Текст книги "«Не чужие» и другие истории"
Автор книги: Ольга Погодина-Кузмина
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Мария развешивает по стенам портреты. На них изображены силуэты поэтов – Пушкин, Лермонтов, Маяковский. Маяковский декламирует.
Маяковский.
Я хочу,
чтоб к штыку
приравняли перо.
С чугуном чтоб
и с выделкой стали
о работе стихов,
от Политбюро,
чтобы делал
доклады Сталин.
«Так, мол,
и так…
И до самых верхов
прошли
из рабочих нор мы:
В Союзе
Республик
пониманье стихов
выше
довоенной нормы…»
Мария (подхватывает). «Я хочу быть понят моей страной, а не буду понят, – что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь».
Корректор достает из кармана браунинг, прицеливается в мишени.
Корректор. Вам кажется, что это политически верное высказывание, товарищ Маяковский?
Маяковский. Верное, не верное… Кой чертя должен об этом думать? Я поэт!
Подходит Лилит.
Лилит. Володя – главный пролетарский поэт нашей эпохи!
Корректор (спорит с ней). Но у него тяжелый слог, избыточная сложность. А пролетарский писатель должен говорить простым народным языком.
Маяковский (перебивает). Я и говорю на языке народа…. Я даю ему новый язык!
Корректор. Зачем? Вам не нравится тот, что уже есть? Язык Пушкина, к примеру?
Маяковский. Когда вы, наконец, оставите в покое Пушкина? Он помер сто лет назад! (Жалуется Лилит.) Иной раз хочется уехать куда-нибудь и просидеть года два, чтобы только ругани не слышать…
Лилит. Поедем, Володечка. Куда-нибудь к морю. Может быть, в Монте-Карло?
Корректор. Расскажите, как там? Шикарно?
Маяковский (сердито). Как у нас в «Большой Московской» гостинице.
Корректор. Не любите столицу?
Маяковский. Москва – хороший город, если ты таракан.
Корректор. А ведь Правительство Москвы предоставило для вашей выставки залы Третьяковской галереи.
Выходит Мария.
Мария (торжественно). Дамы и господа! Открывая выставку «20 ЛЕТ РАБОТЫ МАЯКОВСКОГО», мы не собираемся чествовать его живую работу мертвящим, подводящим итоги юбилеем. В. В. Маяковский прежде всего – поэт-агитатор, пропагандист, активный участник социалистического строительства…
Корректор (перебивает). А мы, руководство РАПП, заявляем решительный протест против настойчивого стремления представить Маяковского «идеальным типом пролетарского писателя». Будем смотреть правде в лицо! Маяковский устаревает!
Маяковский. Я устареваю? Бред! Я собираю стадионы!
Лилит (успокаивает его). Ну конечно, Володя! Ты новее всех нынешних новых…
Корректор. Кажется, товарищу Маяковскому не нравится быть попавшей под колеса курицей? Он так рьяно обличал других, но сам почему-то совсем не выносит критики.
Маяковский. Я выношу!.. Я…
Корректор. Нам кажется, что поэт не учитывает всех огромных перемен общественной жизни. Очевидно, что Маяковский больше не союзник революции, а попутчик или враг!
Маяковский (в бессильном гневе). Я попутчик? Я враг? Да я и есть – Революция!..
Когда я
итожу
то, что прожил,
ярчайший где,
я вспоминаю
одно и то же —
двадцать пятое,
первый день.
Штыками
тычется
чирканье молний,
матросы
в бомбы
играют, как в мячики.
От гуда
дрожит
взбудораженный Смольный.
В патронных лентах
внизу пулеметчики…
Корректор (негромко). Лиличка, ты не принесешь мне чаю?
Лилит. Погоди, дорогой. Володя читает свою новую поэму.
Маяковский (упрямо продолжает читать).
– Вас
вызывает
товарищ Сталин.
Направо
третья,
он
там. —
– Товарищи,
не останавливаться!
Чего стали?
В броневики
и на почтамт!..
Входит Хлебников.
Хлебников. Володя… Но ведь это всё ложь… Его там не было. Сталина не было в Смольном 25 октября. Он не принимал участия в Октябрьской революции…
Мария подбегает, рукой зажимает Хлебникову рот.
Мария. Тише!.. Об этом нельзя говорить! Все, кто это знал – их всех… Их скоро…
Корректор (Маяковскому). Кстати, вы зря заказали банкет на сорок человек. На вашу выставку никто не придет.
Маяковский и Лилит лежат в постели.
Лилит. Нам нужно что-то решать, Володя. Больше откладывать нельзя.
Маяковский. О чем ты?
