Текст книги "«Не чужие» и другие истории"
Автор книги: Ольга Погодина-Кузмина
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Середина мая, свежая и дружная весна. На перилах террасы выложены сушиться подушки и перины. По ступеням поднимаются Доктор и Софья Андреевна, одетая в шелковую юбку и нарядную блузку с букетиком цветов на корсаже. Доктор снимает шляпу, ставит в углу трость.
Софья Андреевна. Вчера на ночь долго растирала ему живот камфарным маслом, потом положила компресс со спиртом. Ел он сегодня рисовую кашу – я не сказала ему, что там коровье молоко, а то бы не стал… Хотела уговорить его съесть яйцо, но не смогла…
Доктор. А как температура?
Софья Андреевна. Кажется, упала. Он рано поднялся утром, я слышала, как он шаркает. Написал уже какое-то обращение к рабочим… Бедный, как посмотришь на него, на эту знаменитость всемирную – худенький, жалкий старичок. Совсем пожелтел от лекарств. И всё идут эти посетители, без конца…
Доктор (отставляя чашку). Ничего, голубушка… Кого Бог любит, тому и крест посылает.
Софья Андреевна. Сегодня я видела сон. Длинная, узкая зала, в глубине фортепиано, и за ним известный музыкант, наш давний друг, играет свое сочинение. Вглядываюсь: сидит у него на коленях мой умерший сын Ваничка, и я сзади вижу его кудрявую золотистую головку. И мне так радостно и спокойно на душе и от музыки, и от того, что Ваничка здесь… (Пауза.) Стукнули ставнями, я проснулась, но мотив музыки ясно помнился мне и наяву. Так всё было реально, так живо, что я невольно заплакала и плакала долго в подушку, чтобы никого не потревожить…
Доктор. Бог с вами, Софья Андреевна, поберегите себя. Как это вы блузку подобрали под пояс, совсем по-французски! Позвольте-ка ручку!
Софья Андреевна. Что же, пульс нехорош? Я не удивлена…
Доктор. И пульс хорош, и хозяйка хороша, но констатирую болезнь излишней самоотверженности…
Входят Александра Львовна и Булгаков.
Александра Львовна. Здравствуйте, доктор! А мы со станции!
Булгаков. Льву Николаевичу прислали книги и целый мешок писем!
Александра Львовна. Погода чудесная! Как хорошо на природе! Мама, ты бы тоже погуляла.
Софья Андреевна (кротко). Как же я уйду, когда без меня в доме не могут сделать самое простое? Вас тоже, Валентин Федорович, искали. Вы были нужны.
Булгаков. Лев Николаевич меня звал? Я поднимусь…
Софья Андреевна. Не беспокойтесь. Он уснул с час назад. (Александре.) Но тебе, Саша, нужно больше гулять. Ты засиделась. Женщина не может жить одним общественным благом или делами родительской семьи.
Александра Львовна. Ты знаешь мои взгляды, мама, мне вовсе не хочется замуж! Мой идеал с детства – не выходить.
Софья Андреевна. Ты, конечно, это для кокетства говоришь, перед доктором…
Доктор (смотрит на часы). А пора бы Льву Николаевичу проснуться. Ну, я поднимусь.
Доктор поднимается по лестнице в верхние комнаты.
Булгаков. Больше ста писем за неделю! Сейчас сяду разбирать.
Софья Андреевна. Мне всегда было странно, зачем они все пишут. Наверное, денег просят?
Булгаков. Кажется, нет.
Софья Андреевна. Денежные просьбы – это невозможно что такое… То требуют уплатить долги, то на обучение детей, то на свадьбу. Один раз инвалид с обрезанными пальцами, в подтверждение просьбы, обвел в письме контур своей руки – ему было нужно десять рублей.
Булгаков садится за стол, выбирает несколько писем из стопки. Софья Андреевна тоже садится у стола. Александра Львовна читает письмо, усмехаясь про себя.
Что там, Саша? Смешное?
Александра Львовна. Я себя вспомнила лет десять назад… От гимназистки письмо.
Софья Андреевна. Ну, прочти.
