Текст книги "«Не чужие» и другие истории"

Автор книги: Ольга Погодина-Кузмина

Маяковский спит. Подходит Корректор, с улыбкой смотрит на Маяковского. Лилит рассказывает ему доверительным шепотом.

Лилит. Володя не просто влюбился в меня, он напал на меня, это было нападение. Когда мы познакомились, он бросился бешено за мной ухаживать. Вокруг ходили мрачные мои поклонники. Я помню, он сказал: «Господи, как мне нравится, когда мучаются, ревнуют…»

Мария рассказывает Хлебникову.

Мария. Вот не был он для меня Володей. Всё время было чувство, что он слишком большой. Что я рядом с ним такая, что мне Володей его никак не назвать.

Лилит (Корректору). Два с половиной года у меня не было спокойной минуты – буквально. Меня пугала его напористость, рост, его громада, неуемная, необузданная страсть. Любовь его была безмерна.

Мария (Хлебникову). У него всегда крайности. Или он искрящийся, шумный, обаятельный… Или мрачный и тогда молчащий подряд несколько часов. Раздражается по самым пустым поводам. Сразу делается трудным и злым.

Лилит (Корректору). Я сразу поняла, что Володя гениальный поэт.

Мария. И эта постоянная взволнованность от общения с ним в те годы. Да и позднее тоже…

Маяковский спит. Хлебников садится на пол у его ног, достает из карманов деревянные дощечки. Рассматривает и перебирает. Маяковский просыпается.

Маяковский. Витя, это ты? Я не слышал, как ты вошел. (Пауза.) Скажи, ты любил сразу двух женщин?

Хлебников. Конечно. Я был влюблен во всех женщин, которых знаю.

Маяковский. А эти женщины, они любили тебя?

Хлебников. Да. Они меня целовали. Одна подарила мне ботинки. Другая пальто. Третья угощала лягушками.

Маяковский. Как лягушками?

Хлебников. Хлеба не было. Я говорю: «А ведь лягушки вкусные, во Франции их едят». Они сказали: «Давайте попробуем». Я поймал, мы их зажарили на костре. Представь себе, действительно вкусно. Как куриное мясо.

Маяковский. Ты нежный, Витя! Я тоже нежный внутри, хоть и громогласный снаружи. Может, мы и правда сумасшедшие?

Хлебников. Да, мы сумасшедшие. Среди людей, мечта которых – получение сапог в награду за благонамеренный образ мыслей.

Маяковский. Послушай! Вот пишут, что Маяковский запутался в женщинах… Что его погубила мещанская любовишка. Или напротив, что мне надо было оставить Лилю. Жениться, нарожать детишек, обрасти кастрюлями и горшками. Я и сам знаю, что моя главная тема – любовь. И всё же… это не совсем так. По крайней мере, это не только любовь к земной обыкновенной женщине. Ты слышишь меня?

Хлебников. Я тоже любил сразу двух женщин. Весну и Морану…

 
Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы,
И мы, с нею в ногу шагая,
Беседуем с небом на «ты»…
 

Маяковский. Да, Витя, это про нее! Про революцию! Ты слышишь ее шаги?..

Входит Лилит, ладонями закрывает глаза Маяковскому.

Маяковский. Революция! О! Как она прекрасна! Как высока и сильна!.. Я буду служить тебе… Революция!.. Возьми мое сердце! Я – барабанщик революции!!!

Корректор склоняется над Маяковским, слушает пульс. Мария вытирает лоб платком.

Корректор. Любопытный синдром персонификации идеи.

Мария. Он просто мечтатель! Мужчина рожден, чтобы мечтать.

Лилит. А женщина – чтоб быть мечтой.

Маяковский вскакивает, радостный и бодрый.

Маяковский. Моя революция! Октябрь. Пошел в Смольный. Вот это была ночь! Всё видел своими глазами. Каменева, Троцкого, Ленина… Гиганты, большевики!

Корректор внимательно слушает, записывает в блокнот.

Корректор. Это любопытно.