Лилит. Насчет ночных рубашек. Мы совсем обносились – я, ты и Ося. Надо достать материи и отдать портнихе. Еще хочу новое платье. Длинное,
бальное, но с рукавами. И меховую накидку как на Марлен Дитрих.
Маяковский. Лиля, помнишь, у Есенина кто-то там скакал на розовом коне? А я видел розовых коров.
Лиля. Где ты видел коров, Володечка?
Маяковский. В поезде ехал. Спрашиваю – почему коровы розовые, порода такая? А мне говорят: шерсть у них с голодухи повылезала. Голые они, вот и розовые!
Лилит гладит его волосы.
Лилит. Бедный Володик.
Маяковский (шепотом.) Лиля… Скажи, ты тоже думаешь, что революция стала фабрикой смерти?
Лилит. Может быть, тебе жениться? На этой… Марии? Или на Татьяне? Нет, лучше на Веронике. Все этого хотят. (Вздыхает.) Как вся Россия хотела, чтобы Пушкин женился на Арине Родионовне.
Маяковский (кладет голову ей на грудь). Лиля! Ты знаешь, для меня твоя любовь – это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи, и дела, и всё прочее. Без тебя я прекращаюсь. (Пауза.) Скажи – тебе я поверю. Я исписался? Потерял талант? Я устарел?
Лилит (гладит его по голове). Милый мой щеник… Не надо плакать. У всех бывают неудачи. Ничего, напишешь новые стихи. И посвятишь их мне.
Маяковский. Лиля! Я ни за что не буду старым.
Входит Корректор. Ложится между Лилит и Маяковским.
Корректор. Глупо бояться старости, вы же не балерина.
Маяковский (со злостью). Вы думаете, Ося Брик исследователь стиха? А на самом деле он шпик и следователь ВЧК.
Лилит. Не смей плохо говорить про Осю!
Маяковский. Это не я сказал. Есенин.
Лилит. Всё равно. (Корректору.) Дорогой, ты всё знаешь. Скажи – где достать материи для ночных рубашек?
Корректор. Да, это философский вопрос. А между тем в газетах печатают, что ты даже дома носишь норковое манто.
Лилит. Хоть бы меня спросили, прежде чем писать.
Корректор. И что бы ты сказала?
Лилит. Что я предпочитаю соболь. Уж если выдумывать, пускай лучше соболь!
Корректор (декламирует). «Я черным соболем одел ее блистательные плечи…»
Входит Мария, передает Лилит письмо.
Лилит. Что это?
Мария. Записка. От Красногцекова.
Корректор. Оттого самого?
Лилит. А кто это, дорогой?
Корректор. Ну как же, о нем только и говорят. Друг Троцкого и Ленина, большевик. Бывший портной, учился в Чикаго, открыл свой банк. В семнадцатом году вернулся, учредил Дальневосточную республику. Нынче приехал в Москву на собственном поезде, задает пиры на всю столицу. Трюфели, омары, шампанское. Хочет познакомиться с тобой.
Лилит. Как ужасно. (Берет записку.) Как ужасно, что в Москве нынче хорошее платье сшить трудней, чем дом построить.
Маяковский встает с постели.
Маяковский.
Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить
как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей бед и обид
Ты посмотри какая в мире тишь
Ночь обложила небо звездной данью
в такие вот часы встаешь и говоришь
векам истории и мирозданию…
Лилит. Володенька, ты обещал мне: когда скажу, спорить не будешь. Я тебя больше не люблю. (Торопливо.) Мне кажется, что и ты любишь меня много меньше, и очень мучиться не будешь. (Пауза.) У меня роман с Краснощековым. Об этом говорит вся Москва, и лучше, чтобы ты узнал от меня. Ты же не будешь сердиться?..
Бесшумно входит Хлебников. Лилит берет под руку Корректора. Они уходят. Маяковский садится на стул, обхватив голову руками.
Хлебников. Ты стал писать очень хорошие стихи, Володя.
Маяковский. Витя? Я не заметил, как ты вошел.
Хлебников. У тебя открыта дверь.
Маяковский. Всё жду, кто-то придет… Совсем не могу выносить одиночества. (Пауза.) Но являются только мертвецы.
Хлебников. Ты болен, Володя.
Маяковский. Наверное. А ты? Как ты себя чувствуешь теперь?
Хлебников. Спасибо, хорошо.
Маяковский. Ты умер в тридцать семь лет, как Пушкин. (Пауза.) Витя, почему мы, поэты, умираем так рано? Так тяжело?
