Текст книги "Далекие твердыни"

Автор книги: Ольга Онойко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Наслаждаясь ее прикосновениями, он не открывает глаз, разрешая Инике самой вынуть заколки из его волос и расшнуровать его верхнюю одежду. Распахнув его рият, Инике ложится ему на грудь, давая почувствовать ее теплую плоть сквозь единственный слой тонкого шелка; потом наложница сползает вниз и принимается за дело. Ее господин сам решит, желает он сегодня совершенно обнажиться или нет…

Айарриу облизывает губы, комкает в пальцах покрывало; Нике-Нике очень нежная, он может расцарапать ее когтями, если начнет прижимать ее голову к своему паху. Искусный ротик ласкает его твердеющий орган, наложница глуховато постанывает – она очень любит это занятие и очень любит своего господина.

– Нике-Нике, мое яблочко… – расслабленно говорит принц.

Инике старается, помогая себе руками; она умеет делать так, чтобы член проходил глубоко в ее горло. Она очень хороша, очень чувствительна, может достичь вершины собственного удовольствия только от мысли, что хозяин дозволил ей прикоснуться к себе. Иные айлльу брезгуют людьми, но принц не понимает такой узости вкусов. Люди остаются свежими недолго, но их свежесть особенно сладка. Нужно только строго приказать им, чтобы блюли тело чистым, и тогда запах молодых людей будет приятен…

Не сдерживая удовлетворенного стона, принц выгибается. В последний момент Инике чуть-чуть отстранилась. Сейчас она, раскрасневшаяся и счастливая, переберется выше, чтобы показать господину его собственное семя, украсившее лицо и груди рабыни.

Айарриу открывает глаза.

В первый миг его улыбка так же светла, как обычно в такие часы; и Яблочко так же сияет в ответ, слизывая белые потеки с губ.

Потом ее господин резко приподнимается.

Инике дрожит от страха, когда Айарриу жестко берет ее за подбородок и начинает внимательно разглядывать ее лицо – но не следы ее нежной работы, а что-то другое, что очень ему неприятно, злит его и разочаровывает…

– Господин мой… – шепчет она.

– Что это? – сухо, требовательно спрашивает айлльу.

– Что?..

– Твои глаза.

– Господин Айарриу…

– Почему возле твоих глаз эти складки?

– Что? – глупо повторяет Инике, белея как мел.

– Вот здесь, здесь… и здесь. Кожа пошла складками. Что это?

Инике всхлипывает. Айарриу чувствует, как Яблочко ищет ложное объяснение, которое могло бы утишить его гнев, но она быстро оставляет эту затею. Она слишком хорошая рабыня, чтобы лгать господину.

– Это… морщины, мой господин Айарриу.

Он уже понял, но не может поверить.

– Откуда они?.. Зачем?!

– Я… мой господин… господин целых сорок пять дней не удостаивал меня лаской… Ровно столько дней, сколько мне лет… я начала стареть…

Айарриу отворачивается. Лицо его кривится от злости и отвращения. Яблочко тихо плачет за его спиной.

– Я не виновата, – шепчет она. – Это ведь совсем крошечные морщинки… пусть мой господин не гневается…

Принц коротко выдыхает. Когда он снова смотрит на Инике, лицо его совершенно непроницаемо.

– Ближе, – велит он, и наложница послушно подползает ближе.

Айарриу обнимает ладонями голову смертной и неуловимо быстрым движением сворачивает ей шею.

«Она начала гнить, – думает он, зашнуровывая рият. – Как это гадко».

Настроение его испортилось окончательно. Тридцать лет – ничтожный срок! Яблочко сохранялась свежей всего тридцать лет, а потом, несмотря ни на что, подхватила эту отвратительную человеческую болезнь. И должно же это было случиться именно сейчас! Воистину, весь мир разом отказался подчиняться ему.

То, что снедало Айарриу, даже не было злобой: внутри него точно пылало темное пламя, которое требовало пищи, сейчас, немедленно, пищи настолько мрачной, чтобы сам принц ужаснулся. Только после этого, обещало оно, эле Хетендеране станет немного легче…

Сбросив с кровати труп, он проходит к дверям. Даже запах йута теперь кажется отвратительным; это потому, что в таком состоянии йут даст тяжкие и кошмарные видения… Айарриу глухо рычит и уверенно направляется к потайной лестнице, пронизывающей дворец насквозь – от мрачнейших подземелий до высочайшей из башен.

