Текст книги "Печать дьявола (СИ)"

– У. Шекспир, «Гамлет», акт 3, сцена 2

Нельзя сказать, чтобы Мормо до конца понимал, что с ним происходит. Жажда мести, всё это время снедавшая его, была удовлетворена. Ощущение спокойной сытости пришло и растворилось в нём, но не принесло ни тишины, ни забвения. Он часами просиживал без движения, в полной прострации.

Toi qui, comme un coup de couteau,

Dans mon cœur plaintif es entrеe,

Toi qui, comme un hideux troupeau

De dеmons, vins, folle et parеe...

Видя, что с дружком происходит что-то странное, Нергал искренне пытался позабавить его и отвлечь от тягостных мыслей. Чего он только ни делал! Надрессировал бордельных девиц на разудалый канкан, раздобыл дивное возбуждающее снадобье, сберёг для него юную тринадцатилетнюю рыженькую девственницу, только что доставленную поставщиком к мадам Бове. За свой счёт! Всё, всё для друга!

Увы. На кружевные подштанники развесёлых барышень Мормо смотрел, как на протухшую свинину, снадобье сглотнул как стакан уксуса, а, воспользовавшись девицей, посетовал, что девственность – слово, порождающее у него самые что ни на есть пакостные мысли. Нергал только развёл руками. Чёрт возьми, он сделал всё, что мог, и решительно не знал, что ещё предпринять.

Мормо снедала тоска. Час за часом его воображение рисовало в памяти одну и ту же картину, – рыжий завиток волос на капризно вздымающейся груди, незабываемый тонкий профиль, яркая травянистая зелень чуть подтянутых к вискам глаз... Он... тосковал по Лили, хотел... чтобы она была жива. Он не сразу сформулировал своё ощущение, но, оформившись, оно уже не давало ему покоя.

Он вяло листал старинные книги, замирал над заклинаниями, вызывающими мёртвых. Но не тень, мелькнувшая в прогалинах мрака, была нужна ему. Взяв у Нергала подаренный тому куратором фолиант чародеяний, когда-то ужаснувших самого Агриппу Неттесгеймского, он наконец нашёл то, что искал. Дьявольское заклинание и составляющие жертвоприношения – sacre ficem – были приведены на старом пергаменте без купюр. На полях кто-то неизвестный что-то неясное написал о гибели души тех, кто прибегает к этому заклятию. Какая гибель? Какой ещё души? Мормо был раздражён и взволнован. Дьявол требовал двойной жертвы – "два живых существа того же возраста и пола". Мормо пожалел, что не знал этого обряда раньше – мерзавка-Хелла легла бы на этот алтарь первой! Да и Эрна пригодилась бы. Но ничего. Две женщины... Эстель и Сибил. Он хладнокровно наметил дату – будущее полнолуние. Хорошенькая будет новость для Риммона.

Посвятить ли в замысел Нергала? Не захочет ли он воскресить Эрну? Подумав, покачал головой. За прошедшие с её гибели дни, Фенриц, вернув себе безделушку, ни словом не обмолвился о ней и возобновил свои набеги к "Фазанам". Мормо решился.

Узнав во время обеда о намерениях Августа, Нергал безмятежно доел хвост жареного карпа и почесал пятерней за ухом. Вообще-то он завёл себе подружку из благородных в городишке и одновременно спал с её служанкой. Хотел, сведя их в одной спальне, развлечься и полюбоваться на скандал, а после планировал обернуться волком и перепугать обеих дурочек до полусмерти. А может, и полакомиться. Хоть какая-то потеха.

Но предложение Мормо было утончённее и сулило забаву поизысканнее, чем две вцепившиеся друг дружке в волосы глупые визжащие кошки. Почему бы ни удружить приятелю? Ведь сказал же отец Бриссар в последней проповеди: "Носите бремена друг друга"! Нергал даже расчувствовался. Да. Такой вот он впечатлительный, тонкий, нежный и восприимчивый. Всё, всё для друга! Да и какие сложности? Заманить двух этих девок в Зал Тайн – пара пустяков, перекрыть все входы – и дело с концом. А тела после – либо в гашёную известь или гидроокись калия в погребе, либо – в море. И концы в воду.

Приливом трупы если и вынесет, то, поди, докажи что-нибудь. Вмешается Риммон? Фенриц махнул рукой. Вдвоём они заткнут его. Поделом ублюдку. Осмелился послать его ко всем чертям? Даром такое никому не проходило. О чём тут говорить? Если уж Мормо так нуждается в Лили, пусть получит, что хочет. Жалко, что ли? А заодно они здорово отомстят мерзавцу Сирраху.