Хлебников. Земному шару нужны Председатели. Мудрые. Красивые, молодые. Культ мертвых есть в каждом обществе, Володя. Мертвые лежат как мост между прошлым и будущим.
Маяковский. Темно. Я вижу синие и красные круги.
Хлебников. Ты будешь знаменитым мертвецом. Тебе, как древнему богу, поставят памятники. Твое имя воплотится в пароходы, улицы и театры. В станции метро, библиотеки и музеи.
Маяковский. Нет, Витя, я никогда не буду мертвецом! Я слишком любил, люблю, и всегда буду любить жизнь! Слышишь, как бьется сердце?! Во мне столько жизни! (Вздрагивает, оборачивается.) Что это, шаги?
Хлебников. Нет. Всё тихо.
Маяковский. Кто там? Она? Я слышу… Щелкает ключ!
Хлебников. Выстрел.
Маяковский. Выстрел. Они обступили. К плечу прикоснулась рука. Они говорят: «Держи за голову, возьми за плечи! Неси! Идем!» Они несут. Я умер?
Хлебников. Смерти нет, Володя.
Входит Лилит.
Лилит (в зал). В день похорон Маяковского невозможно было пройти к гробу, хотя и были пропуска. Милиция оцепила все переулки и площади вокруг, а сама улица Воровского была забита народом. Стояли на тротуарах, мостовой, в подъездах, висели, прицепившись к фонарям, к деревьям и заборам. Крыши были черны от забравшихся на них людей. Началась давка. Растерявшийся милиционер дал выстрел в воздух. Москва провожала Маяковского.
Мария выходит вперед.
Мария (в зал). Ненастный день. Дождь то моросил, то лил. Деревенская баба Фопка, как положено, пришла обмывать мертвого. Когда мы открыли тело Велимира, она всплеснула руками: «Бедный страдалец!» Обрядив, мы понесли Велимира в школу. Там мы положили его на одр, покрытый соломой, и прикрыли простыней. Никто из деревенских не пришел с ним попрощаться. Сговорились с мужиком, чтобы он сделал гроб. Тот кое-как смастерил из сосновых досок короб и принес его на утро следующего дня. На крышке гроба внутри мы голубой масляной краской нарисовали земной шар, а под ним написали: «Первый Председатель Земного Шара Велимир Хлебников».
Входит Корректор.
Корректор. Ты знаешь, перед тем, как покончить с собой, Володя вынул обойму из пистолета и оставил только один патрон в стволе.
Лилит. Я думаю, он доверился судьбе. Как в русской рулетке. Думал – если не судьба, будет осечка и он поживет еще.
Корректор. Мы до сих пор получаем письма, в которых высказываются всякие предположения о причинах самоубийства Маяковского. Но лучше всех написала одна работница текстильной фабрики.
Мария. «Маяковский умер от перегрева котла».
Лилит. На похоронах я была в норковой накидке, в длинном, узком платье с рукавами.
Корректор целует Лилит.
Корректор. Ты выглядела блестяще, очень элегантно.
Лилит. Знаешь, о чем я думаю, дорогой? Если Маяковский – Председатель Земного Шара, а я владею Маяковским, значит, настоящий Председатель Земного Шара – это я?
Не чужие
Киносценарий
Памяти Веры Глаголевой
HAT. ГЛИНЯНЫЙ КАРЬЕР. ДЕНЬ
Экскаватор работает у глиняного карьера. Черпает и отваливает глину. Прозаическая, трудная, грязная работа. Экскаватор отваливает глину в кузов самосвала.
Самосвал едет по окраинам небольшого провинциального городка. Подскакивает на выбоинах дороги.
ИНТ. ГОСТИНАЯ В КВАРТИРЕ МАТЕРИ. ВЕЧЕР
Квартира Матери в небольшом провинциальном городе. Полированная мебель, полинявшие фотообои и ковры на стенах – всё говорит о былом достатке. Теперь здесь живут небогато. В углу – наряженная елка. Работает старенький телевизор, но звук выключен.
Мила, молодая красивая женщина лет двадцати пяти, праздно сидит в кресле перед телевизором. Она ухожена, одета по моде. Она странно выглядит среди этой обстановки. Мать, еще нестарая женщина в дешевой кофте с блестками, в клеенчатом фартуке, накрывает праздничный стол.
Мать. Я всё надеялась, найдет порядочного человека, обеспечит детям отца. Как Федор в августе в карьере утонул… Ну, мы тебе звонили, ты знаешь. Как говорится, башмаков не износила.
Мила. Мама, что ты новый телевизор не купишь?