Путь его лежит вниз.

…Казематы Золотого города сухи и светлы; под потолком узкого, но высокого коридора горят магические лампы. Даже госпожа Интайль не осквернится, спустившись сюда, хотя госпоже Интайль, с ее чувствительностью, никогда не придет в голову сюда спускаться… Шаги Айарриу отдаются эхом в пустоте. Пара стражников порывалась сопровождать его, но принц голосом, не терпящим возражений, велел им оставаться на месте.

Это только его дело.

Только его пламя.

Единственный, кто равен ему по происхождению, последний из своего рода, наследный принц Серебряного города, ставшего руинами и воспоминаниями.

Эн-Тайсу эле Тиккайнай.

Два последних замка – магические; Айарриу требуется несколько минут, чтобы отомкнуть их, и пленник успевает почувствовать его приближение. Это не очень хорошо, потому что Айарриу хотелось бы застать его врасплох, увидеть его страх и растерянность, но ничего не поделаешь – он все же слишком опасен.

Даже для Айарриу.

Даже сейчас.

Принц эле Тиккайнай поднимает голову. Когда вспыхивает свет, Эн-Тайсу зажмуривается – глаза его отвыкли видеть за время, проведенное во тьме, и теперь болят. Он сидит на полу, поджав под себя ногу; руки его разведены в стороны, как крылья, но эта пташка никуда не улетит – запястья Эн-Тайсу охватывают кандальные браслеты. Айарриу давит на рычаг – вращается тяжкий ворот, цепи становятся все короче, и вот тиккайнаец вынужден встать, приподняться на цыпочки… Рыжая грива его отросла до бедер; грязная и свалявшаяся, она похожа на паклю.

– А вот и белобрысенький Арри, – невнятно, приноравливаясь к речи после долгого перерыва, говорит Эн-Тайсу. – Он сегодня ужасно злой.

Бледные губы его кривит ухмылка.

– Что случилось? – участливо спрашивает пленник, бросая на Айарриу короткий взгляд. – Встал не с той ноги? Или… вообще не встал?.. – и тиккайнаец гнусно хихикает.

– Ты много говоришь, – замечает Айарриу, скрестив руки на груди и прислонившись к стене; он изучающе оглядывает Эн-Тайсу.

– Приятно поговорить с кем-нибудь живым. Даже если это ты. Кстати, может, выйдем на воздух и выпьем чего-нибудь? Я что-то загостился.

– Это верно, – вполголоса произносит Айарриу.

– Вот как? – тиккайнаец снова хихикает. – Неужели ты решил расстаться со своим драгоценным Эн-Тайсу? Нет, не верю. Ты просто дразнишь мое бедное сердце. Ты слишком меня любишь, Арри-сахарок, я знаю. Ты всегда приходишь ко мне, когда тебе плохо и тоскливо.

Последнее – правда; и правда, звучащая посреди полубредовой издевки, бьет сильнее. Глаза Айарриу расширяются и сужаются вновь, губы его дергаются, расходясь в оскале. Он медленно подходит к пленнику, с наслаждением замечая, что Эн-Тайсу, хотя и хранит на лице обычное глумливое выражение, все же подбирается в цепях, инстинктивно пытаясь отстраниться. Мышцы его напрягаются, зрачки начинают бешено пульсировать. Оскал принца мало-помалу становится улыбкой от такого чудесного зрелища.

Айарриу протягивает руку и вкладывает коготь в ямку между ключицами пленника. Его когти заточены в виде наконечников стрел и так тверды, что могут оставить царапину на граните.

– Эле Йорои думает о тебе, – говорит он. – Отчего это так?

– Киайену? – безошибочно угадывает Эн-Тайсу. – Бесы его знают. Я с ним спал в свое время, но мне не понравилось. Никогда не давай ему в рот, Арри, он может замечтаться, решить, что поймал мышь, и откусить.

Айарриу усмехается.

– Тебя хорошо кормят, – говорит он. – У тебя все мысли об одном.

– Почему же? У меня полно времени, чтобы подумать о разных вещах. О политике, о построении войск, о цветах и дворцах. Но твой вид всегда вызывает у меня непотребные мысли.

Айарриу надавливает когтем, прорвав кожу под его шеей, и медленно ведет рану вниз по груди.

