Текст книги "Печать дьявола (СИ)"
Автор книги: Ольга Михайлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
– Я не понял, Морис, но там что-то жуткое... возможно, он и сам до конца ещё не продумал... Они дурят друг друга, причём – часто и артистично. Трудно разобраться. Я... не смельчак, извините. Тот же Нергал или Мормо, узнай они, что я способен прочесть их мысли, переломят меня, как сухое печенье! Господи! Мой обескровленный труп найдут через десяток лет в каком-нибудь забытом Богом лесу или гнилом болоте! – голос Хамала прозвенел почти на октаву выше обычного, его снова затрясло.
– Да полно вам, Гиллель, что может с вами случиться? – Риммон уже пришёл в себя и успокоился. Впрочем, он вообще не знал страха, и ему, разгибающему руками конские подковы, осторожность Гиллеля всегда казалась непонятной. Эммануэлю, которому приходилось чувствовать на себе кулаки Нергала, страх Хамала был куда понятнее. Риммон между тем деловито продолжил:
– Если вы чего-то опасаетесь, переселяйтесь ко мне, и дело с концом.
Хамал взглянул на Сирраха и задумался. От Риммона почти зримо исходило ощущение силы, несокрушимой, уверенной в себе, лишённой агрессивности, но страшной в нападении.
– Да, вам лучше держаться вместе с Риммоном, Хамал. Да и нам с Эммануэлем тоже. – Невер не был беззаботен. – Если Мормо столь артистично расправился с Хеллой... Кстати, как он проник к ней?
– В полнолуние он оборачивается нетопырём и может влететь через дымоход камина. Но её он просто выследил, когда полетел за оборотнем. Он увидел самого себя на лестнице... Накладка вышла.
– Так Нергал, обернувшись волком, видимо, сторожил дверь, а Мормо проник к Хелле?
– Да нет, Нергал полночи забавлялся с Эрной, за что та и получила колье, а Мормо следил за ними. В смысле, он не вуаер, нет, просто есть хотел, ему нужна кровь, а Фенриц это полнолуние решил посвятить лямуру, и в итоге Август остался голодным. Он Эрну хотел... в смысле ... хотел попробовать присосаться к ней в укромном местечке, – торопливо пояснил он. – Простите за вульгарные подробности, Эммануэль, – Хамал снова разнервничался, заметив потемневший взгляд и прочтя мысли Ригеля, – но ваши чувства слишком высоки для нашей жизни. – Гиллель поёжился. – А после, Мормо, всё ещё следя за ними, – он же ждал, пока Эрна останется одна, – на лестнице вдруг столкнулся сам с собою... – растолковал Хамал друзьям ситуацию, – тут уж и дурак обо всём догадался бы, а уж Август куда как не глуп... Он и увидел, как Хелла в его облике убила Эрну, украла колье – ну, натурально, ринулся за ней следом! В её спальне, подслушав разговор Хеллы с братом, понял, что она убила и Лили. Он и без того бесновался – уверяю вас, ничего приятного, когда некто принимает ваш облик, творит в нём мерзости и исчезает... Тут я его понимаю.– кивнул Хамал, на себе испытавший интриги оборотня. – Но едва до него дошло, что Хелла убила Лили – он подписал ей смертный приговор, не колеблясь ни минуты. Он и сейчас не раскаивается в содеянном, ведь и наелся до отвала и отомстил. Но есть и странности. Почему-то Мормо, сведя счёты с убийцей Лили, вовсе не ликует, а Нергал ничуть не сожалеет об Эрне.
Друзья тоже далеко не всё поняли из обрывочных фраз Хамала. Но и понятого хватало.
Неожиданно Хамал прыснул от нервного смеха, и порозовел. Это произошло как раз в ту минуту, когда Морис де Невер, вдумавшись в сказанное Хамалом, элегично размышлял, успели ли зажить на ягодицах Эрны рубцы, и что подумал Нергал, если заметил их следы?
– Ваше любопытство, мсье де Невер, я удовлетворить могу. Да, заметил и подумал, что и сам он вполне способен порадовать её подобным образом. Но он обещал её на следующую ночь Августу и, как благородный человек ...
Риммон и Ригель переглянулись, ничего не поняв. Невер же замахал руками на Хамала, давая понять, что его любопытство не очень-то и нуждалось в удовлетворении. Однако Хамал счёл нужным продолжить разговор, разве что, сменив тему.