Александра Львовна. Здравствуйте, уважаемый Лев Николаевич… Пишу вам, чтоб рассказать о том, как я несчастна. Если бы вы знали, что это за гимназия, где я учусь! Начальница старая ханжа, с отжившей душой, встречает и провожает по одежке… Из девочек, насколько я наблюдала, все такие заурядные личности, что трудно найти в них что-нибудь человеческое в истинном смысле этого слова. Все заботы и разговоры их сводятся к тому, чтобы погулять с реалистами… Приходишь домой – еще тоскливее, безотраднее становится на душе. Прошу вас научить, как жить, как быть полезной…
Софья Андреевна. Ты разве так чувствовала, Саша?
Александра Львовна. Точно так же. (Улыбается.) Только мне не к кому было писать.
Софья Андреевна (задумчиво). А всё же я послала тому инвалиду десять рублей.
Булгаков. А вот есть ругательное письмо…
Софья Андреевна (перебивает его). Знаете ли, Валентин Федорович, я как раз накануне думала: отчего женщины не бывают гениальны? Оттого, что вся страсть, все способности уходят на семью, на любовь, на мужа и на детей.
Александра Львовна. Мама, есть ведь Софья Ковалевская, Жорж Санд.
Софья Андреевна. Это исключения, а в общей массе именно так. Мужчины сделали из женщин своих рабынь, а теперь упражняются в насмешках над ними… Я знаю, что и мой муж смотрит на женщин с презрением. Это потому, что до тридцати четырех лет он не знал близко ни одной порядочной женщины. Только бывал в заведениях да распутничал с крестьянками.
Александра Львовна (возмущена). Мама, ты, наверное, забыла, что здесь присутствует твоя дочь!
Софья Андреевна (не слушая). И ведь будет, как я и боюсь – для посторонних он останется светочем передовой мысли, а мы, его семья – те, кто положил жизнь на создание условий для рождения этой мысли – мы будем оплеваны и оклеветаны…
Александра Львовна (решительно встает). Что-то доктор не возвращается. Наверное, опять заспорил с папа́ о внешней политике. Пойду посмотрю.
Александра Львовна уходит, Софья Андреевна смотрит на Булгакова. Тот перебирает письма.
Софья Андреевна. Прочтите, что там еще?
Булгаков. Рабочие спрашивают о вере. «Скажите, как нужно молиться Богу, нужны ли какие действия или нет? Пожалуйста, разъясните нам эти таинства и пришлите ответ».
Софья Андреевна. Боже мой… разъяснить таинства! И ведь увидите, он возьмется разъяснять и разъяснит, по полочкам разложит. И убедит себя и других, что для него никаких тайн и нет вовсе и всю премудрость он постиг…
Булгаков. Разве же Лев Николаевич этого не доказал своим искусством?
Софья Андреевна. Я думаю, Валентин Федорович, он давно уж не пишет ради искусства, его волнует только известность. Он слишком привык проповедовать и уж не может без этого жить. Он как паук в своем гнезде, который ткет усердно паутину своей будущей славы… Эти письма будут составлять огромные тома.
Булгаков. Простите, Софья Андреевна, мне надо работать.
Входит Лев Львович.
Булгаков поднимается, торопливо собирает со стола письма и бумаги. Уходит.
Лев Львович. Этот секретарь – доносчик Черткова. Будьте с ним осторожны.
Софья Андреевна. Вздор! Он еще мальчик, наивный и чистый.
Лев Львович. Таких-то проще использовать в грязных делах. (После паузы.) Надобно потребовать обратно у Черткова рукописи и дневники. Если не доверяют нам, пускай положат в банк.
Софья Андреевна. Я говорила ему, да ничего не хочет слушать… И Саша с ними заодно.
Лев Львович. Это самое плохое. Чертков даже издали имеет на нее огромное влияние.
Софья Андреевна. Но это всё глупости, я твердо знаю, что формального завещания нет.
Лев Львович. Написать не долго. Кто угодно, та же Александра, сунет ему гербовой бумаги и черновик, продиктованный Чертковым, а потом где-нибудь на прогулке при двух свидетелях он поставит подпись… И будет юридическая сила.
Софья Андреевна встает и ходит по террасе.