Мать. Да ты меня послушай! На рынке привязался к ней. Черт разберет, кто он там. Прописки нет, из какого-то аула приехал. Конечно, для меня все национальности равны, но зачем связываться-то? У них своя культура, свои понятия.
Мила. Надоело, мама. Давай в сторону позитива.
Мать. Ну а что еще? Если не это, так остальное ничего. Я работаю, Галину заведующей назначили. Мальчишки дружные, учатся без троек. Хорошие дети.
Мила. Выросли?
Мать. Саша уже вот такой, а Миша вот посюда. (Показывает рукой.) У тебя-то как, рассказала бы. Как твой?
Мила подходит к серванту. Смотрит на фотографии, расставленные на полке. В деревянных рамочках стоят цветные фотографии женщин, детей – лиц не разобрать. На блюдечке лежат конфеты в обертках. Мила берет конфету, разглядывает, нехотя разворачивает.
Мать расставляет тарелки, оглядывается на дочь.
Мила. Нормально. Всё в шоколаде.
Мать. Разводиться не надумал?
Мила. Хватит, мама!
Мать. Вид у тебя неважный. Худая стала. На диете сидишь, что ли?
Мила. Нет.
Мать. Аборт сделала?
Мила. Мама! Ну почему сразу… Как это скучно всё.
Мать уходит, возвращается – в руках у нее две салатницы. Оливье и селедка под шубой. Проходя мимо, смотрит на Милу, качает головой.
Мать что-то еще поправляет, переставляет на праздничном столе.
Мать. Думаешь, я тебя осуждаю? Я сама женщина. А нищету плодить не надо. Я и Галине всегда говорила… Вот теперь бьется с двумя детьми. Хорошо еще я что-то подбрасываю, помогаю по мере возможности. Нам не на кого надеяться, такое сейчас время.
Мила. Время всегда одинаковое.
Мать. Раньше хоть государство о людях заботилось. Садики были бесплатные, поликлиники. А сейчас везде деньги. Саша-то уже большой, всё понимает. Иногда такие вопросы задает, и не знаешь, как отвечать. Вот что он о матери думает, когда у них там все в одной комнате?
Мила. Мы тоже все в одной комнате жили.
Мать раскладывает вилки и ножи. Стол почти готов.
Мать. Господи, нашла что вспоминать! Когда это было… Да я разве против? Если бы был порядочный человек, с серьезными намерениями. А этот? Рожа бандитская, всё молчит. Такой зарежет и не перекрестится.
Мила развернула конфету, положила в рот. Нехотя жует, кривится – конфета слишком приторная. Подходит к окну.
HAT. ДВОР ПЕРЕД ДОМОМ. ВЕЧЕР
Мила смотрит в окно. Перед ней раскинулся грустный провинциальный городок, где был когда-то завод, а теперь только станция, рынок и новенький крытый голубой черепицей храм. Унылый зимний пейзаж – стоят посреди поля две соседних пятиэтажки, чернеет разбитая дорога, за дорогой – деревенские дома, окруженные голыми деревьями. Дальше – трубы давно закрытого и заброшенного завода. Во дворе на утоптанном снегу черные точки – это дети играют возле сломанной карусели. Они лепят снежную бабу. Сумерки сгущаются.
ИНТ. ГОСТИНАЯ В КВАРТИРЕ МАТЕРИ. ВЕЧЕР
Мать наконец села у стола. Она устала от всех этих хлопот, ей хочется прилечь. Но нельзя – праздник, Новый год. Мила оборачивается, смотрит на нее.
Мила. Мама, а что там, за гаражами, строят? Мать. Ну что тебе гаражи… У меня же за вас обеих сердце болит. У матери жизнь не получилась – думала, хоть вы будете посчастливее. Вы обе красивые, образованные. Думала, найдут себе хороших мужей, чтобы обеспечивали семью, заботились о вас. А вы мои же ошибки повторяете.
Мила подходит к столу, берет в руки бутылку водки, разглядывает этикетку.
Мила. Я уже так устала от тебя. Давай хоть выпьем, что ли?
Мать смотрит на часы. Через силу встает, снимает фартук. Подходит к зеркалу.
Мать (после паузы). Вот гости придут, и выпьем.
Мила. А где мое шампанское, которое я привезла? Почему ты на стол не поставила?
Мать наскоро приводит себя в порядок – расчесывает волосы, подкрашивает губы.
Мать. Больно жирно… Кого попало французским шампанским угощать.
Мила. Тогда я водки выпью, а ты как хочешь.
Мила наливает себе водки, в дверь звонят. Мать идет открывать дверь. Мила одна выпивает, закусывает колечком колбасы.
