Текст книги "Печать дьявола (СИ)"

– Блаженный Августин, «О граде Божьем» 1, 10

Хамал полагал, что Риммон начнёт бредить, однако тот лежал без движения, тихо, точно мёртвый. Но пульс прощупывался. Гиллель только сейчас заметил на своих руках, измазанных копотью, запёкшуюся кровь. Он налил в таз немного воды и принялся отмывать саднящие ладони от сажи, тереть пальцы, намыливать запястья.

– Куда оно делось? – он и не думал, что сказал это вслух.

– Вы о чём, Хамал? – Невер был мрачен и говорил с трудом.

– Да пятно! У меня от рождения на запястье было родимое пятно. Его нет. И кожа не свезена.

– Странно.

– Согласен. – Хамал глубоко задумался.

Невер со стоном поднялся, тоже кое-как смыл с рук и лица копоть, и снова молча опустился на пол у стены, уставившись в пустоту. Ригель ушёл рассказать о произошедшем декану и отцу Бриссару.

С Хамалом творилось что-то странное. Кусок ветчины он жевал, странно жмурясь, пил вино как небесную амброзию. У всего был какой-то новый необычайный вкус – вкус жизни. Казалось, он поправился после изнуряющей, мучительной болезни, убивавшей в нём все ощущения. Все было божественно вкусно. Гиллель вдруг почувствовал себя свободным, необременённым тягучим и липким страхом и извечным гнетом мрачных мыслей. Ничего не тяготило. Лёгкие, как глубоко он ни вдыхал, казалось, не могли вместить свежесть заснеженной ночи, хотелось смеяться, пить шампанское, петь весёлые куплеты, кружить в вальсе хрупких девчушек и делать какие-то смешные глупости.

Хамал совершенно не постигал причин этого переполнявшего его ликования и, понимая, что Риммон и Ригель несчастны, считал это ощущение собственного счастья предательством по отношению к ним. Привычно пытаясь продумать происходящее, он натыкался на пустоту. Погибли Нергал и Мормо? Слов нет, ни малейшей симпатии он к ним не испытывал, и огорчаться из-за их смерти не собирался. Но вовсе не это было причиной его радости. Совсем нет. Он и думать о них забыл с той минуты, как все они выбрались из зловонного Зала Тайн. Что же тогда?

Неожиданно Гиллель замер с полуоткрытым ртом.

– Невер! – Морис вздрогнул от неожиданности. – А ... о чём вы думаете?

– О погребении, завтра нужно с утра... постойте. А почему вы спрашиваете? Сами же знаете!

– Не знаю. Ничего не вижу. Ровным счётом ничего. И ваши мысли не вижу, Эммануэль, – заметил он вошедшему Ригелю.

– А почему?

– Не знаю. – Хамал помедлил и вдруг метнул в Невера пробку от бутылки. Ударившись о плечо Мориса, она упала к его ногам. – И ваша хвалёная неуязвимость тоже трещит по швам.

– Вами хвалёная, – счёл нужным подчеркнуть Невер. – Мне она всегда была ... несколько в тягость.

– Сейчас придёт служанка Эстель. Она омоет тела. – Эммануэль тяжело вздохнул и почти рухнул на диван. – Отец Бриссар сказал, что отпоёт их завтра в два, после обедни у него ещё крестины в городке.

Эммануэль выглядел больным и потерянным, черты обострились, глаза запали и казались сплошь чёрными. Но на Невере, как отметил Хамал, прошедшая ночь не оставила иных следов, кроме ожогов. Он был утомлён и изранен, но в его глазах отрешённо голубело весеннее небо.

* * *

...Проснувшись на рассвете, Хамал увидел Христа, обмывающего ноги апостолу Петру. Ох, и померещится же! В тёмном углу на коленях стоял Эммануэль, снимая повязку с обожжённой ноги Мориса. Гиллель потянулся, отчего всё тело сковало болью: вчерашний вечер и ночь напоминали о себе. Но вчерашняя радость не ушла, осталась с ним.

Риммон лежал, как и накануне, не подавая признаков жизни, но руки его потеплели. Вокруг его глаз темнели круги. Хамал приложил к его лицу смоченное водой полотенце, и тот зашевелился. Ригель сказал, что пойдёт к Причастию. Морис на минуту удержал его, попросив промыть глаза Риммону, и Эммануэль безмолвно повиновался. Веки Сирраха запеклись, и глаза тускло светились в их узких прорезях. Увлажнённые Эммануэлем, они утратили красноту, воспаление стало спадать.

