Текст книги "Игра на разных барабанах"

Автор книги: Ольга Токарчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Я научился разжигать огонь с помощью уцелевших очков и жарил маленьких рыбок, а потом жадно съедал вместе с костями. И тогда испытывал минутную мальчишескую радость – все-таки я справляюсь! Невольно начал разговаривать сам с собой. Чувствовал себя Робинзоном, обращался к себе «Робинзон». И было уже неважно, кто он – тот, который говорит «Робинзон». Просто нас стало двое – один до катастрофы, а другой – после. Один из прошлого, другой из ближайшего будущего, которое с каждой минутой становится настоящим. Был тот, в плаще и шляпе, идущий по улице Жулкевского во Львове, и этот, здесь, полуголый, хромой. Мы говорили друг с другом, и таким образом сохранялась хоть какая-то видимость реальности.

Первые ночи я спал на пляже, пока не увидел сон, который привел меня в ужас: отлив оставил после себя мертвые человеческие тела. Пляж был покрыт ими, они лежали плотными рядами, словно рыбы, брошенные вялиться на солнце. Все голые, исхудавшие, серые. С тех пор всякий раз, подходя к морю, я боялся, что увижу их, что море в конце концов выбросит моих попутчиков. Каждый незнакомый предмет на пляже вызывал у меня внезапное сердцебиение – каждое бревно, каждый клубок морских водорослей.

Страх, что море – страна мертвых, мокрый Аид, о котором не упоминается ни в одном мифе, не давал мне приблизиться к воде; страх, что между темным песчаным дном и поверхностью цвета ртути покачиваются мертвые тела, держал меня на суше. И даже после смерти их приглушенный шепот требовал ответа. Полузакрытые глаза, несфокусированный взгляд. Существование на грани разложения. Тайна медленного растворения.

Рыбы, моя единственная пища, тоже были родом с того света, и когда я вынимал из ловушек их трепещущие скользкие тельца, голоду сопутствовало отвращение. Это был какой-то извращенный вид каннибализма – такое у меня было ощущение. Меня кормила смерть. Я хватал ее крохи, вылавливал холодные рыбьи останки и ими утолял голод. Мое тело, как сложная химическая лаборатория, превращало смерть в жизнь, скользкий безжизненный холод – в живое шершавое тепло.

Будущее сводилось к одной картине: после долгой ночи море выбросит мертвецов. Море никогда не приносит ничего живого – такова, по-видимому, его природа. Оно выкидывает на берег только то, что мертво: гниющие водоросли, бесцветных расслабленных медуз, побелевшую разложившуюся рыбу, ослизлые деревяшки.

Поэтому в конце концов я покинул пляж. Не помню точно, когда, сколько времени прошло – две, три недели. Я обвязал опухшую, не перестающую болеть ногу рукавом, оторванным от нижней рубашки, и двинулся в глубь суши.

Я поднимался все выше и выше, и одновременно росло море. Когда я достиг одной из вершин, оказалось, что оно безбрежно, что сходится с небом и у него нет конца. И тогда осознал, что я на острове.

Может быть, вы слышали о некоем физическом законе, который гласит, что частица, находящаяся в замкнутом пространстве, движется хаотично. Я тогда об этом понятия не имел, однако даже если бы знал этот закон, не подумал бы, что его так легко можно перенести из мира атомов в мир людей. Несколько раз я пробовал взобраться на скалистую двугорбую вершину, венчавшую остров, но ни разу мне это не удалось. Передо мной вырастали колючие кусты, или же я наталкивался на навес скалы и вынужден был обходить препятствие, отклоняясь от намеченного пути. И в результате, после долгой дороги, всегда попадал в знакомое место, в исходную точку. Может, поэтому я стал подозревать его, остров, что он от меня что-то скрывает, не допускает внутрь, прячет какое-то сокровище.