Маяковский. И мне любопытно всё вокруг! Год восемнадцатый, РСФСР – не до искусства. А мне именно до него. Читаю. Рисую. Пишу киносценарии. К годовщине Октября окончил «Мистерию-буфф». Поставил Мейерхольд, декорации Малевича. Ревели вокруг страшно. Три раза прошел спектакль – потом расколотили. И пошли ихние «Макбеты».

Корректор. Не удивительно. Ваши стихи… как вам сказать… Слишком новаторские. Не для широких масс.

Маяковский. Вы бы видели, как меня принимали рабочие! Весь девятнадцатый год ездил со стихами и «Мистерией» по заводам. Радостный прием! Академии трещат! Пошел в агитацию РОСТа, рисовать плакаты. Сделал тысячи три плакатов и тысяч шесть подписей.

Корректор. Всегда удивлялся вашей плодовитости… Вам легко дается любой жанр.

Маяковский. Легко? Поэзия – та же добыча радия. По грамму, по крупице… (Подбирает слова.) Изводишь единого слова ради… Тысячи тонн словесной руды.

Корректор. Ну вот, уже готова строфа!.. (Хлебникову.) А вы, товарищ Хлебников? Мне сказали, что вы разрабатываете какую-то «теорию исторических ритмов».

Хлебников. Последовательность законов времени.

Мария. Это что-то мистическое?

Хлебников. Нет, это научная теория.

Мария. Но зачем вы излагаете вашу теорию в стихах?

Хлебников. Так делали Гомер, Нострадамус, Данте.

Корректор. Странно, что ваши пророчества сбываются. Как вы этого достигаете?

Хлебников. Я смотрю в будущее. Вижу высокие стены, похожие на белые книги. На стенах – тенепись-мена сообщают последние новости. Подводные дороги соединяют берега под реками. Неболеты проносятся над степями. Искровые голоса, поданные с другого конца земли, тотчас же печатаются на стенах. Через них общаются ученые всей планеты. В теневых читальнях дети сразу читают одну и ту же книгу, страница за страницей…

Корректор. Вы определенно самый любопытный пациент в моей практике. (Лилит.) Кстати, в 1912 году Хлебников написал пьесу под названием «Госпожа Лёнин». Там говорится о страшной смерти больного и безумного существа.

Маяковский выходит вперед.

Маяковский. Ленин прав. Сегодня главная задача поэтов – создание новой, пролетарской литературы. «Левый фронт искусств» – это охват большой социальной темы всеми орудиями футуризма. Фельетон, лозунг – вот наше оружие! Поэзия – вот наш штык!

 
Тебе,
освистанная,
осмеянная батареями,
тебе,
изъязвленная злословием штыков,
восторженно возношу
над руганью реемой
оды торжественное
«О»!
О, звериная!
О, детская!
О, копеечная!
О, великая!
Каким названьем тебя еще звали?
Как обернешься еще, двуликая?
Стройной постройкой,
грудой развалин?
 

Хлебников подходит к Маяковскому.

Хлебников. Зов. Звон. Звезда. Зверь.

Маяковский. Витя? Я не заметил, как ты вошел…

Хлебников. Рев. Вол. Вал. Вопль.

Маяковский. О чем ты?

Хлебников. Рев-вол-люция. Люцифер. Морана.

Маяковский. Но это полезный зверь. Он сожрет кишки прогнившего мира, чтобы удобрить всходы нового человечества…

Хлебников. Чело. Череп. Век. Язык так же мудр, как и природа. Свет – святой. Жизнь – жар. Грех, горе – гореть. Зло – зола. В языке рассказана световая природа нравственного мира. Язык говорит нам, что начало «греха» лежит на черном и горячем конце света, а начало добра – на светлом и холодном. Добро освещает и согревает. Зло сжигает, превращает живое в черную пыль.

Маяковский (после паузы). Витя, а это правда, что ты за три дня до Октября упразднил Временное Правительство?

Хлебников. Да, 22 октября 1917 года мы составили манифест. «Всем. Всем. Всем. Правительство Земного Шара на своем заседании постановило считать Временное Правительство временно несуществующим. Как тяжело пожатье каменной десницы! Председатели Земного Шара… Статуя командора я, – Хлебников».

Маяковский. А я? Почему не упомянут я?

Хлебников. Но ведь тебя там не было.