Ригель направился в храм, а Невер и Хамал решили накормить Риммона и привести его после службы в притвор к гробам. Есть Риммон ничего не стал, но несколько глотков коньяка чуть скрасили его смертельную бледность. Через час он смог подняться сам, прошёл, чуть пошатываясь, по комнате и остановился.

– Пойдёмте в храм. – Невер и Хамал молча двинулись за ним.

Месса закончилась. Эммануэля они нашли в притворе, сидящим в изголовье гробов. Лица покойниц были фарфоровой белизны, горло Эстель прикрыли белым шарфом, но страшный кровавый шрам сбоку всё же был заметен. Её служанка тихо вздыхала в неосвещённой нише нефа, прикрыв глаза платком и мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Золотые лампады горели перед ликом Христа, отражаясь бликами на складках гробовых покровов.

Трое вошедших сели рядом. Хамал опасался истерики Риммона, но тот сидел, словно окаменевший. Обе створки двери, выводящей из храма, тихо распахнулись. Вошли куратор и профессор Вальяно. Эммануэль встал и, подойдя им навстречу, обессилено прислонился лицом к плечу профессора.

Голос Эфраима Вила, негромкий и грудной, заставил его вздрогнуть.

– Ну, зачем такие скорби, Ригель? – Эммануэль недоумённо взглянул на него. Куратор никогда не обращался к нему, не произносил его имени, даже походя. Между тем Эфраим Вил продолжал, – вам ведь ничего не стоит вмешаться в Божий Промысел. Одна... всего одна ваша молитва – и любая из них вернётся к жизни. Одна из них, – насмешливо уточнил он и усмехнулся.

Его голос отчётливо и резко прозвучал под сводами храма. Странно, но проступивший в словах Вила сарказм казался не иронией, – но злой издёвкой и пароксизмом злобы. Что он, Ригель, сделал куратору, чтобы тот так шипел на него? Эммануэль недоумевал, но тут до него, несколько заторможенного из-за тягостных событий и усталости, стал доходить смысл сказанного. Куратор бредил?

Риммон с трудом поднялся и застыл, глядя на Эммануэля.

– Твой дар, дар великий и страшный, дар дьявольский, мой мальчик, исцеление болящих и воскрешение мёртвых. – В негромко произнесённых словах заговорившего Вальяно Эммануэлю, и уже не в первый раз, послышались интонации аббата Максимилиана. – Ты можешь сделать это.

Риммон замер, как истукан, потом сделал два шага вперёд и, рухнув на колени, пополз к Эммануэлю. Ригель в ужасе попятился. Он не сразу осмыслил сказанное Вальяно – настолько нелепым и не имеющим к нему никакого отношения оно показалось. Он – может... воскрешать умерших? Это – безумие. Кто смеет вмешиваться в Божий промысел? Дьявольское ли это? Конечно. Это не от Бога. Но... тут в сказанном вдруг проступил и иной, ускользавший, как вода меж пальцев, потаённый и не обретённый им пока смысл. "Ты можешь сделать это...". Он может? Что? Может суметь, может дерзнуть, может иметь право?

Эммануэль всмотрелся в бездонные глаза Вальяно.

– Что ...это значит?

– Если ... ты решишься на это, – жизнь воскресшей будет стоить твоей жизни, мой мальчик.

Риммон остановился, вцепился бледными, костлявыми, скрюченными пальцами в волосы и – заскулил. Всех передёрнуло. Эммануэль бросил взгляд на Мориса. Тот с ужасом смотрел на Ригеля и умоляюще качал головой. Хамал взглянул на гробы, перевёл взгляд на Эммануэля, потом на Вальяно и побелел. Риммон продолжал скулить.

– Nolite flere: non est mortua puella, sed dormit... – почему-то в евангельской цитате куратора Эммануэлю снова послышались издевка и вызов.

Эммануэль наконец всё понял. Но, если так... Он задумался. Он умрёт, а она будет жить. Ценой своей жизни он может спасти Сибил. Почему он решил, что это – не от Бога? "Нет больше той любви, чтобы положить душу свою за други своя..." Эммануэль глубоко, всей грудью, вздохнул. Вот она, Вечность. Он только что причастился Господу. Он сделает это. Ригель посмотрел на гробы. Сиррах уже не скулил, а как-то жутко завывал, надрывно и надсадно. Это мешало плавному течению мыслей Эммануэля, вторгаясь в них мучительным и надрывным диссонансом.