ИНТ. ПРИХОЖАЯ В КВАРТИРЕ МАТЕРИ. ВЕЧЕР
В тесной прихожей Мать, Галя и Рустам. Галя – полноватая, милая, женственная, с простым лицом, в тесноватом пальто и нелепом платье. Она и вся немного нелепая, нескладная, несдержанная в выражении чувств. Галя, согнувшись, стаскивает с ног тесные сапоги, надевает тапочки. Рустам остается стоять у двери, в тени – человек, одетый в темное.
Мать (негромко). Людмила приехала.
Галя. Милка! Сестренка моя!..
Не сняв пальто, Галя бросается в комнату.
ИНТ. ГОСТИНАЯ В КВАРТИРЕ МАТЕРИ. ВЕЧЕР
Мила у стола, Галя вбегает, с радостью бросается обнимать и тормошить сестру.
Галя. Милка! Вот молодец, что приехала! (Обнимает.) Сестренка моя любимая…
Мила (отстраняет от себя сестру). Ну всё, всё, успокойся! Ну, подожди…
Входит Мать. За ней молчаливый Рустам. У него в руках пакет. Галя всё тормошит Милу.
Галя. Повернись-ка! Ох, красивая, змея! Тощая! И как ты держишься? На диетах?
Мила. Ты тоже, кстати, похорошела. Свежая такая…
Мать. Ну раздевайтесь, проходите. Мила, ты свои вещи с дивана убери.
Галя снимает пальто, прихорашивается у зеркала.
Галя. У женщины когда жизнь складывается, ей никакой диеты не нужно. Да, Рустам?
Рустам. Я обувь снимать не буду.
Галя. Ты вытри тряпкой, ничего. Милка, знакомься, это мой Рустамчик.
Мила. Я Мила, сестра Гали. А мальчишки где?
Мила смотрит на Рустама, протягивает руку. Он после некоторого колебания пожимает ее.
Галя. Мы их спать уложили, что им тут со взрослыми? А костюм у тебя какой шикарный! Из Парижа? А шуба! Это сейчас модно такое? Я примерю?
Галя надевает легкую шубку Милы, пытается запахнуть.
Галя. Ну понятно, на мне не сходится. (Снимает шубку.) Мама, там в сумке продукты – сервелат, бананы. Мяса Рустам принес.
Мать. Да у нас всё есть, что ты деньги зря мотаешь! Лучше бы детям что-нибудь купила.
Галя. У детей всё есть! А праздник надо нормально отметить.
Мила открывает чемодан, вынимает подарки. Детскую машинку с радиоуправлением, мобильный телефон в яркой упаковке. Галя и Мать подходят, рассматривают подарки.
Мила. Вот, это Саше. И Мише.
Галя. Вот спасибо! Мишка давно у меня телефон просит.
Мать (ворчливо). Телефон им… Дорогой, небось! В школе отберут.
Мила. А это тебе. И маме.
Мила достает из чемодана две коробочки духов. Галя бросается открывать свою коробку.
Галя. Французские? Ой, сестренка…
Мать откладывает свой подарок, смотрит в телевизор. На часы.
Мать. Ну, давайте, все за стол! Мила, принеси из кухни табуретку.
Галя. А где шампанское, мама? Надо старый год проводить!
Мать. В холодильнике, сейчас принесу.
Рустам садится за стол. Мать сама приносит табуретку, бутылку шампанского. Мила садится напротив Рустама. Галя обнимает сестру.
Галя. Милка, сестренка моя любимая! (Видит, как мать открывает шампанское.) Мама, ну чего ты сама-то, дай мне! У нас мужчина есть!
Галя передает бутылку Рустаму.
Откроешь, Рустамчик? (Миле.) Ты надолго приехала-то?
Мила. Насовсем.
Мать. Как насовсем?
Мила. А что? Уже надоела?
Мать. Нет, я рада, но ты мне не сказала. Я думала, ты на праздники приехала.
Галя. Мама, ну ты что говоришь? Милка, ты ее не слушай! Она всё время тебя ждала, ты же у нее любимая дочка!
Мила. Разве я?
Галя. Ну не я же!
Мать. Да постойте… У меня голова кругом. Там холодец… Галя, посмотри, я хрен поставила?
Галя. Рустамчик, наливай. А где бокалы-то? Мам, ты же бокалы не достала! Всё в последний момент.
Мать. О господи, вам всё сразу надо. Сейчас принесу, не дергай меня!
Мать уходит в кухню. Галя переставляет на столе тарелки и блюда, перекладывает вилки. Рустам сидит с прямой спиной, глядя в сторону. Мила украдкой смотрит на Рустама.
