. В детстве кажется, один день тянется и тянется бесконечно, и до вечера успеваешь прожить несколько жизней. А затем этот вечный поезд набирает обороты, разгоняется, летит вперед, и ты едва успеваешь поймать глазами мелькающие за окнами картинки. Вот будто только вчера так же тряслась она в прокуренном тамбуре, собирая силы для разговора с Никитой. А между тем прошло уже пятнадцать лет, и даже лицо человека, казавшегося тогда единственным светом и смыслом жизни, почти стерлось из памяти.
И ведь совсем недавно Андрей, молодой, беспечный, смешливый, останавливал ее под заснеженными елками, стряхивал с волос снежинки и плотнее натягивал на уши шапку. Куда подевалась теперь та строптивая девчонка, готовая в любую минуту фыркнуть, высмеять своего закадычного друга и, размахнувшись, лихо запустить в него снежком?
Где искать опаленную солнцем и смертью суровую девушку-воина, твердо и решительно прощающуюся с брутальным Мерковичем в саду у занесенной снегом калитки? Все эти абсолютно разные и, как теперь казалось, донельзя чужие ей женщины остались в далеком прошлом, пронеслись мимо, высадились на заброшенных полустанках памяти.
Электричка затормозила у платформы подмосковного Шереметьева, Лика вышла из вагона, привычно огляделась по сторонам. Вот он, небольшой летный микрорайон, где получил когда-то заслуженные квадратные метры бравый военный летчик Константин Белов. Интересно, каким он был тогда? Если верить фотографиям – высоченным, широкоплечим, с глубокими внимательными глазами и почти не улыбающимся ртом. Сюда он привез молодую жену, Нинку, на удивление всего местного женского коллектива, здесь ведь и своих невест было пруд пруди, скосила мужиков война, штабелями уложила в братские могилы. А дед, коренной белорус, расторопно сменивший фамилию Беляй на Белов, взял в жены маленькую, вертлявую, шумную, некрасивую Нинку, словно воплощающую в себе простонародную житейскую хватку. И прожил с ней всю жизнь, от зари до самого своего конца. Эх, дедушка, дедушка, видишь ли ты меня сейчас, свою непослушную проказницу, свою любимую внученьку? Жалеешь ли меня там так, как умел жалеть здесь, или ТАМ, там уже все мирское становится неважно? Ничего и никто?.. Здесь родилась и выросла ваша дочь Оленька, тоненькая блондиночка с круглыми, очень наивными глазами. Любимая дочь и нелюбящая мать. Жаль только, что образ той очаровательной девчушки навсегда вытеснила та, другая женщина, постаревшая, расплывшаяся, истеричная, в день похорон своей матери явившаяся делить дедову квартиру.
Вот под этой липой мастерила кукол из одуванчиков маленькая Лика, замкнутая, необщительная, испуганным волчонком косящаяся на пробегающих по двору детей…
Лика по знакомой тропинке направилась к дому, вошла в палисадник, почти по щиколотку провалившись в снег, стянув перчатку, погладила ладонью шершавый липовый ствол. Задрала голову, отыскивая глазами окно своей детской комнаты. Четыре снизу и три справа – вот оно. Занавеска теперь другая, не прежняя, голубая, расшитая райскими птицами с длинными кудрявыми хвостами, и бабкиных горшков с вонючей геранью на подоконнике больше нет. Да и с соседнего окна, окна дедовской комнаты, пропала некогда склеенная внучкой с дедом в соавторстве модель военного самолета. Вместо него прижимает нос к стеклу плюшевый Микки Маус. Ну что ж, новое время, новые песни… Прощай, мой дом, мой единственный милый дом, где когда-то, много лет назад меня любили, обо мне заботились, оберегая, будто закрывая могучим крылом от всех человеческих несчастий, свою болезную внучку.
Лика вернулась на дорожку и направилась к автобусной остановке, протряслась в ржавом «пазике» до старого кладбища, темнеющего каменными могильными памятниками на опушке леса. Когда-то в детстве она боялась проходить мимо, зажмуривалась и мчалась, не разбирая дороги. Казалось, того и гляди, из могил повылезают истощенные длиннобородые мертвецы и утащат ее, беспомощную малышку, под землю. Теперь Лика твердо знала, смерть не имеет ничего общего с мистическим ужасом и фантазиями, созданными ее не в меру романтическим сознанием. Смерть – это обыденность, данность, растерянное и досадливое выражение на лицах людей, оказавшихся поблизости. Не страшно, нет, противно и глупо.