Если Сибил будет жить, она ... будет любить. Эммануэль повернул голову. Невер, отвернувшись от него, стоял на коленях, обнимая подножие статуи Богоматери и что-то исступлённо шептал, запрокинув голову к лику Пречистой Девы.

Бессмыслица.

"Одна из них..." Фигура хрупкого Хамала едва различалась в тени арочного пролёта. Сиррах то умолкал на мгновение, то, задыхаясь, надсадно всхлипывал. Эммануэль поморщился. Стенания Сирраха надрывали его душу. Когда скулят люди, подобные Риммону, это невыносимо. Ригель на мгновение замер между двумя гробами, вздохнул, закрыв ладонями глаза и заткнув уши, помедлил несколько минут. Все звуки ушли, но ему всё равно казалось, что он слышит плач Риммона.

Потом все смолкло. Исчезли цвета, померкли воспоминания. Ушла куда-то вдаль бледная Сибил, ставшая почти призрачной, за ней медленно уходили Риммон и Хамал, шаг за шагом отступал и тускнел Морис, но его глаза долго мерещились Эммануэлю. Потом погасло все.

Воцарившийся мрак не был пугающим, просто это была беззвёздная и безлунная ночь. "Умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность. Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум? Вот что сбивает нас..." Но шума не было. Здесь надо было понять что-то. Что? Зачем ему даны эти минуты тишины перед исходом в Вечность? Перед исходом? Ригель удивился. Значит, он уже твёрдо решил, что он сделает это. Он был готов к смерти.

Эммануэлю оставалось лишь выбрать – за кого умереть. Странно, но и это утратило важность. Утратило важность все. Всё? Он закрыл глаза, что в общем-то было глупым, – кругом и без того была кромешная темнота. Странно, но во тьме вдруг стал проступать свет. Он приближался. Это были ушедшие во мрак. Отец Максимилиан, Морис, Хамал, Риммон – он был в гостиной накануне экзамена, грезил об Эстель, пока они с Хамалом препирались. Ригель помнил его тогдашнее лицо. Он открыл глаза – и темнота вдруг исчезла. Он стал различать ниши храмовых притворов, алтарь, золото светильников...

Он понял. Жить должна Эстель. Пусть осуществится Любовь. Единственная – взаимная, среди всего того нагромождения смертей, бывших – и его будущей, коим им довелось быть свидетелями. Он уходит, но – "мир должен быть населён..."

Свет проступил ярче, полоснул по глазам. Ригель по-прежнему стоял между двумя гробами – и теперь, не колеблясь, даже излишне торопливо – сделал шаг к гробу Эстель. Прикоснувшись рукой к ледяным пальцам покойной, он попросил у Господа, если такова воля Его, жизни для неё.

Где-то на хорах зазвенел хорал, хотя храм был пуст.

Хамал зачарованно смотрел, как страшный кровавый след на шее Эстель начал исчезать и пропал, щеки порозовели, а голубые глаза испуганно заморгали. Она что-то попыталась произнести, но не смогла. Риммон, сквозь слёзы взглянувший на лицо Хамала, увидел на нём, как в зеркальном отражении нечто, отчего вздрогнул всем телом, потом опираясь обожжёнными руками о плиты пола на коленях дополз до гроба и, чуть не перевернув его, шатаясь, встал. Оглядев воскресшую безумными глазами, несколько секунд моргал, потом снова пошатнулся, но, поддержанный Вальяно, не упал, а вцепился в испуганную Эстель.

Эммануэль подумал, что он всего на пару дюймов выше Эстель, и её гроб вполне ему подойдёт. "Ныне опускаешь, Владыка, раба твоего, по слову твоему с миром..." Сколько минут у него остаётся? Он посмотрел по сторонам, ища Мориса. Нужно проститься. В эту минуту он снова вспомнил о Сибил. Оглянулся на гроб. Правильно ли он поступил? Да. Эстель нужна Сирраху, но Морису Сибил не нужна. А ему? А что он? Он уходит. Nunc autem, Domine, dimittis. Ныне опускаешь. Nunc dimittis. Он улыбнулся. Там они... может быть... встретятся. Поступи он иначе, он сделал бы несчастными и Сирраха, и Сибил.

Но почему он ещё жив? Ригель повернулся и тут заметил Хамала, который, окаменев, стоял в тени портала. Его глаза были полны слёз. Эммануэль никогда не видел Хамала плачущим. Но почему?