О, как я тосковал о городе, низком небе над крышами, утыканными множеством труб, о запахе угольного дыма, морозном отблеске уличного фонаря, ложащемся сверкающим инеем на мостовую, о стуке колес пролетки, урчании автомобилей, касании плечом прохожих. Тосковал о мгновении, когда с холодной улицы входишь в теплое, шумное, пропахшее дымом кафе или взмахом руки подзываешь случайное такси, чтобы доехать до интимной раковины квартиры, где все знаешь так же хорошо, как собственное тело.

И еще одно: чувство сытости, присущее городу. Город не даст умереть с голоду. Вдали обязательно появится какой-нибудь ресторан, ну ладно, пусть закусочная, пусть дешевая кондитерская, где можно купить покрытый глазурью пончик, или старая еврейка, продающая бублики.

Я уже свыкся с непроходящим чувством голода. Голод принадлежал этому острову, как необъятное море и огромное небо. Рыбы никогда не могли меня насытить. И ни устрицы, ни перебродивший полусгнивший инжир, еще сохранившийся кое-где. Я мечтал о хлебе, муке, каше. При мысли о пончике у меня текли слюни. Я смотрел на прошлогодние травы и их старые семена. Как долог путь от зерна до пончика, политого глазурью. Трудно поверить.

Единственно приятными снами были сны о еде. Я ел во сне и, может, поэтому не умер с голоду.

Здесь, на острове, сон занимал гораздо больше времени, чем когда бы то ни было. Пока утром, проснувшись, не скажешь несколько слов, все равно кому, даже по телефону, исполняя ритуал восстановления связи с миром, ночные грезы не прекращаются; в этом смысле сон – противопоставление не яви, но словам, то есть если после пробуждения не прозвучат первые слова, грезы незаметно переносятся на предполуденные часы, а иногда могут продержаться и до вечера. И усиливаются во мраке, когда зайдет солнце. Тогда, ложась спать, как следует уже не уснешь, недаром спал целый день – просто закрываешь глаза и отдыхаешь. В таком состоянии тебе видятся вещи, которые в иных обстоятельствах вызывали бы беспокойство, выбивали из равновесия. Ракушки – великолепной формы, симметричные, с металлическим блеском, будто выточенные в давние времена на самом точным токарном станке и уложенные на песке в простые геометрические фигуры: треугольники, квадраты, звезды. Или линия волн у берега – конечно, синусоидальная, окружающая остров ровной каймой, совершенная в своем неизменном ритме; ритм этот удалось бы без труда записать математической формулой. Или разноцветные всполохи на небе перед восходом солнца – от желтого до фиолетового, как в учебнике по оптике. И рунические знаки на обточенных морем камнях. Алфавит. Я раскладывал их далеко от воды, за линией прилива, забывал о них, а потом, вспомнив, тщетно пытался найти – они исчезали.

То же самое происходило с моими мыслями. Они росли в голове, как снежный ком, и чем больше их становилось, тем они делались неуступчивее, навязчивее, чтобы потом вдруг растаять и пропасть. Именно так случилось с мыслью о шалаше. Какое-то время я не мог думать ни о чем другом – планировал, совершенствовал в уме, и могучая сила воображения заставила меня взяться за работу. Мысль исчезла, когда я соорудил две стены и крышу. Этого хватило. Идея шалаша поблекла, измучив сама себя, и не осталось никакой мотивации для завершения строительства.

Остров был вытянут в длину, из моря торчали две огромные скалистые несимметричные груди. Одна вершина была пологой, каменистой, поросшей травой. Другая – острой и голой.

Между холмами тянулась лесистая долина. Решившись сойти, я не ожидал, что найду чудо. Там, у подножия остроконечной горы, был ручей; он падал с небес красивым водопадом, разбрызгивая вокруг водяную пыль, потом бежал среди огромных плоских валунов и чуть ниже успокаивался в мелком солнечном озерце. Дальше, уже лениво, вода спускалась еще ниже, разливаясь в озерцо величиной со спортивную площадку, и была такой интенсивно-лазурной, что я зажмурился от этой неожиданной вспышки цвета. Отсюда поток разделялся на множество совсем маленьких, по пологому склону устремлявшихся в море с восточной стороны. В этой сладостной сырости рос лес, полный вьющихся растений, влажных мхов, маленьких болотцев. Так это выглядело.