Но одно Нергал всё же хотел понять – просто из любопытства. Риммон ещё до их склоки жаловался, что эта лярва Лили чуть не угробила его. Уверял, что она высосала его как лимон, и он неделю не мог даже сжать ладони в кулаки. Полнейшее-де бессилие. Бред. Сам Нергал ничего не почувствовал. Впрочем, то, что Риммон недели за две до Чёрной Мессы и в самом деле был похож на мумию, Нергал заметил.

Ну, хорошо, допустим, она и вправду – лярва. Хм, неужели мир так ужасен? Даже не верится. Die Ideale sind zerronnen! Die Welt geht auseinander wie einer fauler Fisch! Хм. Лярва. Впрочем, почему бы и нет? Хо, постойте-ка, а Мормо-то кто? Стоит ли удивляться, что две пиявки были без ума друг от друга, и вампир сходит с ума по лярве? Но так ли это?

Повод спросить был вполне подходящий.

– А что тебя так привлекало в Лили? – Фенриц постарался вложить в свой вопрос всю искренность и благожелательность, на какие только был способен.

Мормо смерил его взглядом. Объяснить этого он не мог и сам. Август чувствовал странное внутреннее родство с этой женщиной, которая подчинялась ему как сильнейшему, но сохраняла необъяснимое демоническое очарование и постоянную страстно возбуждавшую его неуловимую опасность. Но втолковать всё это толстокожему и примитивному Нергалу было невозможно. Мормо отделался пустой фразой.

– Без неё мессы скучны. – Но его лицо, передёрнувшееся нервной судорогой, сказало Фенрицу куда больше, чем хотел Мормо.

Да-да. Две пиявки. Родство, стало быть, душ! Das ist des Pudels Kern! Вот где, стало быть, собачонку-то закопали! Что ни говорите, а это любовь! Нергал галантно улыбнулся и выразил готовность оказать Мормо максимальное содействие.

* * *

Хамал в последующие дни был молчалив и мрачен. Часами просиживал в риммоновых апартаментах у окна спальни, уставившись в пустоту. Все попытки друзей расшевелить его не имели успеха. Он явно избегал любых разговоров и только внимательно выслушал Сирраха, рассказавшему ему о своём разговоре с Вальяно. Несколько раз переспрашивал. И несколько раз порывался пойти к Вальяно сам. Но останавливался. При этом постоянно изумлял друзей щедростью, заказывая самые изысканные ужины, какие только были доступны в замке.

Слуги уставляли стол тарелками с черепаховым супом, турецкими маслинами, чёрной икрой, зернистой и паюсной, копчёными франкфуртскими колбасками, дичью, трюфелями, ароматными шоколадными кремами и пудингами. Пили из бокалов дымчатого хрусталя лиманское, тенедосское, русильон, валь-де-пеньяс и портвейн, а после кофе с ореховым ликером потягивали портер. При этом сам Гиллель с трудом съедал несколько маслин и проглатывал несколько ложек супа. Зато Рантье, не веря своему счастью, каждый вечер в восторге повизгивал перед огромной грудой костей, сваленных в его миску.

Между тем, поразмыслив над сказанным ему Вальяно, Риммон на следующий день встретился с отцом Бриссаром и провёл с ним около часа. Друзья решили, что он обсуждал предстоящее венчание с Эстель, и не задали ему никаких вопросов. Риммон тоже предпочёл ничего никому не говорить. В полутёмном коридорном пролёте он что-то снова тихо спросил у Вальяно. Тот внимательно взглянул на него и что-то долго объяснял. Внимательно выслушав его, Сиррах кивнул и растворился в темноте коридора.

С тех пор он пребывал в превосходном расположении духа.

Во второй половине февраля неожиданно наступила оттепель.

На прогалины хлынули весенние лучи, растопившие снег. В воздухе столь ощутимо запахло весной, что даже Хамал взбодрился и не стал противиться уговорам Риммона устроить прогулку. Эммануэль горячо поддержал их – зима выдалась снежной и тягостной, холода порядком поднадоели, весенний воздух опьянял его. Невер заколебался, узнав, что Сибил и Эстель собрались с ними. Всё время, прошедшее со дня рождения Эстель, Сибил избегала Мориса. Сам он хотел было попытаться объяснить ей своё поведение, но щекотливость темы возможного разговора и внутренняя напряженность мешали ему.

Морис искренне не понимал эту странную девицу. Как могла она, видя внимание и любовь к ней Эммануэля – не ответить ему восторженной и благодарной любовью? Как могла она не оценить красоты его души? Невер почему-то искренне видел в этом оскорбление и, думая о Сибил, неизменно чувствовал, как закипают в душе обида за друга и раздражение. В итоге Морис решил пустить всё на самотёк, искренне надеясь, что Сибил всё же со временем обратит внимание на Эммануэля. Но при этом – в глубине души – Невер совсем не хотел этого, считая, что его друг заслуживает лучшего, чем девица, шарахающаяся в потёмках по мужским спальням. А то, что это была его собственная спальня, в глазах Невера только усугубляло ситуацию.