Дед и бабка лежали рядом, внутри одной ограды. Лика достала из сумки салфетки, опустившись на корточки, принялась стирать пыльные разводы с черного гладкого гранита. Будто вытирала невидимые слезы с выбитых на камне родных лиц. До свидания, Нинка! До свидания, дедушка Костя! Могли ли вы когда-нибудь подумать, что вашей внучке, кровиночке и золотцу, придется трусливо, постыдно бежать из страны, которой вы отдали молодость, силы, жизнь? Бежать, чтобы не оказаться очередным героем милицейской хроники, остывающим на заплеванных ступеньках сырого подъезда трупом? Что бы, интересно, сказал на это тот молодой, честный, навсегда победивший страх летчик, вся грудь в орденах, каким изображен здесь ты, дед Костя? Какими словами обзывала бы новых законодателей жизни ты, железобетонная, несгибаемая, правдивая Нинка? Как глупо, как противоестественно то, что она, их разнесчастный ягненочек, есть, а их уже нет и никогда не будет. Лишь память ее, изрешеченная встречами, ненужными страданиями и потерями, навсегда останется с ними. Прощайте, дорогие мои, прощайте…
Если прожитая жизнь что-то и воспитала в ней, что-то взрастила, это, без сомнения, неубиваемый инстинкт самосохранения. Тот, что помогал ей когда-то выжить под злым афганским солнцем, тот, что однажды не позволил вылететь, взмахнув руками, в мокрую октябрьскую ночь. Это он теперь гнал ее неведомо куда, к черту на кулички, а точнее, в какой-то невообразимо прекрасный земной рай, который обещал ей, сверкая выцветшими глазами, выутюженный ковбой Мальборо.
Аккуратно затворив за собой калитку, Лика вытерла тыльной стороной ладони мокрое и соленое от заливавших его слез лицо и двинулась по дороге обратно к станции. Ну что ж, кажется, все итоги подведены, и ничто больше не удерживает ее здесь.
Вчера состоялся, вероятно, последний в жизни телефонный разговор с матерью. Она и сама не знала, зачем позвонила. Казалось бы, все между ними решено было еще в тот день, когда подписали последние документы по продаже квартиры. И все-таки зачем-то она набрала номер и, выслушав в трубке сосредоточенное сопение младшего братца, попросила:
– Привет. Позови… Позови Ольгу Константиновну.
Слышно было, как мальчишка повозился у аппарата, помчался, топоча ногами, по коридору, свалился где-то на полпути, наверно, зацепившись ногой за провод, и заревел басом.
– Что? Что случилось? – всполошилась на другом конце города невидимая мать.
– Я упа-а-ал, – выл уже давно подросший, но, видимо, крайне избалованный младший сыночек. – Я бежа-а-ал. А тебя к телефону.
– Ох, господи! – всплеснула руками Ольга. – Ну что ж такое-то, покоя мне нет! Витя, где ты? Иди уйми его.
По коридору процокали каблуки, в трубке зашелестело, и голос матери раздраженно буркнул:
– Да?
– Привет! – поздоровалась Лика.
– Здравствуй, – неуверенно произнесла Ольга, выдержав паузу. – Что-то случилось?
– Да, в общем, нет. – Лика уже жалела, что позвонила. – Просто хотела сказать, что я уезжаю.
– С чего это ты решила сообщать мне о своих перемещениях? – съехидничала мать. – От тебя уж два года ни слуху ни духу.
Лика промолчала, не зная, стоит ли объяснять матери, что она уезжает надолго, возможно, навсегда. Сказать? Не сказать? А впрочем, разве это что-то изменит?
На заднем фоне все еще выл, не желая успокаиваться, Стасик, Ольга бросила:
– Послушай, если у тебя дело какое есть, говори быстрее. У меня котлеты на кухне горят.
– Да нет, в общем, никаких дел нет. До свидания… мама, – через силу выдавила из себя Лика.
– Пока. Счастливо съездить, – с заметным облегчением бросила трубку Ольга.