Никто бы не заподозрил, что скалистый островок хранит такой сюрприз в самой своей сердцевине – влажный интимный уголок, поросший зеленью тайник, нежный и изысканный. Неглубокое озерцо с абсолютно белым дном кишело рыбой. Когда я вошел в воду, рыбки и не подумали удирать, плавали вокруг меня, дивясь, откуда взялся этот неизвестный предмет, и я мог гладить их по хребтам – они замирали на миг, будто парализованные незнакомым прикосновением. Вода была странной на вкус, известковой, минеральной. Я понял, что скала, из которой она вытекает, состоит из какого-то растворимого минерала, и поэтому ветки, падающие в воду, постепенно обрастают фантастическим белым налетом соли.

Я сделал из нижней рубашки кошель и наловил тихих рыб. Потом, наевшись, лежал на плоском камне и принимал парад тех, которых пощадил. Потом спал. Когда проснулся, озерцо потемнело, лазурь сменилась интенсивной синевой. Было слишком поздно, чтобы возвращаться, и я пошел к нагретым за день почти вертикальным скалам, отыскал нишу, будто специально подготовленную для статуи, и сидел там, пока не стало совсем темно. Ночь оглушила меня миллионами звуков – казалось, частицы темноты с треском лопались у самого уха.

Проснулся я утром. Тело затекло на неудобном скальном ложе. Я выкупался в озере и, когда сох на раннем солнце, понял, что известковая вода оставила на волосах белый осадок. Как будто я за ночь поседел. Бормоча извинения, я стал ловить руками рыбу. Поймав рыбку, замыкал ее в ладони, насаживая на прутик, – она дергалась, удивленная и взбешенная такой нелояльностью. Я разжег огонь и сторожил его, чтобы не погас до вечера. Бродил в прибрежном тростнике и обнаружил, что у него сочные белые стебли, сладкие, нежные, как спаржа. Нашел птичье гнездо с несколькими пятнистыми яйцами – взял два, надеясь, что птицы не заметят недостачи. Где-то я читал, что животные умеют считать только до четырех. Долго разглядывал свое тело – кожа на плечах горела от солнечных ожогов, я очень похудел. Теперь я себе нравился – ведь я всегда был несколько полноват и привычно втягивал живот. Повторил жест, будто застегивал пуговицу на пиджаке, вставая из-за столика кафе, чтобы представиться. «Меня зовут E.», – сказал; «Робинзон», – отвечал другой. Мы сидели на корточках и молчали, но присутствие другого было приятно. Потом призрак Робинзона исчезал.

Странные начали происходить вещи. Как-то ночью меня разбудил крик, скулеж. Между деревьями я увидел свет – белый, вялый, туманный. Направился к нему на дрожащих подгибающихся ногах, с камнем в руке, стуча зубами. Как в фильмах ужасов, которых столько видел перед войной: их герои не могут удержаться, чтобы не спуститься в подвал, где затаился убийца. Меня тянуло к этой страшной, грозно светящейся изнутри темноте, и я подумал, что моя смерть будет лишь финалом какого-то фильма. Споткнулся о корень и решил: вот оно, на меня напали. Долго лежал, закрыв глаза, будто придавленный к земле холодным дьявольским копытом. Когда решился наконец поднять голову, увидел, что это светится приросший к дереву островок грибов с лохматыми краями. Утром обнаружил: они просто были белые.

Светящийся гриб, знак живого присутствия в том, что казалось мертвым. Где-то я читал о фосфоре. Что гнилушки светятся. Но знание не имело ничего общего с увиденным – я ощущал присутствие чего-то неживого, холодного, склизкого, погруженного в себя, совершенно чуждого человеческому телу.

Утром я пошел туда с палкой, намереваясь уничтожить нарост. «Козлиная борода» – так я о нем подумал – выглядела невинно, и в ней не было ничего демонического. Я не посмел поднять на нее руку.