Он...оплакивает тебя, медленно дошло до него.

Эммануэль отвернулся от Хамала и неожиданно встретился глазами с куратором. И, мгновенно похолодев, в ужасе отступил, – такая бездонная и леденящая ненависть читалась в этом взгляде. Эфраим Вил медленно подходил к нему, и каждый его шаг Эммануэль ощущал как приближение смерти. Да, смерть, точнее, какое-то жуткое Ничто, мрачная пропасть адской бездны глядела на него черными провалами глаз Эфраима Вила.

– Nolite tangerе christos meos! – голос Вальяно остановил куратора. – Ты проиграл, Эфронимус. Он ведь готов умереть.

Куратор резко обернулся, взгляды Рафаэля Вальяно и Эфраима Вила на мгновение скрестились, и чёрные глаза куратора, в последний раз вспыхнув, погасли. Губы его искривились, он что-то пробормотал, но что – никто не понял. Эммануэль, словно опомнившись, содрогнулся всем телом и скорее инстинктивно, чем осознанно юркнул за спину профессора. В ужасе выглянул из-за плеча Вальяно. Он вдруг, ничего не осмысляя и не ощущая, начал постигать – кто перед ним.

Но... этого... этого же не может быть. Куратор?

Весь трепеща нервной болезненной дрожью и ощущая неимоверную слабость в ногах, Эммануэль трясущимися обессиленными руками вцепился в потрёпанную мантию Вальяно. Он не знал, что делает, но внутреннее безотчётное понимание влекло его к профессору, в котором он видел единственную защиту от угрожавшего ему... дьявола. Да, дошло до него, настоящего дьявола – во плоти и крови. Существа, по сравнению с которым Нергал и Мормо казались невинными младенцами. Это он, он убил Сибил, дошло до него, может быть, руками Мормо или Нергала, но это сделал он! Он! Ригеля затрясло. Эфраим Вил, метнув в него ещё один ненавидящий взгляд, снова невнятно пробормотав что-то, отступил в глубину тёмной стрельчатой арки храма.

Тихо вошёл отец Бриссар и растерянно отпрянул от пустого гроба. Столь же тихо к Эммануэлю подошёл Морис де Невер и, нервно дрожа, обнял. С другой стороны его плечо с неожиданной силой сжал Хамал, который вдруг сполз по его руке вниз и дрожащими горячими руками обвил ноги Эммануэля. Страшное напряжение немного отпустило, Ригель стал приходить в себя, и только пальцы, судорожно вцепившиеся в рукав мантии Вальяно, не разжимались, несмотря на все его усилия. Понимание чего-то важного все время безнадёжно ускользало, словно он гаснущим сознанием пытался уловить некое туманное сновидение. Профессор улыбнулся и, когда его взгляд встретился с глазами Эммануэля, а его ладонь коснулась его щеки, пальцы Ригеля, расслабившись, сами отпустили ткань.

Невер и Хамал, повинуясь мановению руки Вальяно, который вдруг обрёл над ними непререкаемую власть, посадили обессиленного Эммануэля под статуей Богоматери, а затем вынесли пустой гроб из притвора. Эммануэль наконец осмыслил внезапную перемену своих чувств и с неожиданной силой прочувствовал ставшую вдруг очевидной мысль. Он был готов, оказывается, только к встрече со смертью.

Но не с сатаной.

Риммон, вцепившийся в Эстель, даже не пытался разжать руки. Похоже, он вообще ничего не замечал с той минуты, как увидел её глаза раскрытыми. Сама Эстель тоже не разжимала рук, обвивших шею Сирраха, но глаза её с ужасом, куда более явным и откровенным, нежели у Эммануэля, следили из-за плеча Риммона за передвижениями Эфраима Вила. Её сильно трясло, и как Риммон ни старался согреть её в своих объятиях, дрожь не проходила. Куратор, все ещё стоявший в глубине арочного пролёта, перед отпеванием Сибил внезапно куда-то исчез, точно растаял в темноте, но его страшный взгляд, исполненный сатанинской злобы, ещё долго после мерещился Ригелю в сумрачных порталах Меровинга.

...На похоронах Эстель горько рыдала и билась о гроб подруги, Риммон не спускал с неё полубезумных горящих глаз. Хамал и Невер суетились. Вальяно молился.

На Эммануэля все старались не смотреть.

Глава 35. Подлинная Любовь – это очень больно

.