Как ни странно, она не почувствовала ни боли, ни разочарования. Вероятно, все выгорело еще тогда, в день похорон бабушки. Зачем звонила? Наверно, по старому, вдолбленному яростной блюстительницей традиций Нинкой правилу, что, собираясь в дальнюю дорогу, следует попрощаться даже со случайными знакомыми. Что ж, на этом все традиционные реверансы можно было считать исполненными.
Осталось еще в последний раз заехать на квартиру. После выписки из больницы она туда не возвращалась, несколько недель прожила в гостинице. Это Пирс посоветовал, утверждал, что так будет безопаснее. Заставить себя пересечь квадратный двор-колодец и войти в подъезд оказалось не так-то легко. Некогда тихий, интеллигентный, арбатский дворик, превратившийся теперь в уставленную иномарками парковку, жил своей жизнью. Едва Лика ступила на порог, едва вдохнула знакомый затхлый запах, как заныл висок. Она машинально вскинула руку и провела ладонью по голове, там, где волосы колючим ежиком отрастали на месте нанесенной раны. Однако на этот раз все было тихо, лишь где-то за дверью играло фортепьяно, а наверху мерно бухал молоток. Лика поднялась по ступенькам к своей квартире, вставила ключ в замочную скважину и только тут заметила всунутую за косяк вдвое сложенную записку.
Она выдернула листок бумаги, не разворачивая, прошла в квартиру, захлопнула за собой дверь, включила свет в прихожей и только тут прочла написанное размашистым неразборчивым врачебным почерком. «Лика, не могу до тебя дозвониться. Я в Москве. Нужно встретиться. Андрей». Тут же помещался и номер телефона, по которому Андрей просил ее с ним связаться.
Лика снова пробежала глазами записку, усмехнулась. В этом он весь – нужно увидеться, Андрей… Даже мысли не допускает, что она может не захотеть с ним встречаться. Ему нужно – и точка. Ах, Андрей, милый мой златокудрый приятель, неизменный дружище! Жаль, что ты ничего так и не понял тогда, жаль, что не повзрослел. Неужели ты думаешь, что я могу все так же легко и беспечно сорваться по первому твоему зову, чтобы скрасить твое московское одиночество. Нет уж, теперь я знаю, что травмы после подобных развлечений затягиваются куда медленнее, чем после удара рукоятью пистолета по виску. С нее, пожалуй, хватит.
Лика, не разуваясь, не снимая куртки, прошла по квартире, ссыпала в пакет дискеты с компьютерного стола, погрузила в сумку папку с документами, сняла с полки пару книжек, рассовала по карманам деньги, спрятала конверт со старыми фотографиями. Вот, кажется, и все, что нажито непосильным трудом. Негусто. А впрочем, может быть, в этом и заключается своеобразная прелесть ее жизни – не отягощенная вещами, связями и привязанностями, сорвалась с места – и полетела, поминай, как звали. Да сколько людей душу бы дьяволу продало за подобную свободу. Определенно, жаловаться ей не на что. Тридцать один год, чистая страница, все только начинается!
Она вышла в прихожую, снова наткнулась взглядом на брошенный на тумбочке листок бумаги. А что, если… Что, если все-таки позвонить? Услышать в трубке родной низкий насмешливый голос, от которого бегут вдоль позвоночника мурашки. Просто узнать, что ему нужно. Просто попрощаться…
Она неуверенно потянулась к телефонной трубке, успела ощутить кончиками пальцев холодок гладкого пластика, когда аппарат сам вдруг взорвался хриплым трезвоном. Вздрогнув от неожиданности, она сорвала трубку, сказала внезапно севшим голосом:
– Алло!
– Вы готовы… мисс Лика? – как всегда с трудом, выговорил ее непривычное для американца имя Пирс. – До самолета пять часов. Я выезжаю за вами? Ваш багаж со мной.
– Да, Пирс, конечно. Жду вас! – легко отозвалась Лика.
Положив трубку, она решительно скомкала листок, прошла на кухню, рванула на себя форточку и выбросила записку в окно. Зимний ветер подхватил бумажный комок, закрутил и потащил куда-то по покрытому коркой льда асфальту. Лика с силой захлопнула окно.
Часть третья
1996–2000
1
Оператор, оторвав пухлую руку от камеры, сделал особый знак пальцами, и Лика быстро закончила фразу и попрощалась:
– Элеонора Белова из Нью-Йорка специально для Первого канала.