Представьте себе: перед вами лес, а в нем сотни деревьев, а на каждом тысячи листьев, а в каждом листе переплетение прожилок, и вы знаете, что всякое растение состоит из больших клеток, а в клетках еще что-то – какие-то составные части, а дальше атомы, и они тоже как-то делятся… Так вот, на острове подобным образом дробилось каждое действие.

Начинается все с идеи, ясного и четкого плана: я выберу место, соберу палки, ветки, построю шалаш. Но, приступив к работе, не могу довести ее до конца – будто иду по дороге, ведущей неизвестно куда; меня влечет к другим действиям, пустяковым, ненужным; тянет к другим мыслям, иногда диковинным, а иногда столь банальным, что, казалось бы, на них нечего обращать внимания. Каждое действие складывается из бесконечного числа других мелких действий, и они тоже бесконечны. Вдобавок они создают сеть, которая, как точное расписание движения, организует пересадки, изменяет курсы и направления. Поход на пляж за бревном становится неожиданным открытием устья ручья, созерцанием слияния двух разных видов воды. Необходимость связать две палки приводит к открытию жестких волокнистых трав и будит мечту о посевах, о хлебе. Голод, который вырастает из этой картины, побуждает к рыбной ловле, но я вылавливаю не рыбу, а плоский камень, который теперь будет моим столом, а если есть стол, то надо придумать, на чем бы сидеть… Дни утопали в хаотичных действиях. Я врастал в остров, будто гриб в кору дерева. Быть может, я, подобно ему, светился в темноте каким-то белым, отраженным от неба светом.

Иногда, особенно когда я смотрел на море, мне случалось думать о себе, о себе самом; мои мысли были полны мною, я был главным. Но странное дело – в мыслях о себе мое «я» распадалось на двух самостоятельных субъектов, один из которых беспокоился и заботился о другом. Сам я при этом неожиданном раздвоении был лишь наблюдателем, который мучительно пытался понять, кто же они, эти двое, какую часть меня занимают. И с тревогой обнаруживал в себе какое-то пугающее пространство, наполненное отвлеченными умозаключениями, воображаемыми картинами, эмоциями. Пространство, дырявое, как сито, – всё через него откуда-то куда-то протекало, появляясь на мгновение и сразу же пропадая. Огромная мутная бурлящая река без начала и конца, шумная, яростная.

Вы спросите, почему я все так подробно рассказываю? Почему не перехожу сразу к сути дела, к тому дню, когда появилась пустая с виду лодка? Почему описываю ветки, заходы солнца, и собственное бездействие, и свои исчезающие мысли? Почему считаю, что вам это будет интересно? Да потому, что уверен: любое, даже самое маленькое происшествие занимало бесконечно важное место в цепи испытаний. Только там, на острове, с его стерильностью, я осознал: каждый миг имеет мировое значение.

Я все время бродил, никогда не отдыхая, накручивая бесконечные спирали. Вышел к устью лазурного ручья и затосковал о двух озерцах на горе, но море держало меня при себе. Что случится, если я потеряю его из виду? Останусь на острове – запертый, потерянный, заживо похороненный. Море давало надежду. Я должен кружить по острову, как во сне. Ежедневно отправляться в дозор, словно это моя работа.

Перейдя через лазурный ручей, я открыл другую сторону острова – более плоскую, со склонами, поросшими оливами и фиговыми деревьями. Я обрадовался. Понял, что уже оцениваю урожай – на редкость обильный. Обругал себя за эти мысли – когда все созреет, меня уже здесь не будет. Но зеленые фиги почти дозрели. Я исследовал мягкую зеленую сердцевину, пробовал кончиком языка. И обдумывал, как буду сушить их на солнце, будто знал свое время и продолжал его в будущее. Ощупывал твердые, покрытые серебряным налетом оливки. Их горечь меня поразила.