– О да, – подтверждает Эн-Тайсу, точно не чувствуя боли. – Потому что ты приходишь ко мне только тогда, когда тебе невыносимо…

Его слова обрывает хлесткий удар по лицу. Голова Эн-Тайсу дергается, цепи гремят, он ударяется о стену, но оборачивается с прежней улыбкой – только губы его из белых стали алыми, и кровь стекает по подбородку.

– …невыносимо хочется, – договаривает он и даже подается вперед; лица двух принцев близки так, что они могут укусить друг друга. – Ведь по-настоящему у тебя стоит только на кровь, так, Арри-сахарок?

Айарриу резко выдыхает, но на лице его написано почти удовольствие.

– Ты нарочно злишь меня, Эн-Тайсу?

Тиккайнаец утомленно закатывает глаза.

– В такой красивой светленькой головке просто не может быть мозгов, – говорит он. – Разумеется, Арри. Я нарочно тебя злю. Ты уже сделал ублюдка своей сестре, или вставлял ей только в зад?

Айарриу тихо, издевательски смеется.

– Ты хочешь, чтобы я тебя убил, Эн-Тайсу? Ты мечтаешь об этом уже пятьдесят лет. Ты мечтаешь об этом, а не о цветах и дворцах, так? Но годы идут, я прихожу и ухожу, у тебя заново отрастают когти, зубы и уши, и ничего не меняется – ничего!

На этот раз тиккайнаец молчит. Айарриу чувствует, как внутри растекается сладкое тепло наслаждения. Он может болтать сколько угодно, это ничтожество, принц даже ни разу не вырывал ему язык, потому что не имел ничего против этой жалкой болтовни. Ему, Айарриу, достаточно сказать пару слов, чтобы болтливый эле Тиккайнай побелел и затрясся от ненависти. Он так жалок в эти минуты, что у принца действительно встает. Истомное, тянущее чувство внизу живота не требует немедленного удовлетворения, оно – надолго, и Айарриу не торопится, задумчиво рисуя когтем кровавые узоры на груди и животе пленника.

– Сегодня я убью тебя, – говорит он.

– Лжешь, – глухо отвечает Эн-Тайсу.

– Лгу. Сегодня я тебя отпущу.

Для Эн-Тайсу это настолько очевидная ложь, что он даже не удостаивает Айарриу ответом. Принц тихо смеется. Интересно, что бы сказал тиккайнаец, узнав, что эле Хетендерана действительно намерен его отпустить?

Если даже Киайену способен сдуру ляпнуть что-то об Эн-Тайсу, нет никакого удовольствия держать его здесь. Неприятно, если о пленнике начнут шептаться по углам. Айарриу действительно уже много раз забавлялся с ним, и это надоело. С другой стороны, убить Эн-Тайсу – значит превратить его в воспоминание, а это еще скучнее. Если и впрямь его отпустить, когда-нибудь в будущем он может стать хорошим развлечением.

Но просто так отпускать его Айарриу, конечно, не собирается.

– Ты переел йута, мой принц, – хрипло говорит Эн-Тайсу. Звучит это неубедительно. Кровь стекает по его телу, и он точно облачен в алый рият. – Смотри, кончишь как твой отец. Будешь лежать где-нибудь толстой свихнувшейся тушей и ходить под себя.

Айарриу отодвигается и внимательно смотрит на него, примериваясь. Потом резким точным ударом выбивает плечо Эн-Тайсу из сустава.

Тиккайнаец не вскрикивает, только дергается и пытается перенести вес тела на другую руку. Понаблюдав за этим, Айарриу точно также бьет по его правому локтю.

На сей раз крик есть.

Но это не так интересно.

Принц добился своего, хотя тиккайнаец, сходящий с ума от боли, вряд ли понимает, что было его целью. До сих пор Эн-Тайсу действительно хотел умереть, очень хотел; но это желание шло от рассудка, не от души. Он слишком любит жизнь, этот рыжий ублюдок. Сейчас, когда боль замутила его разум, он не хочет смерти – он хочет мести. Вырваться, впиться клыками в глотку, наглотаться крови Айарриу, почувствовать, как жизнь уходит из его тела… это приятно. Дурманит почти как йут.