– Кстати, как я понял, дорогой мсье де Невер, вам следует особо возблагодарить Господа. Ведь Хелла была влюблена в вас, как кошка, и, судя по тому, на что оказалась способна эта особа, вас ничего хорошего в будущем не ждало.
Вникнув в произнесённое, Невер с чувством перекрестился.
– А откуда вы знаете об этом?
– Так ещё у вас на вечеринке она не раз думала угостить вас каким-то приворотным зельем.
Морис содрогнулся.
– И вы молчали?
Хамал, усмехнувшись, пожал плечами.
– Вас же не убить, а любить собирались. К тому же я вскоре понял, что умения обращаться с чертовками вам не занимать, не правда ли?
Морис ничего не ответил, но содрогнулся ещё раз. Потом с чувством истово перекрестился ещё раз, тихо забормотав девяностый псалом Давида. Сиррах же вернулся к теме:
– А куда делось колье? У Мормо?
Хамал отрицательно покачал головой.
– Это вещь Нергала и, не сомневайтесь, он её себе вернёт. Если вы не передумали, Сиррах, я хотел бы перенести к вам свои вещи и книги.
Вещи Гиллеля были немногочисленны, но весьма дороги и изысканны. Друзья перетащили весь его скарб во вторую, пустовавшую до этого спальню Риммона, причём первым юркнул в своё новое обиталище, волоча любимый клетчатый плед и прижимая к груди небольшой, инкрустированный серебром ларец, сам Хамал.
Затем, consensus omnium, решили поужинать. Риммон захотел полакомиться паштетом из лосося и молоками сельди с жареным картофелем. Между Невером и Ригелем завязалась было дискуссия о преимуществах венского бойшеля с сухарными клёцками над кассуле. Но она была пресечена проголодавшимся и всё ещё возбуждённым Хамалом. Он, заявив, что вся эта чертовщина действует ему на нервы, неожиданно заказал на всех роскошный soupers a la regence , мотивируя своё мотовство необходимостью отпраздновать новоселье.
Хамал безбожно лгал. Он просто всегда, когда нервничал, терял аппетит, сейчас же, чуть успокоившись, понял, что проголодался, ибо, испуганный обнаружением трупа Эрны, он пропустил обед и почти ничего не ел на завтрак...
А кроме того... ему просто вдруг захотелось угостить друзей.
Глава 28. Не провалился ли он в болото?
Ущербный месяц сквозь туман
Льёт свет с угрюмым видом скряги.
Ни зги не видно, и при каждом шаге –
Стволы деревьев, камни, и коряги.
– И. В. Гёте, «Фауст»
Митгарт после похорон вернулся в спальню покойной сестры, разжёг камин и сел в то же кресло, где сидел минувшей ночью. Где камни? – эта мысль не давала ему покоя. Бенедикт плохо знал сестру, никогда не интересовался её пристрастиями и склонностями. Куда она могла сунуть колье? В чём оно? В тряпице, в шкатулке? Камин? Выдвигаться может любой камень, но какой? Он посмотрел на пламя и покачал головой. Не похоже. Кровать? Под периной? Нет, Хелла была скрытной. Скорее, где-то есть укромный тайник. Где? На поиски могло уйти несколько дней.
Неожиданно Митгарт вспомнил, как нервничала Хелла неделю назад, когда он поставил стул около окна. Он встал, подошёл к окну и носком туфли постучал по квадратам паркета. Через несколько минут Бенедикт уже держал в руках чёрный ларец, окованный по углам медными заклёпками. Глаза Митгарта ожили, когда он увидел, что шкатулка битком набита бриллиантами Лили и сверху лежит баснословная драгоценность – "колье Козимо". Дождавшись темноты, Митгарт пробрался по коридору в свою спальню. Он задвинул тяжёлый засов, поставил ларец на комод, зажёг свечу и тут увидел неожиданных гостей.
С кресел в углах гостиной поднялись Нергал и Мормо.
Ожидая Митгарта, жрецы сатаны договорились, что общение с Бенедиктом возьмёт на себя Нергал, а Мормо заберёт ларец и отнесёт к себе. Но, воистину, "человек предполагает, а располагает... кто-то совсем другой". Во всяком случае, попытка Нергала сбить с ног Митгарта не увенчалась успехом, зато от удара Бенедикта Фенриц отлетел к стене. Рядом свалился и Мормо, кинувшийся в драку, а Митгарт, схватив ларец, выскочил из спальни, успев дважды провернуть ключ в замке. Оседлав в конюшне лошадь, он выехал из замка.