Во время своих кулинарных экспедиций я вдруг обратил внимание, что рощу окружают симметричные каменные укрепления, несомненно возведенные человеческими руками. Они образовывали неровную ограду, и я догадался, что когда-то здесь могли пастись овцы или козы. Сердце забилось сильнее – сам не знаю почему: от радости или от разочарования. Я вернулся в шалаш, но не мог уже обрести того покоя, когда верил, что остров только мой. Может, здесь жил одинокий пастух-отшельник. Стояла хижина, горел огонь, дым поднимался к небу. И симметрично уложенные камни были просто дурацкой надписью, наподобие тех, что вырезаны в парках на деревьях: «Здесь был…»

Да, на склонах, видимо, были виноградники – лозы, когда-то, наверное, посаженные ровно, по линейке, теперь уже невозможно разглядеть в хаосе карликовых кустарников: они превратились в кривые черные палки, давно засохшие. Террасы, круто спускающиеся к морю, утратили четкость очертаний, уподобились естественным склонам, каменная ограда заросла сорняками, дикой ежевикой и походила на спутанные клубки тонкой колючей проволоки. Я шел вдоль этих заграждений, стараясь не шуметь. Это было трудно – сухие ветки, мертвые ломкие стебли трещали под ногами. Я подумал, что, займись здесь огонь, он спалил бы весь склон за несколько минут.

Из зарослей кустарника вынырнула дорога, остатки дороги, а может, просто старое русло – полоса довольно гладкой земли, идущая поперек изгороди. Я пошел посередине – очень осторожно, однако оставляя за собой следы в пыли цвета охры. Это тоже было тревожно – будто я сам шагал за собою следом.

Дорога кончилась так же внезапно, как началась. Я стоял на маленькой ровной площадке – несколько квадратных метров, поросших островками жесткой травы. Передо мной лежал плоский камень в окружении других, поменьше. Он напоминал большой стол, а камни вокруг него – неудобные сиденья. Под камнем находилось углубление, которое могло быть только высохшим родником, а вокруг торчали остатки полукруглой стенки. Я коснулся ладонью разогретой шершавой поверхности камня и уже хотел было сесть, когда увидел выбитые там знаки. Смотрел на них, не понимая. Только потом до меня дошло, что это надпись, и я невольно попятился.

Надпись – первое, что из увиденного здесь было сделано, безусловно, рукой человека, – меня испугала. Я водил по ней пальцем, совершенно не понимая ее значения, и с ужасом осознал, что нахожусь дальше, чем думал, где-то у берегов Африки – шрифт был экзотическим, похожим на иероглифы.

Я разгреб сухие листья, серой скорлупой закрывающие буквы, и увидел, что под ними есть что-то еще, уже не надпись, а рисунок. Даже не рисунок, а барельеф, тонкий и реалистичный, хоть и поврежденный солеными морскими ветрами. Он до сих пор у меня перед глазами, и я знаю, что никогда его не забуду. Это была фигура человека, стройная, но несколько непропорциональная. Нет, не человека – у нее были крылья. Но это не мог быть ангел – фигура была обнаженной, легкой, схваченной в движении, – ребенок с явным обозначением пола. Одна нога согнута и приподнята, как для прыжка, другая еще касается земли. Руки раскинуты в грациозном жесте, в одной – какой-то продолговатый предмет. Некто прыгающий, готовый через мгновение подняться в воздух. Маленькое удлиненное лицо и огромные глаза. Он смотрел на меня моим собственным взглядом, а я на него – его глазами. Впечатление было таким сильным, что я почувствовал удар от этого взгляда и, кажется, на секунду потерял сознание. Резкая боль в затылке, шум в ушах. Потом я подумал, что на этом маленьком открытом плоскогорье получил солнечный удар, что сомлел от жары.

До сих пор не знаю, что я увидел, что это была за фигура, в память о чем ее выбили на камне, что она символизировала. Что означала надпись на неизвестном языке – если она вообще что-то означала, что изображал барельеф. И неважно, был ли он сделан от скуки, или шутки ради, или в честь какого-то местного божества, – наши столкнувшиеся в воздухе взгляды, внезапный напряженный контакт с чем-то непостижимым не изгладились из памяти. Много раз я об этом размышлял. Обязательно ли понимать то, что мы видим? Обязательно ли расшифровывать полученный знак?