Оператор Пол выключил оборудование, повозился с камерой и показал ей сложенные колечком пальцы, дескать, ок, все в порядке. С толстяком Полом они ладили, понимали друг друга с полуслова, а чаще всего вообще ограничивались языком жестов. Правда, сплоченной команды, как некогда с Сашей, у них не образовалось, но рассчитывать, что такая удача выпадет дважды в жизни, было бы наивно.
Лика распрощалась с Полом, надвинула на голову красную кепку с твердым козырьком и направилась вниз по улице, ведущей к центру Нью-Йорка, к самому его вечно живому, не знающему покоя, огромному, пульсирующему сердцу.
Тайм-сквер сиял и отражался тысячами огней, миллионы лампочек вспыхивали, перемигивались, то образуя причудливые узоры, то вновь рассыпаясь на маленькие сияющие звезды. Названия всемирно известных мюзиклов, афиши с голливудскими актерами, играющие пьесу на так называемом офф Бродвее только один сезон, белозубые разносчики программок, зазывалы-китайцы, черные как смоль, продавцы бубликов, орехов, поддельных Луи Вюиттонов, километровые очереди в знаменитую театральную кассу, в которой можно купить билет вполовину дешевле за полчаса до начала шоу…
Прошло уже почти полтора года с тех пор, как она, растерянная, ошеломленная несмолкаемым шумом и грохотом, впервые оказалась на улицах Нью-Йорка. Никогда не засыпающий город поразил ее хлещущей через край энергией, бешеным ритмом, неистовой скоростью, с которой пролетала здесь жизнь. И ведь, казалось бы, сама-то она приехала не из тихой деревни, а из Москвы, прямо скажем, не самого спокойного места на земле. Однако по сравнению с этим кипящим жизнью лабиринтом из бетона и стекла московская действительность казалась сонной и размеренной.
Конечно, Нью-Йорк, в частности Манхэттен, мало напоминал настоящую Америку. Он выглядел более величественным, извечная жуликоватость местного и недавно эмигрировавшего населения не так бросалась здесь в глаза. То есть туриста, разумеется, в любом случае на чем-нибудь попытались бы тут надуть, но все же не так открыто и беспардонно, как где-нибудь в Лос-Анджелесе. Конечно, Город желтого дьявола был настоящей столицей мира, столицей мирового капитала. Иностранные наречия здесь звучали даже чаще, чем родной английский.
У Нью-Йорка имелась какая-то особенная атмосфера, которая затягивала в себя и заставляла радоваться каждому дню, проведенному здесь. Первые часы придавливали к земле разрезающие небо небоскребы; Лика ощущала себя маленькой букашечкой и впервые во всей красе ощутила страх высоты. Но через некоторое время у нее наступил момент принятия всей разномастной толчеи, грязной подземки, так не похожей на московское монументальное метро, миллиона желтых такси и странной, такой удивительной для русских возможности отведать ненавязчивого шведского стола, не выходя из аптеки. Рестораны, кафешки, забегаловки, орехи, сосиски с лотка… Тайм-сквер сияет всеми цветами радуги, бесчисленные такси несутся по парадным авеню, любимый актер, идол для миллионов, в соседнем отеле дает интервью по поводу премьеры фильма, затем спускается вниз в окружении неприступных бодигардов, но все равно иногда удается улыбнуться ему, и он – ох ты господи – замечает иностранку и улыбается в ответ…
Лика, оглушенная, ослепленная, влюбилась в этот город до беспамятства. Где, как не здесь, казалось, найти ей себе место. Нью-Йорк идеально подходил для целеустремленных одиночек, не обремененных сердечными привязанностями и душевными метаниями. Стремительный, блестящий, равнодушный, он не признавал любимчиков и баловней судьбы, готов был дать шанс любому, одинаково взыскивая со всех за ошибки и просчеты. Что ж, это было ей по душе!
Позади осталась Россия, с ее серебряными метелями и прохладными летними рассветами. И вся былая, прошлая жизнь словно покрылась дымкой. Детство, юность, непростое взросление, первые шаги в самостоятельную жизнь… Как давно это было. Каким неестественным, игрушечным, бутафорским казалось все это теперь жесткой и уверенной в себе американской журналистке. Здесь же жизнь била ключом, обещая впереди небывалые взлеты, невиданные достижения, сумасшедший успех. И Лика, решительно похоронив свое прошлое, отважно неслась вперед, навстречу всем этим обещанным ей свершениям.