Луна шла на убыль, Нергал с Мормо, выбравшись из митгартовой гостиной через окно и с трудом перевоплотясь, бросились следом. При этом наглец-Мормо, не желая расходовать силы, вцепился когтями крыльев в волчьи уши Фенрица и нёсся на нём во весь опор. "Auribus teneo lupum!" – весело пронеслось у него в голове.
Лошадь Митгарта, почуяв волка, тоже мчалась, как бешеная. Силы Нергала стали иссякать, но тут, на его счастье, из-за косогора у Хлипкого моста, проложенного через Вонючее болото, показалась волчья стая.
Кобыла взвилась на дыбы, и завертелась на задних ногах. Секунда – и Митгарт оказался сброшенным вниз через перила моста. Мормо, спикировав на него, вырвал из его ослабевших рук ларец и взмыл с ним в поднебесье. Нергал, помня давешнее, не спешил бросаться вниз, наблюдая, как Митгарт, барахтаясь, пытается выбраться из зловонной жижи, затягивавшей его всё глубже. Волчья стая, свалив митгартову лошадь, пировала неподалёку.
Бенедикт всё глубже уходил в смрадное месиво, Нергал внимательно следил за процессом погружения, попутно отвечая на дурацкие вопросы Мормо, сидевшего на перилах с ларцом. Август интересовался, любят ли волки больше конину или баранину, отчего это болотные испарения такие вонючие, и – что им лучше заказать сегодня на ужин? Когда Митгарт, не переставая барахтаться и звать на помощь, с головой погрузился в болото, Фенриц, по привычке почесав передней лапой за ухом, сказал Мормо, что пора возвращаться в замок.
Теперь Нергалу пришлось тащить и ларец, и Мормо, снова нахально пристроившегося между волчих ушей. Около Меровинга силы Нергала истощились. Перед перевоплощением он, злобно рыкнув, согнал беспардонного шельмеца с ушей: запутается чёртов нетопырь в волосах, – выдирай его потом оттуда! Мормо недовольно и злобно пискнул, протестуя против нергаловых грубостей, но вынужден был подчиниться.
В итоге в замок пробрались два ночных гуляки-школяра, один из которых прижимал к себе какой-то толстый фолиант, спрятанный под мантией.
* * *
Исчезновение Митгарта было замечено не сразу: в последнее время он часто пропускал лекции. Куратор поинтересовался его местонахождением только спустя три дня после похорон Эрны и Хеллы. Обыскали его комнаты, коридоры, порталы. Заглянули на колокольню, в подвалы, прочесали галереи.
Никаких следов.
Наконец кто-то наблюдательный и зоркий, кажется, Мормо, досмотрелся, что в конюшне нет митгартовой лошади. Проехали из Меровинга к городу, и у Хлипкого моста под слоем снега, шедшего накануне, наткнулись на лошадиные останки, обглоданные волками. Но останков Митгарта нигде не было.
– Не провалился ли он в болото? – встревожено высказал роковое предположение обеспокоенный Нергал, принимавший в поисках самое горячее участие. "Очень может быть", согласились все. "Не поискать ли?" Но зловонная жижа, смердевшая метановыми испарениями, не замерзавшая и зимой, отпугнула даже самых ревностных участников розыска. Некоторое время ещё полагали, что Митгарт может вернуться, убежав от волков, но с каждым днём эта надежда слабела.
Хамал вообще не принимал участия в этой кампании, уверенно заявив друзьям, что Митгарта они больше не увидят, но отверг догадку о прямой причастности к его исчезновению Нергала или Мормо. Ригель поверил Хамалу и никуда не ездил. Невер и Риммон тоже поверили, но труп искали – чтобы, как заметил Сиррах, "проветриться". В итоге – Невер вернулся ни с чем, а Риммон – с подстреленным тетеревом из соседнего леска. Случайно повезло.
– Гилберт, почему Вы уверены, что Митгарта нет в живых? – Пока Невер с Риммоном пытались форсировать болото, Эммануэль внимательно вгляделся в бездонные глаза Гиллеля.
Спроси его об этом Морис или Сиррах, Хамал высокомерно улыбнулся бы со скучающим видом. Так он делал всегда, чтобы дать понять, насколько он умнее всех остальных. Но перед Ригелем актёрствовать никогда не хотелось.