Меня обуял страх. Казалось, сейчас что-то упадет на меня с горы и раздавит, я беззащитен, мне некуда спрятаться. Я кинулся к шалашу. Забрать свои вещи и убежать наверх. Может, даже сломать шалаш, чтобы не оставлять никаких следов. И – что самое удивительное – мое тело отреагировало эротическим возбуждением; это меня ужаснуло еще больше. Тело словно отказывалось мне повиноваться. Оно будто еще на что-то надеялось и, вспомнив прошлую жизнь, опять готово было с кем-то соединиться. Я бежал вдоль пляжа, оставляя следы, которые сразу пожирало море. Добежав до шалаша, начал поспешно собирать свой жалкий скарб и вдруг осознал: меня потрясло не то, что некогда здесь был человек, – людей можно или бояться, или к ним стремиться, другого не дано; нет, меня потрясла крылатая фигура, которая не была фигурой человека. Я вспомнил светящийся в ночи гриб, какую-то внутреннюю неподвижную жизнь, проявляющуюся смутным свечением. Сейчас мне кажется, что и тот камень с крылатой фигурой так светился среди бела дня. Кто-то заключил в рисунке на камне сокрушительное противоречие: мертвое, а подает знак. Что-то еще стоит на месте, но уже готовится к прыжку, не существует, но являет себя миру. Что-то неживое говорит и тем самым оживляет самое себя. На моем острове появилось нечто новое. Ползло за мной, требовало внимания. Слизывало мои следы. Мне казалось, что остров через несколько мгновений сдастся, уступит этому «нечто», будет им поглощен, покажет на меня пальцем и произнесет с иронией: «Эй ты, я тебя вижу». Если бы этот камень с крылатой фигурой был обычной табличкой с названием местности, вроде почтового адреса, оставшегося с тех времен, когда здесь, возможно, жил пастух, который выложил из камней ограду вокруг оливковой рощи… Но я чувствовал, что камень значит гораздо больше, что он – знак извечного существования на острове чего-то нечеловеческого, непостижимого, не поддающегося приручению, и чтобы попытаться его описать, нужно употребить еще множество слов, начинающихся с «не». Что бы это ни было, оно владеет островом молча, скрытно, оно вездесуще.

В мгновение ока остров стал чужим, потеряли смысл нелегкие попытки его освоить, кропотливое изучение каждого метра пляжа, поиск источников и расщелин, где собирается пресная вода, изготовление ловушек для рыбы, строительство шалаша из веток, походы на другую сторону, сушка ракушек на камнях. Все это мгновенно стало чужой собственностью, даже у белых рыб на горе уже имелся хозяин, а его молчание только еще больше повергало меня в ужас. Я вдруг почувствовал на себе его взгляд и устыдился своей гротескной эрекции около камня. Схватил кусок свитера, который служил мне подушкой, и обвязал им бедра. Не оглядываясь, двинулся в гору.

Я старался забыть о том, что видел внизу. Занялся сооружением нового укрытия. На берег моря меня уже не тянуло. Оттуда можно было ждать только чего-то страшного. Ночью, лежа на своем выстланном сухой травой ложе, я не мог освободиться от кошмарных видений. К первому – мертвые из моря – присоединилось теперь другое: обнаженная крылатая фигура. Это она прыгает между утопленниками, касаясь их продолговатым предметом, а они оживают и, как зомби, бродят по пляжу в ожидании корабля, который заберет их с этого острова мертвых. Я боялся, что сойду с ума, поэтому вспоминал город: мощеные улицы, на которых не увидишь ни клочка травы, их симметрию, их право и лево, их там и здесь. Освещенные рестораны, звонки трамваев. Представлял себе трамвайный билет, его очевидность и простую надпись. Цена. Деньги, расписание поездов. Календарь и обозначенные красным воскресенья. Вспоминал книги, стоящие рядами на полке, их названия. Объявления, пестрящие на добротных приземистых тумбах. Названия улиц на эмалированных табличках. Мир, полный ясных указаний. Слова и их простые значения. Словари, на заполненных печатным текстом страницах которых содержится в порядке целый язык, которые позволяют переводить с одного языка на другой. Энциклопедии, всегда готовые прийти на помощь. Возможность прочесть надписи на камне благодаря книгам, безотказным библиотекарям, университетам, филологам. Присутствие в мире, где все рано или поздно поддается пониманию. Мне казалось, что ужасна именно невозможность понять ту надпись. Что, разгадай я смысл каменных слов, не боялся бы так, мог бы в него вникнуть, почувствовать его широту, нырнуть, коснуться дна и вернуться. Но нерасшифрованная надпись превращалась в домыслы, подбитые страхом, перерастала остров. А если эти слова означали «смерть» или «дьявол» и заключали в себе пророчество, обещание самого худшего?