Айарриу медленно проводит рукой по лицу Эн-Тайсу. Подается вперед и нежно, медленным поцелуйным движением прокусывает изнанку его предплечья. Тиккайнаец не может попробовать кровь Айарриу, но Айарриу может попробовать его кровь… Окровавленные губы принца растягивает стылый оскал.

– Да ты свихнулся, – с кривой усмешкой выговаривает Эн-Тайсу. – Отрадно видеть.

– Не отвлекай меня, – мягко говорит принц.

Мгновение они смотрят друг на друга.

Потом Айарриу протягивает руку и вынимает из глазницы Эн-Тайсу глазное яблоко. Дергает, обрывая кровоточащие слизистые лохмотья, поднимает, показывая уцелевшему глазу.

Лицо Эн-Тайсу превратилось в оскаленную маску боли. Он молчит. Еще одно движение, и у маски будет две пустых глазницы. Но тогда он не увидит того, что будет потом, а это следует видеть.

Айарриу раздавливает глаз в кулаке; слизь стекает по пальцам. Принц облизывает мизинец и смеется.

Потом он выписывает в воздухе размыкающее заклятие, и звенья цепей распадаются. Эн-Тайсу оседает на пол. Он, пожалуй, еще может рвануться, отчаянно желая в последний миг жизни сомкнуть клыки на горле Айарриу, но тот не намерен позволять ему это. В конце концов, он хочет сохранить ему жизнь.

Еще одно заклятие – связывающее.

Шатаясь, Эн-Тайсу стоит на коленях. Заклятие держит его спину прямой, иначе он бы упал. Айарриу подходит сзади, берет его за волосы, вытирая о них руку, испачканную в слизи. Потом смыкает пальцы на шее.

– С этой минуты, – шепчет он, – можешь начинать радоваться жизни. Потому что я тебя отпущу…

Как удавленник глотка воздуха, Эн-Тайсу жаждет его смерти.

Мучительной.

Долгой.

Более мучительной, нежели то, что делает сейчас с ним Айарриу, и в тысячу раз дольше.

Чувствовать это приятно.

– Я сделаю с тобой то же самое, – беззвучно шепчет Эн-Тайсу.

Бесполезно.

Мало.

Айарриу насилует его. Медленно, размеренно, не торопясь завершать акт; его страсть не является даже искалеченной формой любовного вожделения, принц испытывает чистое, беспримесное влечение к боли и ненависти.

– Нет, – шепчет Эн-Тайсу. – Не я. Однажды ты встретишься со своим страхом, Арри…

– Я ничего не боюсь, Эн-Тайсу. Самый великий страх, который есть в этом мире, я каждый день вижу в зеркале.

…Потом, отшвырнув окровавленный полутруп, он выходит, оставляя двери распахнутыми. Он приказывает стражникам забрать пленника, не оказывая никакой помощи и не проявляя заботы, отвезти в дикие леса на западе Хетендераны и там оставить. Айарриу совершенно уверен, что Эн-Тайсу не станет жертвой зверей или людей. Он выживет, и сделает все, чтобы развлечь принца попытками его убить… Он слишком любит жизнь и слишком ненавидит Айарриу.

В полной благоуханий купальне, блаженствуя в теплой воде, сочиняя стихотворение, которое подарит за ужином Айелеке, Айарриу внезапно вспоминает нелепое: «Однажды ты встретишь того, кто окажется страшнее тебя», – и разражается издевательским смехом, так что напуганные служанки прячутся за занавесями.

Пройдет четыреста пятьдесят лет, прежде чем на берег Хетендераны ступит Маи Ундори.

* * *

Сад был мал, точно в доме небогатого торговца: ни качелей, ни скульптур, ни скамей – только цветы вдоль дорожек и фонтан посреди лужайки. Мягкое журчание водяных струй нарушало тишину. Взвесь мельчайших капель распространялась в воздухе, и в ней то пропадала, то вновь зацветала радуга.

Аяри проснулся.

– Убери руку, – сказал он.

Лениво улыбаясь, Тайс вытащил пальцы из-под его ошейника.

Внутренний дворик губернаторского дома опоясывала галерея, немного приподнятая над землей. Столбы из резного золотистого дерева, покрытого лаком, поблескивали в лучах солнца, нелакированные доски пола были теплы и приятны на ощупь. Аяри спал на припеке, вытянувшись через пятна солнца и тени, как белоснежный огромный кот. Тонкая цепь тянулась от его ошейника к одному из столбов.