Маяковский (после паузы). Витя, скажи, как ты это делаешь? Почему твои пророчества сбываются?

Хлебников. Это просто. Нужно понять волю звезд. И тогда перед глазами развернется свиток судьбы. Они висят над нами, доски грядущих законов… Гамма Будетлянина одним концом волнует небо, а другим скрывается в ударах сердца. (Пауза.) Я – вычислитель судьбы. Испытатель.

Лилит (Корректору, тихо.) А что он испытывает?

Корректор. Преимущественно голод, холод и нужду.

Маяковский и Хлебников прижимают руки к груди, смотрят на звезды. Они слушают удары своих сердец.

Лилит (Корректору). Дорогой, признайся, а ты пробовал писать стихи?

Корректор. Конечно.

Лилит. Конечно «да» или конечно «нет»?

Корректор. Конечно нет, дорогая.

Хлебников выходит вперед.

Хлебников. Я думаю, через сто лет непременно будут другие люди. (Смотрит в зал.) Будетляне. Прямые, строгие в своих очертаниях… Свободные и простые. В них не будет зависти и вражды. Слова поэтов, открытия художников перенесут человечество к новым берегам… Звенья мировой души соединятся в странах и людях.

Лилит выходит вперед.

Лилит. А я думаю, через сто лет всё будет так же, как и теперь. Будут рестораны. Цирк, кино, кафешантан. Меха, бриллианты, тонкие чулки. Может быть, газеты и журналы, научные издания. Деньги будут. Это будет всегда… А вот насчет поэзии я не уверена.

Мария. Мир погибнет, если не станет поэзии.

Лилит. Деточка, вы же не архитектор! Не надо ничего из себя строить. Для женщины пара хороших чулок важнее всех прочитанных книжек. Если, конечно, вы хотите удержать мужчину при себе.

Мария. Да, я хочу…

Лилит. Я вам открою секрет. Надо внушить мужчине, что он замечательный или даже гениальный. И разрешить ему то, что не разрешают дома. Например, курить или ездить, куда вздумается. Остальное сделают хорошая обувь и шелковое белье.

Корректор (целует Лилит). Ты даешь замечательные уроки психологии.

Лилит. И заметь, не беру за это денег. (В зал.) Еще один секрет: чаще покупайте себе подарки. Это приятно и выгодно. Ведь даже очень дорогая сумочка стоит дешевле, чем курс в психиатрической лечебнице.

Лилит и Мария запевают нэпманскую песенку.

Лилит.

 
Ночь туманна и дождлива, за окном темно,
Мальчик маленький рыдает только об одном.
Он стоит, к стене прижатый
И на вид чуть-чуть горбатый,
И поет на языке родном:
 

Мария.

 
Друзья, купите папиросы!
Подходи, пехота и матросы!
Подходите, пожалейте,
Сироту меня согрейте!
Посмотрите, ноги мои босы…
 

Лилит.

 
Мой папаша под Херсоном жизнь свою отдал,
Мамочку мою с винтовки немец расстрелял,
А сестра моя в неволе
Погибает в чистом поле —
Так свое я детство потерял.
 

Вместе.

 
Друзья, купите папиросы!
Подходи, пехота и матросы!
Подходите, пожалейте,
Сироту меня согрейте!
Посмотрите, ноги мои босы.
 

Входит Мария.

Мария. Хлебников очень милый, прекрасно воспитанный молодой человек. Но я совсем не понимаю его словотворчества. Вот придумал заменить весь театральный словарь. Комедия у него – шутыня, опера – голосыня, драма из настоящего – бывава, из прошлого – былава. Актер – игрец, зритель – зенкопял. А театр совсем уж странно – зерцог! От «созерцания» и «чертога».

Корректор. Но у него есть отличные стихи.

 
Среди разъяренных учебников
Стоит, как остров, храбрый Хлебников —
Остров высокого звездного духа.
Только на поприще острова сухо —
Он омывается морем ничтожества.
 

Кстати, где он теперь?

Мария. Хлебников уехал в Персию. Искать древние ключи к нынешним событиям мира.

Входит Маяковский, за ним Лилит.