Успешная работа в качестве специального корреспондента Первого канала в Нью-Йорке, несколько небольших статей, опубликованных при содействии Джонсона в «Нью-Йорк таймс» – неплохое начало для журналиста, приехавшего сюда лишь полтора года назад. А впереди… Впереди, конечно, самое интересное!
Лика уже подходила к своему дому, в котором обосновалась сразу по приезде. Расположенному в Сохо, построенному как минимум лет сто назад, закрытому со всех сторон чугунными изогнутыми решетками, мощному строению из красного кирпича, которое она полюбила всей душой, сразу и навсегда. Один из припаркованных у обочины желтых «Мерседесов»-такси засигналил ей. Лика обернулась и увидела выбирающегося с заднего сиденья Пирса Джонсона. Идеально сидящий пиджак цвета «кофе с молоком», серебристые волосы, легкий загар – старина Пирс, как обычно, в своем амплуа. Прямо-таки не преуспевающий журналист, а настоящая икона стиля, только что сошедшая с красной ковровой дорожки. Что ж, положение обязывает. Здесь принято заботиться о своем внешнем виде, быть всегда комильфо, чтобы окружающие, не дай бог, не подумали, что у тебя имеются какие-то проблемы. Старина Пирс просто старается соответствовать положенным правилам вынужденной среды обитания, ставшей для Лики почти своей. Лика остановилась, поджидая его.
– Привет! – Пирс подошел вплотную, сдернул с ее головы кепку и поцеловал в макушку. – Как прошел репортаж?
– Все отлично! – не вдаваясь в подробности, улыбнулась Лика.
Они давно уже перешли в общении на английский. Здесь это звучало как-то естественней, чем старомодный витиеватый русский Джонсона.
– Ты меня ждал?
– Нет, у меня тут в каждой квартире по симпатичной русской журналистке, – хихикнул Пирс. – Ну конечно, тебя.
– А что случилось? – невольно напряглась Лика.
Между ними как-то не принято было сваливаться друг к другу, как снег на голову, объявляться без предупреждения. Оба слишком уж дорожили личным пространством.
– Да так, есть небольшая идея, – туманно изрек Пирс. – Надо бы обсудить.
– Ну что ж… – Лика на мгновение замялась и, наконец, махнула рукой в сторону узорчатой калитки, прикрывавшей аккуратно подстриженный газон. – Тогда добро пожаловать. Заходи, все обсудим.
– Поверить не могу! – комично ужаснулся Пирс. – Меня приглашают в святая святых. Надеюсь, ты не хранишь в своем замке тела убитых женщин, как тот старик в старой французской сказке?
– Не беспокойся. У меня там всего-навсего штаб-квартира русской мафии, – отшутилась Лика.
Несмотря на сложившиеся между ними полудружеские-полулюбовные отношения, Пирс еще никогда не был у нее дома. Собственно, в этом как-то до сих пор и не возникало необходимости. Официальной парой они себя не объявляли, продолжали каждый жить своей жизнью, не договариваясь заранее о встречах, не строя планов на будущее, несмотря на переменившую статус их отношений ночь, случившуюся почти год назад.
Лика тогда допоздна засиделась в редакции «Нью-Йорк таймс» в кабинете Пирса. В офисе почти уже никого не осталось, за стеклянными стенами, отделявшими кабинет начальника отдела от помещения, где располагались рядовые служащие, виднелись лишь опустевшие столы, мертво глядящие черными экранами компьютеры. Пирс наклонился над ней, глядя в монитор поверх ее плеча. – Вот это не годится. – Он ткнул пальцем в высветившуюся на экране строчку. – Вот этот заголовок «Ловец во ржи». Ты про что пишешь? Про кризисный центр, куда обращаются потенциальные самоубийцы. Люди с навязчивым желанием сигануть с крыши Эмпайр-стейт-билдинг. Так при чем тут какая-то рожь? Рожь у нас на улицах не растет…
– Но это же Селинджер… – попыталась объяснить Лика. – Название знаменитого американского романа. Эта фраза на слуху, она сразу привлечет внимание…
– Это ты знаешь, что это Селинджер. Ну я знаю, допустим… А рядовой обыватель слышать не слышал про твой знаменитый американский роман. Такой заголовок не просто ничего не скажет ему о том, что говорится в статье, он еще вызовет раздражение. Как будто журналисты нашей газеты считают себя умнее его, выше по развитию. Это неполиткорректно, понимаешь, Лика? Читатель разозлится и завтра не купит «Нью-Йорк таймс», продажи упадут, мы понесем убытки. Понимаешь? И все из-за твоего «Ловца во ржи». Поменяй название!