В итоге все шестеро собрались у Конюшенного двора. Риммон усадил Эстель и Сибил в свою карету, туда же нырнул и Хамал. Невер оседлал для Эммануэля свою лошадь, сам же воспользовался лошадью Гиллеля. Рантье увязался следом за ними, и небольшая кавалькада медленно двинулась вдоль серых скал по дороге.

Остановились у излёта морской лагуны в нескольких милях от замка. Все разбрелись по берегу, где то и дело натыкались на небольшие пещеры в провалах и расселинах прибрежных скал. В одной из пещерок, в двух футах от земли, по скальному склону, звеня, стекал ручей. У входа, закрытая с трёх сторон от ветра, уже зеленела молодая трава. Невер прикоснулся к мягким стебелькам, на которых, словно бриллианты, искрились капли воды, и приник к ладони губами.

– Вдали от лазоревок, стад, крестьянок,

Там, где не верезг вокруг, а – вереск,

Я пил пополудни зелёный плеск –

как тёплое зелье, туман пролеска.

Исток Уазы, оазис приманок –

Бессловесные вязы, притихший лес.

Что зачерпнуть я мог из тумана?

Глоток – золотой, постылый и пресный.

И впрямь, уж какой из меня пропойца!

Потом гроза наползла на закат.

Я видел, в ночи роятся и строятся

Пространства среди голубых колоннад.

И плеск, сквозь песок просочившись, канул,

А тучи в лужи бросали град...

Ловец жемчужин, искатель кладов –

Какою жаждой я был объят! –

...Мягкий голос Эммануэля, читавшего Рембо, прозвучал под сводами грота с каким-то странным, щемящим надломом. Невер улыбнулся Эммануэлю, и тот ответил ему грустной улыбкой. Морис опустил глаза и задумался о странностях того избирательного сродства, которое так влекло его – к Эммануэлю, Эммануэля – к Сибил, а Сибил – к нему самому.

Весенний воздух взбодрил и опьянил Гиллеля. Впервые за последние дни его перестало обременять мучительное осознание его несчастья, он расслабился и чуть успокоился. Наблюдая, как на подступах к пещерке весело дурачится Эстель, изображая престарелую примадонну местного театрика, они с Сиррахом хохотали над её пародией, а Рантье звонко лаял.

Потом Эстель, радуясь как ребёнок, нашла на горном склоне под снежным настом маленький жёлтый шафран. Хамал опознал в нём crocus chrysanthus, и Невер с улыбкой вставил его в петлицу сюртука Риммона. Ещё один такой же цветок нашёл неподалёку Эммануэль. Он поднял глаза, ища Сибил, но та, заметив его движение, резко отвернулась и начала спускаться по тропинке по склону. Риммон, неожиданно что-то поняв, закусил губу. Хамал опустил глаза и вздохнул. На лице Невера, проводившего Сибил глазами, обозначились скулы.

Цветок в поникшей руке Эммануэля скорбно склонил крохотную жёлтую головку.

* * *

Не безумие – проклятие Тота.

Над золотыми медовыми сотами кружились нетопыри, распевая хором надтреснутым козлетоном арии из "Риголетто". Он сходил по ступеням с ума, и черными воротами заходил в Августу Тревирорум. Невыносимое иго индигового неба вдруг разорвал синагогальный гимн. Он стоял в темных лавровых зарослях, а звёздные всполохи, виясь меандрами, отражались в зеркальной чешуе жутких набальзамированных саламандр... Он, яростно размахиваясь, бичевал человека, но удары багровыми рубцами горели на его плечах. Небо было перечёркнуто крестообразно и распадалось на четыре части. Он чувствовал беду и, наконец, все понял. Бог был распят и умер. Все было кончено. Бесповоротно. Обвив плащаницей, Его погребали. Пальцы Хамала тщетно искали перила, зелёный нефрит напольных плит был залит алой кровью, и память не сохранила каких-то самых важных, спасительных молитв.

...Он шёл по карнизу. Внизу плотоядно скалилась волки, Квинтилий Вар возвращал легионы. Бог читал Талмуд стоя, и заворожённо он, сходя с ума, смотрел, как мужественно и исступлённо любили друг друга Цезарь и Апполон. Нафабренная челядь сновала с канделябрами, Эрна хохотала, как девка в лупанаре. Воздевая костлявые длани, блуждая впотьмах, истлевшие мумии египетских саркофагов что-то шептали о своих былых и уже никому не нужных страстях...

...На императорском ложе развалилась Лили, лопоча по-французски. Вверху, над балдахином, прикрывая причинное место хвостом кургузым, парил нетопырь Мормо – красногубый и толстопузый. Император, похожий на профессора Триантафилиди, приставляя к копчику пиявки, повествовал, конфузясь, рыжей Лили о своих интимных проблемах. Клубился чёрный дым, он задыхался в бессилии, и к утру бы умер, умер, умер...