Маяковский. Мы, поэты, должны путешествовать. Продолжать прерванную традицию трубадуров и менестрелей! Я и сам теперь много езжу, читаю по городам.

Корректор. Да, у меня тут записано. Новочеркасск, Винница, Харьков, Ростов…

Лилит надевает на Маяковского шляпу.

Лилит. Берлин, Париж, Сен-Назер…

Маяковский (машет шляпой). Тула, Москва, Воронеж.

Лилит (машет кружевным платочком). Гавана, Мехико, Нью-Йорк.

Мария. Чикаго, Детройт, Ницца!

Лилит. Тебе необходимо ездить.

Маяковский. Мне необходимо ездить. Хватать сегодняшнего читателя! Вместо выдуманных образов и метафор – вещи, интересные сами по себе.

Проходит Мария. Маяковский окликает.

Барышня!

Мария. Я – Мария…

Маяковский. Вы – телеграфистка? Отбейте срочную телеграмму. (Диктует.) Живу как цыганский романс: днем валяюсь, ночью ласкаю ухо. Развыступался! Читал в Цирке. Освистали сатирика с его анекдотами, а меня слушали, и как! Все женщины липкие и скушные. Все мужчины прохвосты. Люблю тебя, солнышко мое, милое и теплое! Обнимаю тебя до хруста костей, твой Володя.

Мария передает телеграмму Лилит.

Лилит (Марии). Барышня, отбейте телеграмму! (Диктует.) Милый Щененок, ужасно скучаю по тебе. Не изменяй! Я верна тебе абсолютно. Знакомых у меня теперь много. Есть даже поклонники, но мне никто нисколько не нравится. Все они по сравнению с тобой – дураки и уроды! Тоскую по тебе постоянно. Для веселья купила красных чулок и надеваю их, когда никто не видит, – очень весело! Напиши для меня стихи.

Маяковский диктует ответ.

Маяковский. Конечно, ты понимаешь, что без тебя образованному человеку жить нельзя. Но если у этого человека есть крохотная надеждочка увидеть тебя, то ему очень и очень весело. Я езжу с тобой, пишу с тобой, сплю с твоим кошачьим имечком и всё такое. Целую тебя! Твой Щен, он же Оскар Уайльд, он же шильонский узник, он же: сижу – за решеткой в темнице – сухой (это я сухой, а когда надо, буду для тебя жирный). Помни меня!

Входит Корректор. Лилит передает ему телеграммы.

Лилит. Ужасно люблю получать от тебя письма и ужасно лю

блю тебя. Кольца твоего не снимаю и фотографию повесила в рамке… Спасибо за денежки, духи и карандашики. Скажи Эличке, чтоб она написала подробнее: какое Тамара дала ей кружево? Какая новая шуба? Что ты сшил и купил себе? Как ты причесан? Я тебя ужасно крепко и навсегда люблю! Твоя, твоя, твоя Лиля.

Мария (возмущенно). Но у вас есть муж!

Лилит. И что? Вы хотите взять его себе?

Мария. Нет, не хочу! Он старый.

Лилит. Можно подумать, вы – новая. (Улыбается.) Деточка, не делайте страшные глаза. Просто я сказала Осе, что мое чувство к Володе проверено, прочно и что я ему теперь жена. И Ося согласен. Все мы решили никогда не расставаться и прожить жизнь близкими друзьями…

Мария. Но это странно! Непонятно. Противоестественно!

Лиля. Что за бабушкины нравы?! Ося и Володя необходимы друг другу – им по пути в искусстве, в политике, во всем. Мы дружим! (Корректору.) Осип, скажи ей!

Корректор озабоченно перебирает, изучает цветы.

Корректор. Да-да… Нужно очень внимательно выбирать друзей. Ведь рано или поздно они могут стать вашими врагами.

Маяковский приносит охапку цветов, протягивает Лилит. Достает из карманов духи, кружево, шелковые чулки. Всё валится в руки Лилит.

Маяковский. Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить, будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Всё равно люблю. Аминь…

Мария (Маяковскому). Но почему? Почему вы исполняете все ее капризы?

Маяковский. Потому что она всегда права.