Мила. У нас как всегда.
Галя. А что как всегда? Нормально у нас. Рустамчик, у телевизора звук включи, президент выступает. (Пробует салат.) Мама, соль где? Салат совсем несоленый!
Рустам нехотя поднимается, подходит к телевизору. Пытается настроить звук. Входит Мать, у нее в руках бокалы. Мать ставит на стол бокалы. Уже начиная раздражаться, берет соль с одного конца стола, ставит перед Галей.
Рустам. Не работает.
Мать. Всё у меня работает, надо антенну поправить. Что он здесь уже накрутил?
Галя. Мама!
Мила. Рустам, а вы верите в приметы? (Рустам оборачивается, смотрит на Милу.) Как Новый год встретишь, так и проведешь?
Мать. Мила, садись сюда, ко мне.
Галя. Мы разве плохо встречаем, сестренка? Не знаю, может, ты к ресторанам привыкла, к парижам всяким? А у нас тут Новый год – семейный праздник, так уж принято…
Мать. Ну хватит, Галина, садись! Разливай шампанское.
Галя. Что я-то? У нас мужчина есть.
Галя передает бутылку Рустаму, он разливает шампанское. Все садятся за стол. Мать поднимается с бокалом в руке.
Мать. Ну, я рада, что мы сегодня все вместе… по-семейному. Давайте проводим старый год, не такой он был и плохой. Хотя Федор от нас ушел, Царствие небесное…
Галя (перебивает ее). Нашла что вспоминать!
Мать. Нехорошо это, Галина. Он всё же твоим детям был отец, двенадцать лет вместе прожили.
Галя. Как будто ты не знаешь, какая там жизнь была!
Мать. Ну пил, я не спорю. Но трезвый он хороший человек был.
Галя (возмущенно, матери). Давно он у тебя хороший стал?! Милка, ты посмотри на нее! А как он за мной по дому бегал, как я детей у соседей прятала?
Рустам смотрит в телевизор. Мила повышает голос.
Мила. Мне просто интересно – у нас Новый год или поминки?
Женщины ее не слышат, продолжают спорить.
Мать (Гале). Он тебя любил всё же.
Галя. Да в гробу я видела его любовь!
Мила (стучит вилкой по бокалу). Новый год! Ау, товарищи!
Галя (запальчиво). Да я только сейчас узнала, мама, что такое любовь! Когда Рустама встретила…
Звук телевизора внезапно включается. Бьют куранты.
Мать. Господи, Новый год! Галя, Мила!.. Надавайте, что ли…
Все чокаются. Мила выпивает первая. Рустам не пьет, ставит полный бокал обратно на стол. Галя обнимает Милу.
Галя. С Новым годом, сестренка!
Мила (усмехается). И тебя… С новым счастьем!.. Вот не знаю, с чем Рустама поздравить.
Галя. Аты нас обоих поздравь. (Галя встает.) Мама, мы с Рустамом ждем ребенка. Будем свадьбу играть.
Мать. О господи.
Мила (усмехается). Дед Мороз с подарками?
Галя (замечает непорядок). Рустам, а что ты не ешь-то? Давай тарелку, оливье тебе положу. Мама, ты с курицей сделала?
Мать (растерянно). Как же так получилось? И давно ты?..
Галя (накладывая салат). Шестой месяц. А я знала, что ты меня отговаривать будешь.
Мила. Мне тоже оливье. Может, вам водки, Рустам?
Рустам. Я не пью.
Рустам берет тарелку, ест.
Мать (о своем). Да ты двоих-то сначала на ноги поставь! Куда тебе третьего? Как вы там уместитесь в однокомнатной квартире?
Галя. Ничего, нам сейчас пособия прибавили. Мы молодые, оба работаем, когда еще детей рожать?
Мать (всплеснув руками). Шестой месяц! В голове не укладывается. А ты в консультацию ходила? У тебя и живота не видно.
Галя. Уже видно.
Галя распахивает кофточку, с улыбкой поглаживает себя по животу.
Мать. Порадовали, ничего не скажешь. Одна после аборта приехала, вторая беременная. Совсем свихнулись девки.
Галя. Милка, ты что? Аборт сделала?
Мать. Я-то сразу поняла.
Мила наливает себе водки и выпивает одна.
Мила. Мама, это непременно при посторонних надо обсуждать?
Галя. Рустам не посторонний, он мой муж.
Мила. А, значит, можно не стесняться?! Ну давайте, поговорим об этом! Только уж тогда все вместе, нас тут три женщины! Есть что порассказать!
Галя. Что ты истерику закатываешь? Тоже мне принцесса. Мы тебя еще жалеть должны, что ли?