Софья Андреевна. Нет, они не решатся. И он не сделает! Он же не враг своей семьи…
Лев Львович (нервно перебивает ее). Мы не можем просто сидеть!
Софья Андреевна. Но что же делать?
Лев Львович. Вы должны поговорить с отцом.
Софья Андреевна. Боже мой, боже мой… (Задумчиво.) Да, ты прав. Я сейчас пойду к нему и выскажу всё! Я скажу ему: раздай всё – землю, усадьбу, мои платья и башмаки! Я босая пойду вон отсюда – в лес, в монастырь… Зато в газетах напишут, что Лев Толстой – благодетель мира! Потомки будут восхищаться, что великий писатель возил в дом воду и делал сапоги, как простой работник! (На глазах у нее появляются слезы.) Но потомки не узнают, что, когда я не спала у постелей больных детей, он ребенку своему ни разу не дал воды напиться и никогда не сменил жену, чтоб дать ей вздохнуть, выспаться, просто опомниться от трудов…
Лев Львович. Бросьте психологию, маман, вы его только раздражите!
Софья Андреевна. Но я хочу ему высказать…
Лев Львович (перебивает). Мама, ответьте мне на один вопрос. Правду ли говорят, что какой-то лейпцигский издатель предлагал вам миллион рублей за права посмертного издания сочинений?
Софья Андреевна (решительно). Как бы ни было, я ничего пока подписывать не намерена. То, что они предлагают сейчас, после вырастет в два раза – так уж обыкновенно бывает.
Входит Катюша.
(Раздраженно). Катюша, разве тебя звали? Что за привычка: кличут – ты нейдешь, а не нужно – вечно на глазах!
Катюша. Мне Александра Львовна сказали…
Софья Андреевна. Разве тебе Александра Львовна жалованье платит? Что ты слушаешь ее во всем, а мне постоянно противоречишь? Я, наконец, тебя в деревню отправлю, а прислугу из города выпишу! (Пауза.) Ну, что?
Катюша. Обед, сударыня. Велите подавать-с?
Софья Андреевна. А который час?
Катюша. Половина седьмого-с.
Софья Андреевна. Боже мой… Да, нужно подавать обед. Нужно… (Прислуге.) Катя, что же ты стоишь?!
Катюша убегает.
Все словно сговорились против меня! Даже прислуга.
Лев Львович. Это проблема моральная. Народ утрачивает духовное здоровье. Весь строй русской жизни рушится, и чем всё кончится – непонятно. Но кончится страшно, помяните мои слова!
Софья Андреевна. Все знают, как обустроить Россию, но никто не знает, как навести порядок в собственной спальне. И нечего так смотреть, я правду говорю.
Лев Львович. Кажется, вы сами этого не знаете, маман.
Софья Андреевна. Не знаю, Левушка… Раньше думала: любовь и терпение, любовь и терпение… Да сколько же можно терпеть?
Лев Львович, махнув рукой, уходит. Софья Андреевна одна.
Боже, дай мне сил, ты один знаешь, как я устала! (Вздыхает.) Но отчего же эта мучительная тоска? Да где оно, людское счастье?..
Теплый июльский вечер. Уютно светит зеленая лампа. Из патефона звучит модный романс. На террасе сидят Илья Львович в охотничьем костюме и Александра Львовна.
Александра Львовна. Это особенное возбуждение от музыки – нехорошо. Глупые мысли лезут в голову… Хочется пойти к себе, броситься на кровать и реветь, как будто у меня какое-то большое горе. А горя вовсе нет. У меня гадкая натура, Илья.
Илья Львович. Замуж выходи, всё и пройдет. (Подумав.) А впрочем, не выходи. Нет ничего хорошего.
Александра Львовна. Отчего ты сам не едешь домой, Илья? Ты прости, я тебя не тороплю, но всё же там у тебя жена, дети… Служба, наконец.
Илья Львович. Оттого и не еду, что там – жена, дети и служба.
Александра встает за спиной брата, кладет руки ему на плечи.
Александра Львовна. Зачем же ты женился?
Илья берет ее руку, затем другую.