– В этом-то я как раз и не уверен, – почёсывая ухо, сказал Гиллель. – Мне трудно сформулировать это, Эммануэль. Наверное, точнее всего было бы сказать, что в живых нашего дорогого Бенедикта никогда и не было. – Заметив ошеломлённый взгляд Ригеля, пояснил. – На эту мысль меня, признаюсь, натолкнул наш Невер. Помните, он сказал, что все мы – оборотни? – Эммануэль кивнул. – Риммон сказал, что слышал под Рождество выстрел в его комнате. Потом видел дыру от пули в диване. А Нергал и Мормо, нюхом-то обладающие, сами понимаете, нечеловеческим, с некоторых пор оба откровенно недоумевали: Нергал унюхал мертвеца, а Мормо чуял свернувшуюся кровь. Митгарт, судя по всему – мертвец, но... похоже, стал им задолго до третьего дня... – Гиллель замялся, но все же проронил, – да и до Рождества тоже, пожалуй. Не удивлюсь, если он им и родился. Кстати! Если мои догадки верны, становится понятной его нечувствительность к чарам Виллигута! К тому же, судя по его мыслям, он был близко знаком и с нашей очаровательной Лили, но это знакомство не оставило у него неприятных воспоминаний. Впрочем, и приятных не оставило. Он думал о ней так же, как размышлял о необходимости почистить сюртук или купить табак.
– Простите меня, Гилберт, а... вы сами сразу поняли всё о Лили? – полюбопытствовал Ригель.
– Нет,– покачал головой Хамал. – Сразу по приезде я подумал, что она – одна из тех, кто, уразумев, что мужчинам от них нужно, считают, что вполне познали мир. Её мысли не раскрывали всех её ...хм... дарований. Но кое-что просто насторожило меня, и я решил... поберечься. Лишь некоторое время спустя, уже наблюдая за недомоганием Невера и Риммона, я понял истинное положение дел. Хотя... – Хамал нахмурился. – А понял ли? С Нергалом и Митгартом ничего ведь почему-то не случилось! Ну а последовавшая продолжительная связь с Мормо, тоже добавила мне недоумения. Для любой другой, в свою очередь, три ночи с ним подряд были бы смертельны.
Ригель некоторое время молчал, затем спросил:
– А где сейчас Митгарт?
– Нергал и Мормо видели, как он с головой ушёл в болото. Но я склонен думать, что извлеки мы его оттуда и отмой от тины – он будет разгуливать по Меровингу как ни в чём ни бывало. Митгарт – бессмертен, хотя нетление двигающегося трупа – издевательская и удручающая форма вечности. – Хамал вздохнул. – Дьявольский розыгрыш какой-то.
– А вы читали его мысли? – с каким-то странным любопытством поинтересовался Ригель.
– Да. С лёгкостью. А что? – недоумённо кивнул Хамал.
– Мертвец, способный думать?
Хамал взглянул в лицо Ригелю.
– Ну, да. – Гиллель опустил глаза и задумался.
Ригель улыбнулся.
– Я не картезианец, но если не всё существующее мыслит, то все же очевидно, что всё мыслящее должно существовать... хотя бы для того, чтобы было кому мыслить. Почему же вы назвали его мертвецом? Чего не было у мыслящего покойника Митгарта, чтобы быть живым?
Хамал закусил губу и молча уставился в пол.
* * *
То, что на первом курсе гуманитарного факультета творится чёрт знает что, – было общим мнением всего деканата. Четыре трупа и один пропавший без вести! Какой ужас! Да за все века своего существования Меровинг не знал ничего подобного!
– Что ни говорите, а это маньяк. Трое из убитых – девицы. И убиты одинаково. Маньяк, без сомнения.
– А что творится в городе! Каждый месяц исчезают люди. Местные крестьяне пытались устроить облаву на этого мифического волка-убийцу. И что же? Ничего. Тупое мужичье. – Профессор Пфайфер высокомерно усмехнулся.
– А говорят, удалось попасть ему по хвосту горящей головней, это так?
– Вздор, его никто не видел.
– Но всё же нужно понять, что происходит, – эмоционально жестикулируя, восклицал профессор Ланери.
– Да, то, что something is rotten in the state of Danmark, очевидно, – поддержал его профессор Уильямс. – Происходит чёрт знает что. На курсе осталось всего восемь человек.