Тайс стоял над ним, насмешливо глядя сверху вниз, и держал цепь как поводок.

– Ты боишься Желтоглазого, – сказал Тайс. Улыбка его была сладкой и тягучей, как мед.

– Я ничего не боюсь.

– Поэтому сидишь здесь.

Аяри закрыл глаза.

– Так велел Харай, – сказал он, наконец, чтобы отвязаться от Тайса.

– Ты плевать хотел на то, что велит Харай, Арри-сахарок. Ты просто боишься Желтоглазого.

– Я сказал – убери руку.

– У тебя по-прежнему дурной нрав, – с удовольствием констатировал Тайс и уселся на пол рядом с ним. – Ты делаешь то, что хочешь, или, по крайней мере, сам придумываешь, что ты должен делать, и ценишь Харая не выше, чем последнего раба в Золотом городе. Пока не появляется Желтоглазый.

Аяри смотрел на солнце сквозь сомкнутые веки. Фонтан серебристо журчал, пахло водой, чуть-чуть – водорослями, жившими в чаше, цветы под лаской дневного неба излучали полсотни разных запахов. Вслушиваясь в них, можно было совершенно не думать о Тайсе и его словах.

– Стоит приехать Желтоглазому, и тебя начинает трясти от ужаса, – с наслаждением говорил тиккайнаец, – ты забиваешься в самый дальний угол, лишь бы только не попасться ему на глаза. Меня тешит мысль о том, что однажды у Рэндо кончится терпение, и он вернет тебя ему. Тогда Желтоглазый разберет тебя на части. Я бы хотел забрать глаз на память, но, пожалуй, обойдусь и так.

Аяри не слышал его.

Тайс дернул за цепь – так резко, что голова Аяри дернулась, и не вскочи он тотчас, как потревоженный зверь – ударился бы затылком о доски.

– Слушай, когда я с тобой разговариваю, – сказал тиккайнаец.

Цепь была длинной, позволяла пройти по галерее вокруг дворика и вернуться к прежнему месту; сложив вдвое отрезок цепи, Тайс раскручивал его – так быстро, что в воздухе мерцал серебристый диск, – и, судя по выражению лица, прицеливался от души хлестнуть Аяри.

– Ты слишком много болтаешь, – сказал Аяри и сел.

Несложный расчет Тайса он читал яснее, чем запахи цветов. Тиккайнаец надеялся довести его до исступления и заставить ринуться в драку. Харай и его гость могут и не обратить внимания на ссору айлльу, но слуги Харая – трусливые и слабые люди островов. Они перепугаются до дрожи в коленях и упросят хозяина вмешаться. Тогда сюда придет Желтоглазый, подвыпивший, веселый, и скажет Хараю, что тот не умеет держать айлльу в повиновении.

– Хотелось бы мне знать, что делал с тобой Желтоглазый, – мечтательно сказал Тайс, наскучив играть цепью. – Но ты ведь не расскажешь, сахарок. Впрочем, достаточно видеть, что получилось. Он сломал тебя. Жаль, что это сделал не я, но видеть это так приятно, А-я-ри… Это лучше всего, что я мог вообразить.

Аяри снова лег, прижался щекой к теплому дереву, глядя на радугу над фонтаном. Сейчас нельзя было ненавидеть Тайса. Когда Аяри не сидел на цепи, он все время находился при Тайсе, да и сюда тиккайнаец наведывался постоянно, чтобы порадоваться зрелищу. Ненависть оглушает; если бы Аяри позволил себе ненавидеть тиккайнайца, то скоро сошел бы с ума. Оставалось только холодное презрение.

– Я как в воду глядел, – сказал Тайс. – Он оказался страшнее, чем ты сам, верно?

Аяри молчал.

Тайс засмеялся, и смех его был ласковым – до зубовного скрежета.

– Я даже рад, что Рэндо не дал Желтоглазому уморить тебя. Это было бы неинтересно.

Ответа ему не было.

В доме дробно простучали приглушенные шаги: должно быть, хозяин послал слугу за чем-нибудь. Тайс выпустил из рук цепь и встал, прислушиваясь к происходящему. Аяри надоел ему, он был скучен: он слишком боялся полковника Ундори, чтобы устроить сейчас какую-нибудь выходку на радость Тайсу.