Мария. Как всегда права? А если она скажет, что шкаф стоит на потолке – тоже нужно соглашаться? Знаете, это уж рабство!

Маяковский (после паузы). Ваш маленький личный опыт утверждает, что шкаф на полу. А жильцы нижней квартиры? Не говоря уж об антиподах.

Лилит (капризно). Ууууууу-у-у-у!!! Неужели не будет автомобильчика! А я так замечательно научилась ездить!!! Пожалуйста, привези автомобильчик!!! Если совсем не хватит денег, то пошли хоть 450 долларов на фордик без запасных частей. Запасные части, в крайнем случае, можно достать для форда и здесь. У-уу-ууу?!

Маяковский тут же достает из внутреннего кармана автомобильчик. Подает ей. Лилит рада игрушке, она катает автомобильчик по полу.

Мария. Но ведь она… Волосы крашеные! На истасканном лице наглые глаза. Вы у нее не один!

Маяковский (серьезно). Ненавижу сплетни! (После паузы.) Семей идеальных нет. Может быть только идеальная любовь. А любовь не установишь никакими «должен», никакими «нельзя» – только свободным соревнованием со всем миром!

Лилит (Марии). Я всегда любила одного: одного Осю, одного Володю, одного Виталия и одного Васю. А страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи. Ведь он был и остается лучшим поэтом нашей эпохи. Он – Председатель Земного Шара.

Маяковский с папиросой во рту.

Маяковский.

 
Я
земной шар
чуть не весь
обошел, —
И жизнь
хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
боевой, кипучей,
и того лучше.
Окна
разинув,
стоят магазины.
В окнах
продукты:
вина,
фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
не засижены.
Лампы
сияют.
«Цены
снижены».
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
грошом.
Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд.
Моя
фамилия
в поэтической рубрике.
Радуюсь я —
это
мой труд
вливается
в труд
моей республики.
 

Лилит, Корректор и Мария аплодируют.

Входит Хлебников в нелепом пальто. У него под мышкой наволочка, набитая дощечками.

(Радостно). Витя? Я не заметил, как ты вошел… Рад тебя видеть! Помнишь тот диспут в Политехническом? Мы, Председатели Земного Шара… Рог времени трубит…

Хлебников. Фурор. Фурия, pop. Прости, я вижу– у тебя гости. Жареные утки. Я лучше уйду.

Маяковский. Что плохого в жареных утках? Нам, вчерашним голодным, сегодня хочется комфортной жизни. Это наше право! Будет только справедливо, если вечно нищие поэты при коммунизме станут жить как банкиры.

Хлебников. Я чувствую, что усадьбы и замки моей души выкорчеваны, сравнены с землей и разрушены. Но знай, Володя, что бы ни было… Ты всё равно останешься моим другом. И я не перестану тебя уважать.

Маяковский. Витя, ведь ты святой, почти юродивый. Ты ищешь правила звезд. А я люблю живых людей – их губы, глаза, животы. И свой живот. Свой язык, свои ручищи и лапы, всего себя – из грешной плоти. Люблю всю жизнь с ее хаосом и суетой, жадно пью из нее вдохновение. Мне нужно чувствовать свой жар, и жар других тел, и толчки земного шара под ногами. И священный огонь Революции.

Хлебников. Революция стала фабрикой смерти.

Маяковский. Революции нет без насилия. Когда в авто мчишься сквозь сотни преследующих врагов, нечего сентиментальничать: «Ах, под колеса попала курица».

Хлебников. А если ты сам станешь курицей?

Маяковский. Я – курица? Смешно… (Смотрит на Хлебникова.) Ты бы женился, Витя! Ведь ты сущий младенец, за тобой присматривать нужно.

Хлебников. Я женат.

Маяковский. На ком же, позволь узнать?

Хлебников. Вступил в брачные узы со Смертью.

Маяковский. Тебе нужно больше бывать с людьми… Почему не ходишь на диспуты?

Хлебников. От неразделенной любви. Я люблю Поэзию. А она, кажется, больше любит тебя.

Маяковский. Смеешься? Ну и черт с тобой!

Маяковский уходит. Хлебников садится на стул.

Хлебников.