Мила. Себя пожалей! Мать-героиня нашлась.
Мила снова наливает себе водки. Обиженная Галя встает, идет к двери. Мать догоняет ее.
Мать (понизив голос, глядя на Рустама). Галя, ты хоть фамилию его знаешь? От кого ребенка собралась рожать? Он завтра съедет в свой аул, и поминай как звали!
Галя (понизив голос). Мама, ну какой аул? Что ты несешь?
Мать. Я знаю, что говорю. А ты спустись с небес на землю. Тоже мне, нашла мужа. Постыдилась бы! Парень тебя моложе, без прописки, без специальности. Как вы ребенка поднимете?!
Галя (громко). Тебя не спросим, не волнуйся!
Мать (махнув рукой). Ну и знать тебя не хочу! Живите сами и ко мне не обращайтесь!
Рустам встает из-за стола, идет к двери и надевает куртку. Галя мечется, не зная, что делать – удерживать его или самой уходить вместе с ним. Мила начинает смеяться.
Галя. Ну что… Спасибо, мама, спасибо, сестра. Накормили, напоили. Хороший у нас Новый год получился, по-семейному. Главное, нашли тему для разговора!
Мать (насмешливо). Давай, давай, догоняй. Смотри, штаны от тебя убегают.
Галя. А тебе завидно? Что ты на него накинулась, что он тебе сделал? Я еще молодая, я жить хочу, а ты мне крылья подрубаешь!
Мать (показывает на свою спину). Да я уже вижу, что все твои крылья на моем горбе окажутся!
Рустам уходит, Галя выбегает за ним, но возвращается на минуту.
Галя. Прощай, мама, не забуду я этого тебе! И не приходи больше к нам – на порог не пущу!
Галя уходит. Мать вытирает слезы.
Мать. Нуты видела? За что она так со мной, Мила? Разве так можно с родной матерью? Словно околдовал ее этот… абрек.
Мила подходит к окну, закуривает сигарету.
Мила. Ты сама виновата.
Мать. В чем я виновата? Что я вас вырастила, на ноги подняла, во всем себе отказывала?
Мила. Мама! Да что ты за человек? Ты что, не видишь, что мне… выть хочется!.. Я думала, хотя бы дома в себя приду! Праздник встречу с родными людьми!
Мать (вздыхает). Какой уж тут праздник. (Вспоминает Галю.) Любовь у нее! Этого только мне не хватало!
Мила. А мне плевать на вашу любовь! Ясно тебе? Плевать на всех на вас!
Мила наливает себе водки, пьет. Мать смотрит на нее с грустью.
Мать. Не нравится мне, что ты к спиртному пристрастилась. (Вздыхает.) Ладно, я салаты в холодильник уберу.
Мать уносит салаты. Мила сидит, курит, глядя прямо перед собой. Мать возвращается, Мила встает, обнимает ее.
Мила. Ладно, мама, прости. Выпей со мной.
Мать. Ну что уж… Налей. За Новый год.
Мать и Мила чокаются, молча пьют.
ИНТ. КОМНАТА В КВАРТИРЕ ГАЛИ. НОЧЬ
Светится в темноте циферблат будильника. Из-за стенки слышится музыка, топот и крики. Галя и Рустам лежат в кровати. Рустам лежит на спине, закинув руки за голову, Галя прильнула к его плечу.
Галя. Я очень стала толстая, Рустамчик? Ты меня разлюбил?
Рустам. Ты сказала, она детей возьмет, а теперь к ней твоя сестра приехала, места нет.
Галя (обнимает Рустама). Возьмет, никуда не денется. Вот поженимся, я их сразу к ней отправлю.
Рустам. А сейчас почему нельзя?
Галя (прижимается к нему всем телом). Ты про них не думай, Рустамчик. Они же еще маленькие, ничего не понимают.
Галя ластится к Рустаму, гладит по лицу, по волосам.
Ну, что ты всё молчишь? Ну, посмотри на меня. Скажи, что любишь. Ну, скажи! Я тебя прошу!
Рустам. Люблю.
Галя. А я тебя так люблю, даже вот здесь горячо.
Галя обнимает Рустама, улыбается. Лежит, закрыв глаза, слушая мерный стук его сердца.
ИНТ. СПАЛЬНЯ В КВАРТИРЕ МАТЕРИ. НОЧЬ
Мать расстилает постель, Мила сидит на диване в ночной рубашке и курит.
Мать. Всё думаю, сердце не на месте… Ох, Галька, ох, дура! Ну ладно, жила бы, раз ей там медом намазано… Но рожать-то зачем? Привязать его, что ли, хочет?