Но день был Пасхальный, и Бог уже встал из гроба. И слова молитв вспомнились вдруг, его пальцы нашли перила, и кровь ушла, просочившись в щели напольных плит, и расцвела земля соцветьями мальвы и девясила...

Откуда-то издалека ему улыбнулась Эстэр. Как она похорошела в свои семнадцать!... Как же он раньше-то не заметил?

...Хамал проснулся и долго в недоумении вспоминал нелепые детали своего сбивчивого и сумбурного сна. В это утро он почти решился пойти к Вальяно, точнее, дал себе слово, что непременно дойдёт до апартаментов профессора. Он уже неоднократно порывался поговорить с ним, особенно после разговора с Риммоном, но каждый раз находились обстоятельства, мешавшие ему.

Теперь он, торопливо одевшись, механически завязал галстук, взял, сам не зная зачем, трость и почти бегом устремился к Храмовой лестнице. Вид у него был столь странный, что даже Мормо, столкнувшись с ним в портале, посторонился, а Сиррах, возвращавшийся с Рантье с утренней прогулки, не решился окликнуть его. Остановился он только перед дверью Вальяно и тут с изумлением услышал колокольный звон к заутрени. Неужели ещё так рано?

Хамал глубоко вздохнул, решил было вернуться, но тут дверь тихо распахнулась.

На пороге стоял Рафаэль Вальяно, – в старой мантии с потёртыми обшлагами на рукавах, с небрежно повязанным вокруг шеи сильно поношенным серым шарфом. Хамал оглядел полы своего дорогого чесучового сюртука, свои унизанные перстнями пальцы, изящную инкрустированную серебром трость, и почувствовал себя неловко.

– Гилберт. – Интонация Вальяно вовсе не была вопросительной.

Гиллелю показалось, что профессор не только ждал его, но и прекрасно знает, зачем он пришёл. Пропустив его к себе, Вальяно указал на глубокое кресло, развёрнутое к камину, но сам садиться не стал, а опершись о каминную полку, на которой возвышалась небольшая деревянная фигура Христа, замер, глядя на Хамала бездонными аметистовыми глазами.

Гиллель забыл все заготовленные слова, смутился и растерялся. Все произошло как-то слишком быстро, он не находил в себе сил собраться с мыслями, что-то сказать, объяснить. Молчание затягивалось.

Неожиданно для него самого Хамала его вдруг затрясло крупной нервной дрожью, он вскочил, попытался что-то проговорить, но не смог. Слезы градом брызнули из его глаз, и он, почти ослепнув, трясущимися руками закрыл лицо. Ноги его подкосились, и Гиллель, содрогаясь, обессилено опустился на пол перед камином. Он не знал и не мог вспомнить, сколько просидел так, умываясь слезами. Рыдания волнами сотрясали его хрупкое тело, плечи тряслись. Рука Вальяно тихо легла на его плечо. Хамал посмотрел сквозь слёзную пелену на профессора и пробормотал:

– Как может простить меня Бог, если я ... даже я сам не могу простить себя?

Голос Вальяно был негромким, но Гиллелю показалось, что он проникал сквозь него, звенел и трепетал в ушах.

– Это не страшно. Прощения и достоин только тот, кто ничего себе не прощает.

– Поймите, нет мерзости, которой бы я не сделал, нет греха... – Хамал снова задрожал, – я... я просто... несчастный подлец, и ничего более.

– Понимаю. – Рука Вальяно мягко гладила плечо Гиллеля. – Но кто знает грех только по словам, тот и о покаянии и прощении тоже не знает ничего, кроме слов.

* * *

– Драма подходит к концу, не так ли, Рафаил? – В опустевшем полутёмном деканате, освещённом только небольшой свечой в медном кенкете, голос Эфраима Вила слышался резко и отчётливо. – Ну, и кого из этих паяцев спасла милость Божья?

– Вы торопитесь, Эфронимус.

– Вот как? Ну что ж... понаблюдаем. Во всяком случае, вы не выиграли пока ни одного.

– Я не играл.

– Даже так? Но уже совсем скоро – как это там у вас сказано? "И превратятся реки Едома в смолу, и прах его – в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днём, ни ночью, вечно будет восходить дым её, и протянут по ней вервь разорения и отвес уничтожения. Никого не останется там из знатных её, кого можно было бы призвать на царство, и все князья её будут ничто. И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником – твердыни её, и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов ..." Поэтично, не правда ли, Рафаил? Кто был этот ваш Исайя? Царедворец, кажется?

– Пророк.

Часть 6. Февральское полнолуние.

Глава 32. Я не герой...

Трус умирает много раз до смерти.