Слуги Рэндо тоже боялись Маи – так же, как все островитяне. Когда полковник навещал своего друга-губернатора, они впадали в какое-то подобие религиозного транса. Высокий Харай был добрый бог, Желтоглазый – бог злой; они были частями единой системы, как тьма и свет, жизнь и смерть; и они сидели рядом, вместе пили, смеялись и отнюдь не изъявляли желания уничтожить друг друга. В этом заключалась глубокая философия и зримое проявление двойственности мироздания. Однако частью темной половины вселенной являются ложь и коварство… В сказках всех племен есть история о том, как подлым обманом злой бог погубил доброго, и в ней, пожалуй, истины больше, чем в благородных учениях о равновесии двух начал.

Безмозглый Аяри чуть было не убил грязного, но умного Киная Ллиаллау. Счастье, что Рэндо успел его остановить – и счастье, что этот болван остановился. Не иначе вспомнил, что Желтоглазый обещал скоро наведаться в гости. Ведя разговор умеючи, из Ллиаллау можно будет добыть нужные сведения; да он сам жаждет рассказать все, что знает. Тайс передернул плечами. Признаться, Ллиаллау даже сейчас лучше него понимал, как следует разговаривать с Рэндо на неприятные для того темы. Путешествие среди ночи в грязный храм с полудурком-жрецом произвело на губернатора необыкновенное впечатление, а чуть раньше, пытаясь добиться того же, Тайс едва не сел на цепь вместе с Аяри.

«Люди! – подумал рыжий айлльу. – Иногда их невозможно понять, как ни старайся. Впрочем, пока Желтоглазый сидит здесь и мирно пьет, о нем можно не беспокоиться. Уаррцы не подсыпают друг другу яду в вино».

Беспокоиться скорее можно было о Рэндо. После вчерашнего путешествия Харай совершенно замкнулся в себе, даже не читал утром газету. Впервые за день он улыбнулся, услыхав, что приехал полковник Ундори… Он так отчаянно не желал верить, что Желтоглазый может причинить ему какое-то зло, что не поверил бы в это, кажется, даже если бы Желтоглазый собственноручно перерезал ему горло. Он очень любил этого человека. Тайс был почти уверен, что любовь эта отнюдь не дружеская, хотя и выглядит так. Желтоглазый, скорей всего, никогда не разделял страсти Харая, но тот все равно оставался постоянным.

…Аяри снова вытянулся на полу галереи и закрыл глаза, точно уснул. По небу плыли облака; одно из них заслонило солнце, накрыв маленький дворик, как крышка накрывает шкатулку. Ясный день на минуту показался прохладным и пасмурным. Тайс в задумчивости сделал несколько шагов и сел на пол, прислонившись к колонне. Хотя он не испытывал перед Желтоглазым страха, как Аяри, но лишний раз попадаться тому на глаза не хотел. Желтоглазый считал айлльу животными, и видеть это в его взгляде было неприятно.

«Они долго были в дружбе, – думал Тайс. – Рэндо и Желтоглазый. Из-за чего теперь Желтоглазый хочет его смерти?»

Ум Желтоглазого был как бездна.

Харай обладал огромными силами, но чувства делали его беспомощным перед коварством лживого друга. Его разум отказывал ему. Хотя Харай очень не любил, когда кто-то пытался его защищать, сейчас он нуждался в защите. Он не желал разгадывать замыслы Ундори – и значит, этим должен был заняться кто-то другой.

«Желтоглазый отправил Киная убивать Рэндо», – подумал Тайс. С одной стороны, это было нелепо. Почему Желтоглазый решил, что кто-то вроде Ллиаллау способен убить губернатора? Возможно, он хотел не смерти Харая, а чего-то другого? Вызвать в сердце Рэндо гнев на ниттайцев? Но, с другой стороны, не напиши Рэндо защитного заклятия, одна царапина, нанесенная отравленным ножом, сделала бы свое дело. Ундори не думал, что вечером, перед сном, на Рэндо будут защитные заклятия. Уаррцы смывают лицевую роспись, когда отправляются в постель.

Если только в постели их не ждет айлльу с когтями.

Тайс ухмыльнулся, вытянув руку и разглядывая свои когти. «Похоже на правду». Приятно было думать, что так и есть. Но все же стоило наведаться к Кинаю и хорошенько напугать его. Пусть расскажет, что именно говорил ему Желтоглазый…

– Ах, Рэндо, Рэндо, – прошептал айлльу, – Высокий Харай.