Преподаватель греческого, профессор Триантафилиди заявил, что, прослышав про творящееся здесь многие родители могут забрать детей и со старших курсов. Но главное – что предпринять?
Только двое – куратор факультета Эфраим Вил и латинист Рафаэль Вальяно – не принимали в разговоре никакого участия. На шахматной доске перед ними осталось всего восемь фигур. Куратор улыбался.
Лицо Рафаэля Вальяно было задумчиво и непроницаемо.
Глава 29. Библиотечные изыскания
Пергаменты не утоляют жажды.
Ключ мудрости не на страницах книг.
– И. В. Гёте, «Фауст»
Ларец с побрякушками был заложен Нергалом в основание подножия статуи Бафомета в Зале Тайн. Жизнь в Меровинге, казалось, вошла в размеренную колею. Опасения Хамала не оправдались, но он, прочно обосновавшись в запасной спальне Риммона, возвращаться к себе не собирался. По вечерам он зарывался в библиотечные анналы, а днём, после лекций, пока девицы занимались, они с Сиррахом обычно бродили по закоулкам замка, – Хамал хотел сделать в университетском Обществе изучения древностей доклад о его архитектурных особенностях.
Весьма часто Эммануэль с Морисом становились свидетелями их въедливых и пристрастных дискуссий. Хамал полагал, что название замка – не более чем претензия на древность. "Разве это средневековье? Да, в замке имеется донжон. Это, кстати, не Центральная башня, пристроенная много позже, а как раз небольшая Северная, в подземном склепе под которой расположен Зал Тайн. Но машикули для навесной стрельбы слишком декоративны для средних веков! То же можно сказать и об отделке башен и зубчатых стен с бойницами. Смесь поздней готики с романским стилем, господа, вот что это такое". Хамал датировал архитектурный комплекс Меровинга тринадцатым веком.
Риммон возражал. После того, как генерал Клаудио Аквавива в 1599 году утвердил устав "Ratio atque institution studiorum societatis Jesu", замок почти два столетия принадлежал отцам-иезуитам. Они достроили его и унифицировали строения. Но Зал Тайн, как верно изволил заметить его оппонент, являющийся криптой под донжоном, напоминает, и притом весьма, крипту церкви Сан-Поль в Жуаре, в Иль-де-Франсе, а это, воля ваша, господин Хамал, седьмой век!
– Ну, если уж на то пошло, – язвительно шипел в ответ Хамал, – гораздо большее сходство прослеживается между архитектоникой Зала Тайн и церковью Сен-Лоран в Гренобле!
– Не был я в Гренобле! – огрызался Риммон, – но резьба на крышках саркофагов в замке, как мог бы заметить господин Хамал, если бы, конечно, был повнимательнее, – плоскорельефная, а это явное свидетельство меровингского стиля!
Эммануэль с улыбкой слушал их препирательства, чиня перья и конспектируя латинские тексты, а Невер, когда не читал очередной богословский фолиант, просто сладко посапывал под них на риммоновом диване. Просыпался он, когда слуги начинали, звеня бокалами, накрывать стол к ужину, и гостиную наполнял аромат снеди, а иногда его будил Рантье, вскакивавший всеми четырьмя лапами ему на грудь.
* * *
Библиотечные изыскания принесли Хамалу неожиданные плоды. На страницах древних инкунабул и свитках ветхих пергаментов, на рулонах хрупких папирусов и на изъеденных крысами обрывках заскорузлых палимпсестов он, к немалому удивлению, то и дело натыкался на знакомые имена. Сын жреца Гекаты в Эгине Фамирис, за свои странные склонности прозванный Мормолик, замечен приносящим жертвы жуткой Эмпузе. В подземелье храма были найдены десятки тел, иссохших и обескровленных. Изгнанный из Эгины, он перебрался в Ликию, а оттуда вскоре исчез неведомо куда...
Упоминался и Патолс, страшный прусский бог ночных привидений и мертвецов, "постыдный призрак", проходящий сквозь стены. Его жрецы и жрицы приносили ему человеческие жертвы. В Писании снова мелькнули знакомые имена. "И вошли все князья царя Вавилонского, и расположились в средних воротах, Самгар-Нево, Сарсехим, начальник евнухов, Нергал – Шарецер, начальник магов, и все остальные князья царя Вавилонского..." Откуда что берётся? А вот – некий норвежец Тунрид Нергал в 1229 году по Рождестве Христовом из ревности оставил жену в лесу на растерзание волкам. А вот ещё один Нергал – Фридрих. Хо, уже в Швейцарии. 1465 год. За жестокость прозван Черным Бароном.