Мила. Хочет, наверное.
Мать. Ну вот что, что она нашла-то в нем? Ни образования, ни профессии нормальной… И, главное, молчит. Что у него на уме? Такой возьмет да зарежет.
Мила. Уж прямо…
Мать ложится в постель, гасит свет. Мила берет новую сигарету.
Мать. Ты бы не курила, а? Нехорошо, когда женщина курит.
Мила. Все курят.
Мать. Это твой, что ли, тебя аборт заставил сделать?
Мила. Еще чего. Буду я спрашивать…
Свет от фонаря падает на лицо Матери. Она встает, задергивает занавеску. Мила всё так же курит в постели.
Мать. Мне еще не понравилось, что он всё на тебя заглядывался. Им же, мусульманам, надо, чтобы было много женщин.
Мила. Ладно, хватит. Давай спать.
Мила ложится и накрывает голову одеялом. Мать вздыхает, удобнее устраиваясь на постели.
Я ведь правда насовсем приехала, мама.
Мать. Ну хорошо. Я же ничего не говорю.
НАТУРА. ДЕНЬ
Сон или мечта Рустама. Звучит протяжная восточная музыка. Рустам видит небо, горы. Яркий солнечный день. Полет орла в высоте. Конь неспешно шагает по горной дороге. Рустам видит горное ущелье, мост. Конь направляется к мосту.
Мост внезапно обваливается, части помоста и перил рушатся в пропасть. Рустам стоит перед пропастью и смотрит на разрушенный мост.
HAT. ГОРОД. ДЕНЬ
Серый денек, ранняя весна. Свадебная машина – старенькая иномарка, украшенная лентами и бумажными цветами – едет по городу. Проезжает улицы, по мосту переезжает через речку. За кадром звучит диалог.
Мать (за кадром). Я и в загс не поехала, только расстраиваться. Одно хорошо – вроде непьющий.
Соседка (за кадром). Ну, дай бог, дай бог.
ИНТ. КАФЕ-СТЕКЛЯШКА. ДЕНЬ
Недорогое кафе, вроде столовой. Мать и соседка накрывают стол человек на десять гостей. Соседка – подруга матери, женщина лет 50–60, работает заведующей в этом кафе. Им помогает Мила – она надела не слишком свежий фартук поверх нарядного платья.
Женщины расставляют стаканы, тарелки. На столе – графины с морсом, бутылки – водка, вино. У двери помещения сидит на стуле и явно мается похмельем сосед Сергуня, еще молодой, но сильно пропитый мужичок лет тридцати. Он с нетерпением ждет начала банкета. Поглядывает на Милу.
Мать жалуется соседке.
Мать. У этого жениха-то даже костюма не было. Всё покупать пришлось. Я последнее с книжки сняла.
Соседка сочувственно качает головой. Пробует со стола кусочек рыбы. Мила уходит в подсобное помещение.
Не везет им на мужиков. Вроде и красивые, и умные… (Понизив голос, оглядывается, чтобы не слышала Мила.) Вот Людмила жила с богатым человеком, он для нее ничего не жалел – квартиру снимал, на курорты возил, даже в Париж.
Соседка. Смотри-ка, в Париж?
Мать. Только разводиться не захотел, она и взбрыкнула. Гордая больно. А Галина наоборот, очень уж доверчивая.
Соседка сочувственно качает головой.
Сергуня тяжко вздыхает. Видит через стеклянную витрину кафе, как подъезжает свадебная машина. Бежит к двери.
НАТ. ДВОР ПЕРЕД КАФЕ-СТЕКЛЯШКОЙ. ДЕНЬ
Из машины выходит Рустам, за ним Галя. Из другой машины выходят гости – две супружеские пары, одну из них составляют Дядя ТоляиАнна Ивановна. Тут же три или четыре женщины разных возрастов, у них в руках цветы. За ними идет девочка-подросток. Сергуня открывает дверь кафе-стекляшки. Рустам молча проходит и скрывается в дверях. Галя в фате и подвенечном платье, в накинутом сверху пальто, торопливо спешит за ним. Всё происходит обыденно, нет ощущения праздника или радости.
ИНТ. КАФЕ-СТЕКЛЯШКА. ДЕНЬ
Мать и Мила у стола, Соседка встречает гостей в дверях кафе. Соседка улыбается, пытаясь изображать радость и радушие.
Соседка. Проходите, гости дорогие. (Миле.) Каравай, каравай!
Мила подает Матери каравай на вышитом рушнике, Мать выходит с караваем навстречу молодым. Гости идут к столу. Включается музыка.