 
Есть письма – месть.
Мой плач готов,
И вьюга веет хлопьями,
И носятся бесшумно духи.
Я продырявлен копьями
Духовной голодухи,
Не озорство озябших пастухов —
Пожара рукописей палач, —
Везде зазубренный секач
И личики зарезанных стихов.
Все, что трехлетняя година нам дала…
Везде, везде зарезанных царевичей тела,
Везде, везде проклятый Углич!
 

Пауза. Сзади к нему подкрадывается Мария. Закрывает ладонями глаза.

Хлебников. Кто там? Ты, Вера? (Пауза.) Весна? Морана?

Мария. Мария!

Мария берет Хлебникова за руки, танцует, заставляет его танцевать. Он танцует тяжело, неуклюже. Теряет силы. Падает. Мария целует его в лоб и со смехом убегает. Хлебников с трудом поднимается, идет за ней. Корректор преграждает ему путь.

Корректор. Я тоже могу предсказывать. Хотите, я предскажу ваше будущее? До тридцати семи лет вы будете страдать. От бедности, одиночества, непонимания.

Хлебников. А после?

Корректор. А после привыкнете.

Хлебников уходит.

Мария проходит. Маяковский бежит за ней.

Маяковский. Товарищ-девушка! Стойте! Поедем вечером на Питал?

Мария. С вами хоть в пекло, Владимир Владимирович!

Маяковский. Люблю бодрых людей.

Маяковский подает Марии охапку белых и красных цветов.

Мария. Зачем столько цветов?

Маяковский. Мне хочется, чтобы вы помнили, как вам подарили не один букет, а целый цветочный киоск. Мне нужно, чтобы вы знали: я – абсолютно щедрый. Вот что, поедем ко мне! Только не беритесь за перила, перчаток у вас нет, а этажом выше живет венеролог.

Мария (с иронией). Вы настоящий романтик!

Маяковский. Поэтом можешь ты не быть, но зубы чистить ты обязан!

Мария. Кстати, скажу вам по секрету, Некрасов мне нравится больше, чем вы.

Маяковский. Не может быть! Он – памятник, а я живой. Дайте руку.

Мария. Куда вы меня тащите?

Маяковский. Сядем на трамвай. Отвернитесь! Этот район замечателен своим архитектурным безобразием. Не нужно портить себе вкус, воспитанный на стихах Маяковского!

Мария. Не так быстро! У меня кружится голова!

Маяковский. Стойте! Я влюблен в эту площадь и хочу на ней жениться!

Мария (смеется). Почему вы не предлагаете жениться на мне?.. (Серьезно.) Вот вы говорите, что я хорошая, красивая, нужная вам. Говорите даже, что ноги у меня красивые. Так почему же вы мне не говорите, что вы меня…

Маяковский (очень серьезно). Потому что я люблю Лилю.

Мария. Но ведь она мещанка, дрянь! Ей нужна ваша слава, ваши стихи, ваши деньги, наконец!

Маяковский. Моя слава, стихи, мои деньги, наконец – это и есть я.

Входит Корректор, что-то записывает в блокнот. Входит Лилит.

Лилит. Ты представляешь, Володя скучный, как начальник Военторга. Он даже устраивает сцены ревности! Два раза хотел стреляться из-за меня, один раз он выстрелил себе в сердце, но была осечка. А еще, помнишь, мы заперли Володю в кухне и занимались любовью, а он за стенкой плакал, царапался, просился к нам. (Смеется.) Чем ты занят, дорогой?

Корректор. Пишу статью про наших поэтов.

Лилит. Ах, как интересно! Прочти что-нибудь.

Корректор (читает). Маяковский – трибун и оратор в стихах, но не любит коллектива. С людьми ему скучно, он не уважает их. Толпе не верит и презирает ее. Свое одиночество поэт отмечает постоянно. Эгоцентризм у Маяковского необычайный. «Я, я, меня, мною, обо мне». При таком «ячестве» трудно стать вровень с массой, ощутить пульс жизни, проникнуться людскими нуждами. Одиночество его настолько сильно, что поэт видит себя белым медведем, плывущим на льдине.

Лилит. Как умно ты подметил!