...Под древними гербами, увитыми змеями, мелькнули знакомые если не по написанию, то по звучанию фамилии Midgard и Niеrach... Глава одного из родов – по имени Бенедикт – продал душу дьяволу за бессмертие, а представительница другого – свыше двух веков продлевала свою жизнь, научившись красть жизненные силы своих молодых любовников. Хамал, трепеща, листал страницы пыльных томов. Бартоломео Микеле ди Фьезоле, ученый-книжник и мистик, в 1443 в Ломбардии обвинен в колдовстве и ереси. Сожжён. Некий Джон Утгарт, моряк, выгнан из деревушки Вудли по подозрению в колдовстве и наведении порчи.
Но некоторые имена не попадались нигде.
– Невер! Откуда Вы родом?
– Из Ньевра.
– Вы по виду и манерам – из скромных рядов древней аристократии...
– Невер – это не полная, но родовая фамилия. – Морис пожал плечами и усмехнулся. – После Девятого термидора нам вернули замок Нуар Невер и земли, но мой дед – Арман-Франсуа – предпочёл оставить фамилию, взятую прадедом после 1789. Тот – Гийом Донасьен де Нуар-Невер – стал именоваться просто Гийомом Невером. Несколько раз он чудом ускользал от собратьев аррасского адвоката. Я слышал, что он был весьма низкого мнения о своих соотечественниках и ожидал новых бурь, что, кстати, говорит о большой прозорливости. Тогда же он, говорят, заявил, что если на вершине иерархической лестницы стоит не трон, а гильотина, карабкаться по ней слишком рьяно – глупо. Дед же продал замок, обратив имущество в ценные бумаги, купил скромный дом в пригороде Парижа и имение в провинции, и усиленно изображал буржуа. Даже во времена Реставрации предпочёл не высовываться, правда, снова стал зваться де Невером. При этом, и прадед, и дед в каких только передрягах не бывали, но всегда выскальзывали без единой царапины.
– Немудрено. А ваш отец?
– Фактически, дворянин-рантье в третьем поколении. Не мне судить, но безделье очень угнетало его. Он увлекался какими-то опытами с сурьмой и сулемой. Его нашли мёртвым в своей лаборатории, когда мне было семнадцать. В тот день он зашёл пожелать мне доброго утра и сказал, что видел во сне мать. Это было так странно. Он вообще никогда со мной о ней не говорил.
– А кто была ваша мать?
– Тоже, как вы выражаетесь, из скромных рядов древней аристократии. Их семья в родстве с Шатобрианами. Прожила она, правда, мало. Мне и трёх лет не было, когда её не стало. Кормилица говорила, что она была удивительно красива. Как ангел. Впрочем, из-за отца, это мой камердинер сплетничал, ещё до моего рождения несколько дам высшего света просто передрались. Говорят, знаменитый своей красотой де Руайе в сравнении с ним казался просто уродом.
Хамал промолчал. Комментарии не требовались. Он ещё некоторое время внимательно наблюдал за Невером, рассеяно глядящим в окно, а потом неожиданно обратился к нему.
– Вы это всерьёз?
Невер взглянул на Гиллеля.
– Что?
– Я говорю о вашей мысли, что красота – обуза, и вы готовы поменяться внешностью с любым из нас.
Морис пожал плечами и усмехнулся
– Поймите, Хамал. Для женщины красота – в известной мере компенсация за внутреннюю пустоту. Да, говорим мы, пустышка, дурочка, но зато – какая красавица! А для мужчины, одарённого этим никчёмным женским даром, всё иначе. Его красота как дворянство. Только обязывает. Вам ничего не прощается. Если вы в чём-то несовершенны, спрашивают, – по какому праву вы тогда так красивы?! Я не говорю и ещё об одном обстоятельстве. Помните, когда мы после похорон Лили пришли к вам с Эммануэлем?
– Конечно.
– Вы же тогда, я прочёл это по вашему лицу, были не только рассержены тем, что вас раскусили, но и изумлены тем, что это сделал я. А всё потому, что не принимали меня всерьёз. Но почему не принимали-то? Если задумаетесь, поймёте. Вы подсознательно склонны были считать красавца глупцом, хотя никаких оснований для этого у вас не было.