Он отдернул руку от экрана и случайно задел Лику по щеке. Она обернулась, встретилась взглядом с его бледно-голубыми, ничего не выражающими глазами. Пирс все еще нависал над ней, облокотившись о стол, руки его, словно случайно, кольцом сомкнулись вокруг ее плеч. И неожиданно обстановка опустевшего тихого офиса, мерцающие за стеклом бесчисленные окна окружающих небоскребов, запах бумаги вскружили ей голову, заставили сердце учащенно биться. Разве не такой должна быть первая ночь любви в этой удивительной, такой не похожей на ее родину, стране, в этом помешанном на работе и карьере городе? Лика потянулась к Пирсу и нежно дотронулась губами до едва заметной ямочки на его гладко выбритой, тронутой золотистым загаром щеке. Он вздрогнул, окинул ее коротким быстрым взглядом, отошел в сторону и дернул за шнурок жалюзи на стеклянной стене. Щелчок – остальные помещения офиса скрылись из виду, и они остались вдвоем в снежно-белом заваленном бумагами кабинете.
С тех пор она несколько раз ночевала в его просторной, стильной квартире. Иногда, в выходные, они ездили куда-нибудь в Нью-Джерси, посмотреть на настоящую Америку, так отличавшуюся от бешеного Нью-Йорка. Одноэтажные постройки с маленькими земельными участками, небо нависает так, что можно пощупать облака рукой. Останавливались в небольших уютных отелях или просто устраивали барбекю на поляне. Вековые дубы, странным образом выросшие на довольно каменистой почве, скрывали в своей тени небольшие стада любопытных косуль, и те изредка выходили из своих убежищ, разглядывая парочку с неподдельным и серьезным интересом. Лике казалось это таким необычным – вот только что они были в самом центре мира, только что покинули Уолл-стрит, проехали под мостом, и через какие-то сорок минут оказались в дремучем лесу. Рядом пасутся олени, белки берут орешки прямо с рук, где-то высоко, в самых верхушках крон могучих дубов и сосен, поют лесные птицы. Совсем как в детстве, когда она ходила по подмосковным лесным чащам вместе с дедом. Лике становилось почему-то необыкновенно хорошо и спокойно от этой мысли, от этого, казалось бы, странного сравнения… Но домой к себе Лика Пирса никогда не приглашала, словно оберегая личную территорию от вторжения чужого мужчины, а может, опасаясь, что после этого их чудесные, ни к чему не обязывающие отношения перейдут в нечто большее, что осложнит и отяготит ее только что обретенную настоящую свободу.
И вот теперь Пирс впервые переступал порог ее жилища. Он споткнулся в темноте, чертыхнулся, и Лика включила свет.
– Что это у тебя здесь? – Пирс, потирая ушибленную ногу, подбородком указал на расставленные в комнате картонные коробки, на одну из которых он и налетел так неудачно.
– Вещи, – пожала плечами Лика.
– Какие вещи?
– Ну, мои вещи, из России.
Пирс недоверчиво вскинул брови, затем двумя пальцами извлек из одной коробки белую, довольно поношенную кроссовку.
– Ты удивительная женщина! – заключил он. – За полтора года так и не удосужилась разобрать вещи?
– А зачем? – удивилась Лика. – Если мне что-то понадобится, я достану. И к тому же… Мне так больше нравится. Дорожная атмосфера, понимаешь? Сегодня я здесь, завтра надоест – сорвусь и уеду.
– Если ты согласишься на мое предложение, – сказал Пирс, – то сорваться куда-то в ближайшее время тебе не удастся.
Они прошли в единственную комнату с огромным, во всю стену, окном. Уходящее солнце расцвечивало ярко-оранжевым расписанные граффити стены шумевшего вдалеке Чайна-тауна. Эта просторная, выкрашенная в голубовато-белый цвет комната, почти без мебели – лишь широкий диван, компьютерный стол, два кресла и низкий стеклянный столик на колесах, служила Лике одновременно гостиной, спальней и кабинетом.