Илья Львович. Года два назад, на Рождество, меня позвали в Тулу в судебные заседатели. Совсем как в папашином романе… Судили женщину, крестьянку, которая убила мужа, зарезала его ножом. И вот мы весь день сидели в тесном, дурно пахнущем помещении, все вместе – крестьяне, адвокаты, судьи, солдаты. И все говорили, говорили… Я подумал тогда, как счастлив отец, что может находить в этом нелепом устройстве нашей жизни интерес и почву для какого-то протеста, для рассуждений о справедливости… Мне же было только скучно и тяжело. Надо было выносить решение, а я уж и не помнил, кто там прав, а кто виноват – только бы скорее разделаться…
Александра Львовна. Это нехорошо, Илья.
Илья Львович. Да, Саша. Жизнь моя нехороша… Как поглядишь в себя, так пусто и нечем жить. Не знаю, отчего это так, но иногда думается, что по-настоящему счастлив я был только в раннем детстве. (Внезапно оживляясь.) Мать и отец тогда совсем не ссорились, разве по пустякам… Мы жили той здоровой патриархальной помещичьей жизнью, которую теперь принято ругать…
Александра Львовна. Мама тоже часто вспоминает то время.
Илья Львович подходит к буфету и наливает себе рюмку настойки.
Илья Львович. Ты не знала того времени, а я так ясно помню… Прислуга, гости, собаки, лошади, охота. И на всё был установленный порядок… Когда приезжают гости, надо к закуске подавать селедку и сыр. За обедом надо есть суп. Надо говорить по-французски. Летом надо варить варенье и мариновать грибы… Зима – со снегом, снегирями и коньками; весна – с первым листом березы и первой прогулкой «без пальто». Господи, как всё это было хорошо – начало мая, мама достала из сундука наши летние куртки и примеряет. Мы выросли, где-то надо выпустить, заштопать… А потом долгожданное лето с грибами, с купаньем, с рыбной ловлей, сенокосом! Разбежишься со всего маху, кинешься в копну! Сено трещит и пахнет одуряюще… Тюфяки наши были набиты сеном, они тоже трещали и пахли… (Незаметно вытирая слезы.) Это рай был, Саша! (Пауза.) Всё кончилось, когда отец занялся своими духовными изысканиями.
Александра Львовна. Мы должны понимать – он не мог иначе.
Илья Львович. Даже если и так – нельзя простить, что он так переменился к своим детям и жене. Подумай сама, ведь он хотел невозможного! Какой катастрофой было бы для всех нас, если бы мама вдруг разделила его искания и вместе с ним стала проповедовать христианство, опрощение и платонический брак! Чего он хотел? Чтобы она пошла с детьми побираться у паперти Христа ради?
Александра Львовна (упрямо). Всё же она могла постараться понять его!
Илья Львович. Да как его понять, когда он каждый год занят новой идеей! Одно время завел школы и всех нас увлек в это дело – мы учили деревенских детей по его методе, писали педагогические статьи. Потом ему наскучило, да и политика вмешалась – почему-то нашли в этих школах рассадник вольнодумства… А в девяностые, когда был голод, он занялся устройством столовых и сбором благотворительных средств. И правда, многих спасли. Но голод и сейчас бывает, а это нужное дело он забросил… Наконец, решил, что человек должен сам делать для себя всю черную работу – топить печь, возить воду, тачать сапоги…
Александра Львовна. Я помню, Илья, ты сам с ним катал валенки.
Илья Львович. Я и сейчас ношу эти валенки! Видишь ли, за всякое дело он берется с таким пылом и заразительным энтузиазмом, что способен увлечь любого. Ужасно то, что, только начав, он уже идет дальше и теряет интерес. А сторонники, которых он навербовал, остаются позади, с недоумением и разочарованием.
Пауза. Илья Львович берет графин с настойкой, наливает еще одну рюмку.
Александра Львовна. Ты бы не пил, Илья.
Илья Львович (не слушая). Ведь отчего мы, его сыновья, не преуспели в жизни? Не только же оттого, что над нами вечно висит дамоклов меч сравнения с великим отцом… Допустим, у Льва есть на этот счет амбиции, а я вот никогда не стремился. Просто отец наш не научил нас правильной жизни. Одна мать не может воспитывать сыновей… К тому же нас учили, что мы и так исключительно хороши, что мы богаты и графы, что нам открыто лучшее светское общество… Так и пошло: для меня – ранняя женитьба, долги от неумения вести хозяйство, скучная служба… Для Андрея и Михаила – карты, женщины, вино, тоже долги и ранние дети.