В одну из тех жарких ночей небо на северо-западе раз за разом вспыхивало. Мне казалось, что я слышу вдалеке глухой рокот. Может, это гроза, думал я с надеждой, но знал: это – отголоски войны. Она продолжалась и, возможно, никогда не кончится. А что, если так будет всегда?

На следующий день я решил все же пойти вниз – сам не знаю, зачем. Спускаясь, старался не думать о камне из фиговой рощи. А когда увидел пляж, понял, что сюда меня привела мысль, которую я пытался скрыть от самого себя, желание столь сильное, что у меня задрожали руки, когда я приступил к его осуществлению, – начал собирать в кучу все ветки, какие попадались под руку, даже предназначенные для постройки плота, – тащил и сверху, и из рощи. Я решил до вечера сложить огромный костер и разжечь его этой ночью. Хотел привлечь хоть кого-нибудь, даже если это окажется смерть. Целый день носил палки, не обращая внимания, что обдираю руки и ноги. Пошел дальше, но не в сторону камня, волок по пляжу сухие искривленные старые оливы. Представлял себе греческих рыбаков, которые со своих лодок увидят огонь. Или какое-нибудь торговое судно. Плавают ли они еще, несмотря на войну? Ах, пусть даже это будут солдаты, хоть немецкие. Пусть меня заберут, чтобы сразу расстрелять. Мне казалось, весь остров смотрит на меня с иронией. Я делал это ему назло.

В полдень я увидел на воде какой-то предмет. Он мелькал среди ослепительных отблесков солнца, манил. Я вглядывался, не двигаясь с места, думая, что это огромный кусок дерева. Но потом сообразил, что вижу лодку. Пустую лодку. Она выглядела нереально, как привидение. Мои глаза отвыкли от таких предметов. Я испугался, что у меня галлюцинация.

Бредя по воде, а потом плывя к лодке, я был уверен, что она пуста. Что будет так, как с тем лазоревым озерцом на горе, как с потоками пресной воды, – когда о чем-нибудь постоянно думаешь, о чем-то мечтаешь и тоскуешь, получаешь желаемое. Я получил лодку в подарок. Может, мне помогла та выбитая на камне короткая надпись, может, там написано «лодка».

Помню, какое впечатление произвели на меня остатки краски на борту, форма, созданная человеком, тщательно продуманная и построенная по четкому плану для жизни. Лодка олицетворяла весь оставшийся где-то мир: корабли и порты, уличные мостовые и кафе, вино и пончики, расписание поездов и газеты, банкноты и почту, прачечные и театры. Я плыл к лодке, избавившись от Робинзона, – сейчас он казался мне призраком. Смешным, в общем-то, совсем не страшным. И мысли… опять появились мысли, их было много, и они неслись, как косяк мелких рыбешек, мечущихся в воде то в одну, то в другую сторону. И снова появился я.

С трудом мне удалось высвободить неподвижную тяжесть лодки из ловушки скал. Я толкал ее перед собой, борясь с волнами, захлебываясь морской водой. Толкал влево, где, я знал, было мелко, и когда коснулся ногами дна, стало значительно легче. Это была самая большая моя добыча, деревянный кит, ковчег, который спасет мне жизнь. Вода незаметно поднималась, и я понимал, что, если бы опоздал на час, лодка уплыла бы, унесенная приливом.