Хамал закусил губу и усмехнулся, а Невер между тем продолжал:
– Есть и другие неприятные моменты. Вас почему-то считают созданным для любви, и любая девица претендует на вас как на возможную собственность. А мне, извините, Хамал, как и любому мужчине, хочется принадлежать прежде всего самому себе.
– Проще говоря, чем больше в красавце мужчины, тем больше он ненавидит свою красоту?
Невер подумал и кивнул.
– Мне нравится ваша формулировка.
Хамал продолжал свои изыскания. Дом Риммона и Скала Риммона попадались ему в Книге Навина, в Книге Царств, у Неемии и Захарии. А вот – чёрный род Риммон из Дамаска. Дьяволопоклонники. Волхователи. Факиры. Спасаясь от преследований, в десятом веке перебираются в Европу.
– Сиррах, вы совсем ничего не знаете о корнях своего рода? Вы не евреи? – осторожно спросил Хамал Риммона.
– Я осиротел в двенадцать лет. Но помню, мать говорила, что наши далёкие предки – сирийцы.
Хамал счёл за благо прекратить расспросы и углубился в архитектурные исследования.
* * *
Но не все извлекали из книг интересные сведения. Сам Гиллель, пришедший как-то к Эммануэлю в спальню пожелать доброй ночи, несколько минут удивлённо следил за Ригелем. Лицо Ману было искажено, но в неверном свете пламени камина трудно было понять его гримасу. Эммануэль медленно рвал книгу и бросал листы в огонь.
– Что вы делаете, Эммануэль?
Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.
– Я... замёрз.
Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.
– Не лучше ли использовать их? Жечь книги?
– Почему нет?
– Эммануэль!
Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.
– Простите меня, Хамал. – Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь. – Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?
– Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.
– Я понимаю.
– Это что – жёлтый роман?
– Нет.
Эммануэль, бросив в огонь переплёт, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.
– Господи, он-то чем вам не угодил?
– Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного романа? Его пошлость удручающа. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чьё имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.
– Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то. Искушение было слишком велико?
Эммануэль хмуро покосился на Хамала.
– Не знаю. Это – не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить... Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? – Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, – простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.
Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.
* * *
– Возможно, я не прав, – заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, – но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio подлинного интеллекта – свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.
– Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, – пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.
Не поддержали его и остальные.
– Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды. – Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку – остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.
– Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.
В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст "Институций" Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец – Вальяно. Но это так – lucida intervalla.
До этого, на последнем январском заседании, – продолжал он, – был доклад "О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского". Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!
– Но вы же интересовались демонологией, Хамал, – развёл руками Невер.
– Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! – не на шутку разошёлся Хамал. – Пришел конец мощным глаголам, благоуханным существительным, и витиеватым, на манер украшений из медового скифского золота, прилагательным. И этим кондовым языком написаны рецепты каких-то омерзительных дьявольских снадобий. От одного только списка ингредиентов меня чуть не затошнило! Крыло нетопыря! Печень жабы! Бр-р! Селезёнка дрозда! Да если я даже поймаю дрозда, хотя, право, не знаю, как не перепутать его с рябиновкой или удодом, – и если у меня хватит сил свернуть ему шею и вскрыть его внутренности, как я отличу, спрашивается, его селезёнку от желудка? Я не орнитолог. Но глупо думать, что демонизированные особы в деревнях, практиковавшие все эти мистерии, разбирались в орнитологии лучше меня. Ужасно, говорю вам. Так это только Люллий. Послушали бы вы, что пишет этот Агриппа! Кстати, Нергал конспектировал этот доклад, как одержимый. Я редко замечал в нём такое усердие. А после заседания ещё и вынес из апартаментов куратора фолиант каких-то заговоров в сто фунтов весом, и потащил к себе. Я сам видел. А Вы говорите, taedium vitae, Невер... – Хамал вздохнул. – Зато на следующем заседании снова докладывает Вальяно. "Основные принципы богопостижения". Нергал, как услышал, перекосился. Наверняка, не придёт.
![Книга Тайна пляшущего дьявола [Тайна танцующего дьявола] автора Уильям Арден](http://itexts.net/files/books/110/oblozhka-knigi-tayna-plyashuschego-dyavola-tayna-tancuyuschego-dyavola-3329.jpg)