Александра снова подходит к брату, хочет приласкать, но не решается. Он нервно оглаживает лысину.
Что ты смотришь? Да, облысел. Скоро будет пятьдесят, а там, считай, и жизнь кончена. Свезут на погост, как Машу, поплачут да забудут.
Александра Львовна. Ну что ты, Илья… Ты еще не стар и здоровьем крепок.
Илья Львович. Наша нянька Агафья Михайловна говорила – не старый умирает, а поспелый.
Александра Львовна. Просто мы, Илья, не так живем, как нужно. Надо меньше спать, меньше есть, а главное, каждую минуту своей жизни стараться делать полезное.
Илья Львович (задумчиво). Из меня могло что-то выйти. Но меня погубило это сознание своей незначительности. Я всегда думал, что я глупее, хуже, вреднее, грешнее всех. И никто мне никогда не сказал: «Илья, ты не глупее и не хуже людей». А теперь уж поздно думать иначе…
Быстро входит Лев Львович.
Лев Львович. Отец выжил из ума, с ним невозможно иметь дела. Я его спросил, есть ли бумага. Он сказал, что не будет отвечать. Значит, бумага есть.
Александра Львовна (возмущена). Ты так прямо говорил с ним о завещании?
Лев Львович. А что ж, всё молчать? Иначе ничего не добьемся – старик скрытен и упрям как мул.
Илья Львович (вяло). Не нужно бы этого, Лев. Всё же он наш отец.
Лев Львович. Я помню, что он нам отец, но думаю о нашей матери. Для чего же весь подвиг ее жизни – переписывание целых томов по ночам, рождение и воспитание детей, ведение дел всей семьи? Неужели всё это не должно быть вознаграждено? Отчего лавры и деньги достанутся постороннему человеку, который по какому-то капризу забрал себе власть над стариком?
Александра Львовна. Не твое дело судить об этом!
Лев Львович. Отчего же? Папа́ пожил! Благодаря дневникам, которые теперь в руках у Черткова, все уже знают, как он кутил в молодости. Как продал за карточный долг старый дом, в котором родился! Под старость ему вольно́ рассуждать о равенстве и воздержании, когда всю молодость он пил шампанское, шил сюртуки у лучших французских портных, волочился за женщинами и держал охоту с лошадьми, собаками и егерями!
Илья Львович. Оставь, Лев. В тебе желчь говорит, а тут нужно решать покойно…
Лев Львович. Я не могу быть равнодушен, как ты! Мне досадно, что мы снова делаемся заложниками его безмерного тщеславия. Ведь он катастрофически уверен, что облагодетельствует весь мир бесплатной раздачей своих сочинений!
Александра Львовна. Я не могу это слушать, я уйду.
Александра Львовна уходит.
Илья Львович (раздраженно). Оставь ты эти рассуждения, Илья… И тебе, и мне позарез нужны деньги, поэтому мы и сидим тут. (Усмехается.) Караулим. (После паузы.) Скоро и остальные слетятся.
Вдалеке слышится шум подъезжающей коляски, голоса. Лев Львович выглядывает во двор.
Лев Львович. Доктор приехал. Мама и секретарь его встречают.
Илья Львович. Отчего-то из всех людей женщинам более всего нравятся доктора и музыканты.
Лев Львович. Чего ж бы ты хотел? Чтоб им нравились земские служащие?
Илья Львович. Я думаю, это оттого, что музыканты все холостые, а доктора все вдовцы.
Входят Софья Андреевна, Доктор, Булгаков. Они смеются, громче всех хохочет Булгаков.
Лев Львович (с вызовом). Что вас так развеселило, господин студент?
Булгаков (обрывая смех). Я рассказывал…
Софья Андреевна. Они с Александрой Львовной вчера нашли ежа…
Булгаков. Да! Дети прислуги посадили его в ящик и закрыли досками, а сверху положили камень, чтобы не убежал. Но он ночью сдвинул камень и выбрался.