Когда я коснулся ногами дна и смог заглянуть в лодку, я увидел там то, чего больше всего страшился с первого дня на острове, что мне снилось и чего, по правде говоря, я ожидал, – в лодке лежало мертвое тело. Ничком, в хлюпающей воде. Маленькое, укутанное в коричневый плащ с пятнами соли, без лица – лицо было скрыто красной от крови водой и черными длинными волосами. Я отпустил лодку и в панике бросился к берегу, наверное, громко крича. Бежал по горячему песку в сторону скал, падал, вскакивал, облепленный песком, снова бежал. Заполз в шалаш и оттуда увидел, что лодка сама прибилась к берегу и теперь ритмично, почти кокетливо, трется о песок. Искушает. Червивое яблоко. Красивый плод с червяком в сладкой мякоти.

Я закопаю тело женщины и постараюсь обходить это место. У острова будет свое кладбище, как у настоящего поселения. Я должен это сделать. Другого выхода нет.

Я встал и медленно вернулся на берег. Лодка терлась о песок, а я, худой и бородатый, стоял над этим неожиданным, странным катафалком.

Пришлось напрячь все силы – только теперь обнаружилось, что я очень ослабел. Вытащив лодку на песок и закрыв глаза, я ухватил тело под мышки. Оно было тяжелым из-за пропитанной водой одежды. Когда мне удалось наполовину перекинуть его через борт, от него отделился комочек, сверточек. Голос… страшный голос – тихий плач, писк. Это невозможно, невозможно, – подумал я. Развернул испачканный конверт – ребенок, младенец. Я понятия не имел, сколько ему может быть дней или месяцев, никогда, наверное, не видел младенца так близко. С волнением взял его на руки. Мое сердце бешено колотилось.

Он был легкий, крохотный, неуклюже шевелился. Я чувствовал это движение и тепло маленького тела. Боялся, что уроню его или слишком крепко сожму. Развернул мокрые грязные пеленки и увидел, что это мальчик. У него были темные тонкие волосы, закрытые веки в голубых прожилках. Я рассматривал его, как случайно пойманную диковинную несъедобную рыбу, чудище морское. И, не зная, что с ним делать, просто отложил его в сторону, в тень скалы. Живой человеческий детеныш.

Долго я рыл яму в песке. Песок ссыпался обратно, но присутствие ребенка в тени скалы прибавляло мне сил. Я не мог его взять, пока не похоронил мать. Знал, что не смогу посмотреть на ее лицо. Не смогу позволить мертвым глазам взглянуть мне в глаза. Солнце уже стояло низко, когда мне удалось ее закопать. Я положил женщину в эту неглубокую могилу лицом вниз. Не прочитал над ней молитвы, не сочувствовал ей, боялся ее. Ненавидел это тяжелое мертвое тело, лицо, скрытое черными длинными волосами. Омерзительное металлическое зловоние крови и смерти. Я боялся, что, если позволю ей смотреть из-под песка в небо, ночью она встанет и убьет меня. Демон на острове.

Направляясь к скалам, я подумал, что следовало бы вырыть еще одну яму, поменьше, но с облегчением увидел, что ребенок вертится и хнычет – значит, жив. Осторожно взял его на руки – головка качалась, пришлось прижать младенца к себе. Я отнес его к углублению в скале, откуда брал воду. Неумело помыл, а он заплакал, но очень тихо. Плач напоминал писк птицы, мне было жаль его: я понимал, что не смогу сохранить жизнь такому крохе. Злился на себя – ведь мог его просто оставить. Не слышал бы сейчас, как он умирает. Возвратился бы через какое-то время и закопал его в песке рядом с матерью. Забыл бы. Тот небрежно выбитый на камне набросок божества или демона получил бы свою жертву, как получают налог. Взял бы себе жизнь младенца с его возможным будущим и подкрепился им, как больной подкрепляется бульоном. Вечно голодные боги и жертвы человека, отданные добровольно, как этот младенец, или против воли, как мои попутчики.