Даже ублюдок эле Хетендерана и тот на свой лад привязался к нему. Тайс кривил душой, говоря, что Аяри ценит Харая не выше, чем раба. Аяри не слишком хорошо соображал и потому то и дело попадал впросак, вместо одобрения получая день-другой на цепи. Как после вчерашней выходки, когда он бросился на Ллиаллау – но ведь тогда он действительно хотел защитить Рэндо…

Аяри появился в доме губернатора полтора года назад. В тот день Рэндо отправился навестить Желтоглазого, вернувшегося из путешествия. Обратно он приехал мрачный как туча; на полу коляски у его ног лежал полумертвый айлльу. В первый миг Тайс даже не узнал того, кого ненавидел больше всего на свете: Желтоглазый из каких-то непонятных соображений начинил пленника полудюжиной несмертельных ядов, и запах его исказился. Айлльу был в беспамятстве; Харай без тени брезгливости поднял на руки изможденное, невероятно грязное тело и понес к дому, приказав подбежавшим слугам греть воду.

Эн-Тайсу стоял в растерянности.

Когда он понял, что жалкое существо, привезенное Рэндо, и есть Айарриу эле Хетендерана, кристальнейшее счастье переполнило его. По всему телу распространилось тепло, сердце стало легким, как бабочка. Сияющими глазами глядя вслед удаляющемуся Хараю, Тайс улыбался. Радость его нельзя было сравнить ни с чем. Айарриу получил то, что заслуживал…

На этой мысли рыжий демон споткнулся.

Айарриу вполне заслужил Желтоглазого, но когда и какое он успел совершить доброе дело, чтобы заслужить Рэндо?! Несомненно, уаррец понятия не имел о том, кто оказался в его руках, и твердо намеревался позаботиться о несчастном.

Улыбка Тайса несколько потускнела.

Он поспешил за Хараем и нашел того в купальне. Слуги уже принесли большой стол, накрыли полотном; Айарриу лежал на нем без движения, полуоткрыв изъязвленный черный рот, и только по запаху можно было определить, что он еще жив. Он, вероятно, сопротивлялся Желтоглазому и злил его. На теле его не осталось живого места. Судя по форме рубцов, били не кнутом и не стеком, а шипастой цепью, предназначенной для того, чтобы связывать драконам крылья… Эн-Тайсу поморщился. Рэндо, с виду совершенно бесстрастный, но в душе полный злости и решимости, вычерчивал исцеляющие заклинания, два разных одновременно; глянув на него, Тайс заподозрил, что сейчас Харай его слушать не будет. Но смириться и промолчать он не мог, и поэтому все же начал:

– Рэндо, я должен предупредить тебя…

Человек обернулся.

– Ты его знаешь?

– Да.

– Как его зовут?

– Айарриу.

– Аяри, – повторил человек и, точно утратив интерес к дальнейшему, направился к принцу, простертому на столе. Пальцы Рэндо светились розоватым золотом, как солнце на закате. Тайс мучительно зажмурился.

– Рэндо, у этого айлльу злой нрав.

– Уйди вон.

Эн-Тайсу отступил на шаг, обреченно покачав головой. Разубедить в чем-то этого человека всегда было сложно, а когда он бывал в таком настроении – невозможно. С минуту еще рыжий айлльу смотрел, как руки доброго мага, сияющие от заклинаний, скользят над бесчувственным телом принца-палача. На лицо Рэндо из-за магического света ложились резкие потусторонние тени. Он вложил два пальца в рот Айарриу, и Тайс подался вперед: предупредить, что с этого ублюдка станется и откусить их. Но тот, похоже, в забытьи почувствовал только обезболивающее заклятие. Ядом ему сожгло язык и горло. Айарриу медленно сосал пальцы целителя, время от времени пытаясь проглотить их. Силы в его челюстях было не больше, чем у новорожденного щенка. Видеть это было приятно – но видеть, какое лицо при этом было у Рэндо…

Эн-Тайсу вышел.

Он отступился, поняв, что сердцу человека больно от переполняющего его сострадания: если пытаться препятствовать тому, чтобы это сострадание воплотилось в деле помощи, боль станет гневом. К тому же, по всей видимости, из-за айлльу Рэндо поссорился со своим другом, отчего его боль была десятикратно острей. Мысль, что все это было напрасно, что он поступил неправильно, мучила бы его. Тайс не мог позволить, чтобы боль человека усилилась.