Корректор. Хлебников же, напротив, обнаруживает полное забвенье себя, иногда по-детски трогательное. Любит скитаться, с невероятной беспечностью выносит бытовые неудобства, голод и холод. Обладая феноменальной памятью на даты мировой истории, вечно занят составлением формул и уравнений, из которых выводит предсказания будущего. Его безумие определенно граничит с гениальностью.

Лилит. Пожалуй, ты не читай Володе эту статью. Ты ведь знаешь, какой он вспыльчивый, ранимый.

Входит Маяковский.

Маяковский. Кто это вспыльчивый и ранимый?

Лилит. Конечно ты, милый щеник.

Корректор разворачивает газету. Берет карандаш, правит опечатки.

Корректор. Лиличка, а что случилось с Александром Блоком?

Лилит. Такое несчастье – умер.

Корректор. То-то я смотрю, его похоронили.

Маяковский (задумчиво). Я знал, что это будет. Слушал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о Прекрасной Даме, – дальше дороги не было. Дальше смерть.

Корректор. Смотрите-ка, Гумилев арестован и расстрелян.

Маяковский. Жаль поэта, но это был враг.

Корректор. По-вашему выходит, у поэта только два пути. Один – это слава, признание и дальнейшее творчество. Другой – безвестность, одиночество и смерть?..

Маяковский. Выходит, что так.

Корректор. А Хлебников? Он гений, новатор. Но его идеи слишком трудны для восприятия широкой публики. Что же ему – оставить все попытки быть услышанным?

Маяковский. Хлебников – не поэт для потребителей. Его нельзя читать. Хлебников – поэт для нас, производителей. Он ставит поэтическую задачу, дает способ ее разрешения, а пользование этим способом для практических целей предоставляет другим…

Входит Мария.

Мария. Есенин!..

Маяковский. Что с ним?..

Мария. Помещен в психиатрическую клинику.

Корректор. Я наблюдал картину болезни. Ярко выраженная меланхолия. Весь мир для больного как бы окрашен в черный цвет. Часто появляются бредовые идеи, самообвинения, навязчивые мысли о самоубийстве. Симптомы усиливаются во время одиночества.

Маяковский. Но я сегодня видел Сергея в ресторане… Он ел сосиски с тушеной капустой!

Лилит. Случайный посетитель ресторана заявил, что поэты должны голодать, тогда они будут лучше писать. Есенин по своему обыкновению набросился на гражданина с кулаками.

Маяковский. Я люблю Сережу… Жаль, что он так много пьет. В дурной компании…

Корректор. Пациенты с так называемым творческим типом мышления нередко обнаруживают невоздержанность в поведении, отягченную алкоголизмом…

Маяковский. Я не пью водку. Только вино. А Хлебников не пьет вовсе.

Лилит. Володя, представь, пока ты был в отъезде, к нам явился Велимир.

Корректор. Приехал в Москву в санитарном вагоне. Зимой без пальто, в солдатской телогрейке. С мешком своих рукописей.

Лилит. Я дала ему кое-что из твоей одежды. При этом твердо сказала, что приютить его никак не могу. За ним нужно ходить, он ведь хуже маленького ребенка. Поселили его на Мясницкой улице, у одного художника. Будем по мере сил оказывать помощь.

Корректор. Он странно выглядел. Мне кажется, пополнел…

Мария (вмешивается). Хлебников голодает! Он болен! У него отекшее, опухшее от голода лицо.

Лилит. Чем кричать, лучше сделайте что-нибудь. Возьмите его к себе, любите его, заботьтесь о нем, как я забочусь о Володе. Нынче всем тяжело.

Мария. Что я могу? Я женщина. У меня и денег нет.

Лилит. Тогда не лезьте не в свое дело, дорогуша.

Лилит уходит.

Маяковский. Вы думаете, Витя тоже умрет? (После паузы.) Не будем об этом. Лучше пойдемте в кино. Там крокодил плачет. Которого убивают.

Мария. Плачет дракон, его убивает Зигфрид.

Маяковский. Всё равно очень жалко крокодила.

Мария. Вы нарочно говорите, что не знаете, кто убивает дракона? Это германский эпос – Кольцо Нибелунгов.