Софья Андреевна. Ежи необыкновенно сильны.
Доктор. В России теперь два лагеря, как этот еж и эти дети. Одни арестуют, а другие подлежат аресту.
Лев Львович. Тюрьмы необходимы. Без тюрем наши мужики нас же пожгут и перережут!
Илья Львович (желчно). Странно, что они до сих пор этого не сделали… Теперь сухое время, везде лежит хлеб, ничего не стоит бросить спичку.
Софья Андреевна. Бог с тобой, Илья! Как можно этими вещами шутить…
Илья Львович. Я не шучу… Когда мы в саду обедаем, а мимо проезжают мужики с сеном – что вы, не смотрите в их лица? Все их мысли на лбу написаны – взять бы вилы да благословить в живот…
Софья Андреевна. Доктор, хотите земляничного киселя?
Доктор. Спасибо, голубушка, я бы выпил с удовольствием.
Софья Андреевна. Я сейчас позову Сашу, она вам принесет.
Небольшая пауза.
Доктор. Отчего же? Ей совсем не нужно утруждаться.
Софья Андреевна. А вы напрасно, доктор, не цените Александру. Я сама понимаю, что она уж не очень молода и некрасива, но она добра, умна… У нее и приданое есть – деньгами и землей, хоть она и говорит, что хочет всё раздать крестьянам.
Доктор. Бог с вами, голубушка, зачем мне это знать? Пойду наверх, проведаю нашего больного.
Доктор уходит. Илья Львович тоже берет свою шапку.
Илья Львович. Я чаю пить не буду. Приду к обеду.
Лев Львович. К чему эти заигрывания с доктором, мама́? В вашем возрасте… Наряжаетесь для него, шоколад покупаете! Пирожные из кондитерской!
Софья Андреевна. Что же мне, замарашкой ходить? Я для себя самой наряжаюсь. А шоколад для Саши, она любит.
Илья Львович и Лев Львович уходят. В гостиной остаются Софья Андреевна и Булгаков.
Как Левушка стал похож на отца! Та же глупость, ревность и упреки. Какие романы, в мои-то годы! Смешно. (Пауза.) Ужасное прозрение – видеть, какими ничтожествами вырастают твои дети…
Булгаков (подходит к перилам террасы). Сколько у вас тут разных цветов в траве, я раньше и не видал таких.
Софья Андреевна. Прежде Лев Николаевич дарил мне полевые цветы. Идет с прогулки и всегда наберет букет…
Доктор выходит на верхние ступени лестницы.
Доктор (очень взволнован). Графиня, голубушка, велите срочно послать за Никитиным.
Софья Андреевна. Что, доктор?! Началось?! Доктор. Крепитесь…
Софья Андреевна (вскрикивает, бежит наверх). Левочка, родной мой, единственный…
Доктор уходит за ней. Быстро входит Александра Львовна.
Александра Львовна (тихо, Булгакову). Сейчас, немедленно, возьмите на конюшне лошадь и скачите к Черткову… Скажите – началось, он может еще застать. Вот, возьмите письма… (Достает из кармана письма.) Отдайте ему.
Булгаков уходит. Александра Львовна бежит наверх.
Быстро входит Катюша, в руках у нее умывальный кувшин и таз. Появляется Лев Львович и преграждает ей дорогу.
Лев Львович. Что там?
Катюша. Всё то же.
Лев Львович. Александра сказала, ты на меня жаловалась. Больше не смей.
Лев Львович берет Катюшу за руку. Прислушивается к звукам, которые доносятся из верхних комнат.
Слышишь? Что ты чувствуешь, Катюша? Ведь там, может быть, и твой отец умирает.
Катюша. Бог с вами, барин!
Лев Львович. Что ж ты, не знала? Не лги. Зачем тебя наша мать пятилетней девочкой взяла из деревни? Зачем учила грамоте? Она всех лучше знает про отцовские грехи.
Катюша. Пустите меня, Лев Львович…
Лев Львович. Впрочем, я сам не верю. Ты хороша, а в толстовской породе все дурны, особенно женщины.
Лев Львович отпускает Катюшу, она убегает.