Потом, поразмыслив на свежую голову, рыжий демон решил, что все не так уж и плохо. Мертвый Айарриу – это только плохое воспоминание, Айарриу живой и беспомощный куда интереснее. Можно было неплохо поразвлечься, наблюдая за ним; кроме того, зная принца, Эн-Тайсу был уверен, что в доме губернатора он надолго не останется. Как только он придет в себя, то немедленно покажет характер, Рэндо перестанет его жалеть и в конце концов вернет Желтоглазому: эле Хетендерана слишком опасен, чтобы просто выгнать его посреди населенных людьми земель. Но пока этого не случилось, не стоило открывать Рэндо истину.

Харай думал, что Айарриу до встречи с Желтоглазым вел жизнь, подобную жизни Тайса. Сам принц молчал как рыба. Рэндо не слишком-то верил в существование Золотого города, в душе полагая, что Желтоглазый гонится за призраком; узнай он, что это не так, несомненно, постарался бы добыть для друга нужные сведения… Тайс получал неописуемое удовольствие от мысли, что судьба рода эле Хетендерана висит на волоске: достаточно сказать несколько слов, и айлльу Золотого города узнают падение и гибель. Однако ему совсем не нравился Желтоглазый. Поэтому Эн-Тайсу эле Тиккайнай предоставлял полковнику Ундори вынюхивать Золотой город вслепую, тычась в самые глухие и гиблые места острова. Рыжий демон наслаждался властью втайне, разве что изредка дразнил Айарриу намеками.

Аяри продержался дольше, чем Тайс рассчитывал. Не сказать, чтобы тиккайнаец был этим огорчен. Донельзя забавно было наблюдать за душевными метаниями принца. Айарриу мог делать ледяное лицо, но Эн-Тайсу всегда видел его насквозь. Знай Рэндо, с кем он имеет дело, наверно оценил бы, как старается принц Золотого города быть хорошим слугой. Тот этого не умел, а в силу недостатка ума – не мог просчитать линию собственного поведения, отчего то и дело вызывал гнев хозяина. Но Харай был отходчив и терпелив, и прощал его. Он мог накричать на Аяри или отправить на цепь, но никогда не поднимал на него руку и тем более не собирался возвращать его Желтоглазому. Аяри это понимал и даже чувствовал благодарность – что не мешало ему устраивать новые выходки. Тайс подозревал, что ему просто хочется привлечь внимание Рэндо, почувствовать себя хоть каким-то образом важным для него. Харай выходил айлльу, но больше не проявлял к нему интереса, даже ни о чем не расспрашивал; у вечно занятого губернатора и без того хватало дел, а приятным собеседником Аяри не был. Видя, в каких близких отношениях человек находится с Тайсом, и какую власть это Тайсу дает, Аяри начинал ревновать – не то власть, не то человека. А когда он не своевольничал, то ходил за губернатором как тень и ловил каждое его слово…

Вчера вечером подозрения Тайса стали уверенностью.

Аяри отправился на цепь не потому, что следил за Ллиаллау без приказа, а потому, что упорствовал в своем желании его убить. Когда Кинай уже стоял на коленях, готовый все рассказать и принять кару, этот дурак снова попытался вцепиться ему в горло. Не будь дело столь серьезным, Тайс сполз бы на пол от смеха: Аяри желал Кинаю смерти не из-за того, что тот явился убивать Рэндо.

Из-за того, что тот явился его соблазнять.

Хотя белокурый айлльу и не обладал большим умом, но понимал, что соперничать с Тайсом за расположение Харая не сможет – просто не сумеет. Эле Хетендерана мог приказать или исполнить приказ, но Рэндо был не из тех, кто приказывает. Он вообще был не из тех, кто много думает о себе и своих удовольствиях. Ни красота айлльу, ни удовольствие, которое люди получали от близости с ними, ни даже продление жизни не наводили уаррца на мысль завести второго наложника. Заморского гиганта надо было соблазнять и завоевывать, на что Аяри был решительно не способен. Он смирялся с тем, что Эн-Тайсу занимал место, которое желал занимать сам, но как только появился кто-то еще, тем более – грязный Кинай, Аяри решил на нем отыграться.