Маяковский. Вы самая образованнейшая женщина из всех, кого мне довелось видеть!

Мария (в зал). К началу сезона мы с группой актеров возвращались в Москву. Подъезжали грязные, пыльные, в жестком вагоне. Мне говорят: «Смотри, кто тебя встречает!» Он стоял на платформе… В руках – красные розы. Он был так элегантен и красив, что мне стало стыдно за себя. Вдобавок тут же от моего чемодана оторвалась ручка, раскрылся замок и посыпались какие-то щетки, гребенки, мыло, рубашки, рассыпался зубной порошок… Он был ласковый, как никогда, и взволнованный встречей со мной. (Мария улыбается сквозь слезы.) Тогда, пожалуй, у меня был самый сильный период любви и влюбленности в него. Помню, мне было очень больно, что он не думает о дальнейшей форме наших отношений. Если бы тогда он предложил мне быть с ним совсем – я была бы счастлива. (Поворачивается к Маяковскому.) Почему вы не предложили?

Маяковский. Вы знаете.

Мария. Володя… возьмите меня всю. Я буду только вашей. Другом, любовницей, женой. Рожу вам ребенка. Мальчика. Он будет похож на вас. Только скажите, что вы меня любите.

Маяковский. Я любил, люблю и всегда буду любить одну Лилю. Ко всем остальным я могу относиться только хорошо или очень хорошо. Но любить я уж могу только на втором месте. Хотите – буду вас любить на втором месте?

Мария (резко). Нет! Не любите меня лучше совсем…

Мария отталкивает Маяковского.

К Марии подходит Корректор, слушает пульс, осматривает зрачки.

(В зал.) Дальше следует тяжелая полоса моих петербургских дней, закончившихся уничтожением будущего ребенка. Я сделала это не помня себя, по советам «друзей». Маяковского видеть не хотела и просила ничего ему обо мне не говорить. Скольких он погубил и погубит еще, ненасытный и жадный… Любящий, любимый и вечно ищущий любви.

Слышен звонок. Злой, пронзительный звук. Входит Лилит.

Лилит. Телефон. Ты разве не слышишь, Володенька? Это телефон.

Маяковский. Вчера раздался телефонный звонок. В трубку сказали: «Слушайте капеллу „Жах“, а потом начался какой-то писк и треск… Я послушал, потом сказал: „Ну, товарищ капелла, попела, и будет"».

Мария. А вы знаете, что такое «жах»? По-украински это значит «ужас».

Маяковский. Вот как? Это шутка. Но от этой шутки жутко. (Вспоминает.) В жизни есть ужас. В жизни есть красота… Так писал Велимир.

Проходит Хлебников.

Хлебников. Я искусил себя в числах. Но теперь вместо сердца у меня какая-то щепка или копченая селедка. Песни молчат.

Мария. От голода Хлебников заболел истощением и лихорадкой. Повезли лечить в деревню. Там – паралич… Зачем он вернулся в Москву, почему не задержался на юге?

Лилит. Осип Максимович обещал издать собрание его сочинений.

Мария. Издали?

Корректор. Нет.

Маяковский без сил опускается на стул.

Маяковский. Я подобрал на улице щенка очень редкой породы.

Лилит. Володя всегда подбирает бездомных собак.

Корректор. Порода обыкновенная – безусловно грязная.

Маяковский. Как вы не видите, этот щенок – аристократ. Если бы он умел разговаривать, он не стал бы говорить ни с вами, ни со мной.

Корректор. Соседи снова будут сплетничать про ваши чудачества. Вы бы слышали, что про вас сочиняют за глаза.

Маяковский. За глаза пусть сочиняют обо мне что угодно. Я даже разрешаю им бить меня за глаза.

Корректор. Кстати, Володя, давно хотел вас спросить. Вот вы написали революционную поэму о Ленине… Очень хорошо. А когда напишете революционную поэму о товарище Сталине?

Маяковский. А вам это зачем?

Корректор. Чисто профессиональный интерес. Ведь я корректор.

Маяковский. Да, я забыл… А что вы, собственно… поправляете?

Корректор. А всё что угодно. (Понизив голос.) Ведь я – политкорректный политкорректор.