Текст книги "Печать дьявола (СИ)"

Автор книги: Ольга Михайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– А вы пойдёте? – отдав остатки тетеревятины счастливому Рантье, который, надо заметить, сильно округлился с тех пор, как друзья завели привычку вместе обедать в гостиной Риммона, Невер окунул длинные бледные пальцы в чашу с розовой водой. Промокнув их салфеткой, он откинулся с книгой в кресле, накручивая на палец золотистый локон.

– Разумеется. Вальяно лично пригласил меня. – В голосе Хамала промелькнула тень самодовольства. Он даже порозовел.

Профессор, действительно, на последнем заседании общества внезапно подошёл к нему и спросил мнение Гилберта о гностических Евангелиях. Хамал даже растерялся от этого неожиданного внимания, но постарался сформулировать своё суждение лаконично и искренне. Вальяно молча слушал, и под его мягким и внимательным взглядом Хамалу стало немного не по себе. Он чувствовал себя беспомощным, мысли Вальяно были непостижимы для него. Он видел лишь огромные глубокие глаза странного, сиреневато-лазуритового цвета, напоминавшего цветы цикория, и чеканные, строгие черты тонкого лица. Неожиданно Гиллель подумал, что уже где-то видел это лицо, но память подводила, воспоминание ускользало. Профессор улыбнулся и, сказав, что будет рад видеть его на следующем заседании, откланялся. Польщённый Хамал не сразу отметил странный факт, что профессор, как и Ригель, назвал его Гилбертом.

Гиллель будто невзначай спросил у Эммануэля, не говорил ли он с Вальяно о нём? Откуда тот знает, как его зовут в крещении? Эммануэль задумался и наконец покачал головой. Нет, он ничего не говорил Вальяно. "И тот не спрашивал. Может, он видел документы Хамала?" "Может быть", согласился Гиллель.

Сегодня, услышав тему будущего заседания общества, Эммануэль тоже решил сходить.

– Всякий раз жду чуда. Жаль, что оно не происходит, – продолжал между тем Хамал. – А как истово уверовал бы такой Фома, как я! Но боюсь, чудес там не будет. Скорее, их сотворит наш дорогой Фенриц со своим Агриппой...

– Агриппа Неттесгеймский, говорите? – Риммон, строчивший какое-то письмо, почесал кончик носа. – Его, говорят, боялись покойники. Я видел гравюру, где он вызывает чёрта.

– Да? И куда он делся?

– Кто? Чёрт? – изумился Сиррах.

– Да нет, этот ваш Агриппа.

– А-а-а! Ну, не знаю. Наверное, сожгли его. А может, и нет. Но скорее всего – сожгли.

– А почему чёрт за него не вступился, раз Агриппа служил ему?

– А он и не стал бы вступаться, – вмешался в разговор Ригель, – просто многие ошибочно переносят на дьявола, как воплощение зла, предикаты Бога. Благодарность, то есть "умение благо дарить" – признак божественный, никак не свойственный дьяволу. Он – "лжец" и "человекоубийца искони", и все, что он умеет, – обмануть и убить. И чем верней ему служат – тем верней и дьявольские награды. Все адепты дьявола, одураченные им, просто уничтожаются. Вспомните дело Грандье. Глупцы и сегодня недоумевают, как это демоны могли предать Грандье, видя в этом нечто курьёзное.

– Грандье? – дописавший и запечатавший письмо Сиррах стал внимательно прислушиваться к разговору. – Я что-то слышал про него. Это инквизиционный процесс?

– Нет, – просветил его Хамал, – Урбан Грандье появился на свет в департаменте Сарты, в конце шестнадцатого века, а в двадцать семь лет он, выпускник иезуитской коллегии в Бордо, был священником в Лудене. Инквизиции в эту пору во Франции уже не было.

– Его оклеветали? Кем он был?

Хамал почему-то замолчал, но на вопрос Риммона ответил Эммануэль.

– Учёность и дар проповедника породили в нём безграничную самонадеянность. Он был молод, и успех вскружил ему голову. Во время проповедей отец Урбан позволял себе ядовитые обличения капуцинов и кармелитов, намекая на грешки высших духовных лиц. Простецы падки на подобные обличения, и Грандье стал популярен. Его же собственные поступки были просто омерзительны. У него был близкий друг – королевский прокурор Тренкан. Урбан соблазнил его дочь, совсем молоденькую девочку, и имел от нее ребёнка. Злополучный Тренкан, потерпевший такое бесчестие, стал смертельным врагом Урбана.

Кроме того, весь город знал, что Грандье состоит в связи с одной из дочерей королевского советника Рене де Бру. Гнуснее всего было то, что мать этой девочки, Магдалины де Бру, перед своей смертью вверила лицемеру-духовнику свою дочь, прося быть духовным руководителем девочки. Грандье без труда совратил её, и она влюбилась в него. Но девочку брало сомнение, что вступая в связь с духовным лицом, она совершит смертный грех. Чтобы сломить ее сопротивление, Урбан прибёг к великой мерзости: он обвенчался со своей юной возлюбленной, причём одновременно сыграл двойственную роль жениха и священника. Разумеется, церемонию эту он устроил ночью и в большом секрете. И подобных дел за ним числилось немало.

– Мерзавец. И его судили за совращение?

– Нет. В Лудене был женский урсулинский монастырь. Восемь монахинь пришли в Луден из Пуатье. Они наняли себе небольшой дом и стали принимать девочек на воспитание. Их настоятельница, сестра Анна Дезанж, была женщина весьма разумная, под ее настоятельством монастырь начал процветать. Число монахинь выросло до семнадцати. Все они, кроме одной, были знатного происхождения. До 1631 года священником в монастыре был аббат Муссо. Но он умер, и монахиням надо было отыскать себе нового священника. И вот тут-то, в числе кандидатов на вакантное место и выступил Урбан Грандье. В его деле упоминается о том, что им руководили самые чёрные намерения, его соблазняла мысль о сближении с толпой молодых девушек знатного происхождения. Но его репутация была испорчена, и ему предпочли аббата Миньона. А как раз с Миньоном у него были личные счеты. Источником их вражды стало беспутное поведение Грандье, на которое сурово-нравственный Миньон жестоко нападал. И вот, чтобы отомстить торжествующему недругу, Грандье, по общему убеждению его судей и современников, и решился прибегнуть к колдовству. Он намеревался соблазнить нескольких монахинь и вступить с ними в преступную связь, в расчёте, что когда скандал обнаружится, грех будет приписан Миньону, как единственному мужчине, состоявшему в постоянных сношениях с монахинями.

– И что он сделал? – Риммон, почёсывая за ухом Рантье, был весь внимание.

– Колдовской приём, к которому прибег Грандье, был обычным: он подкинул наузу, заговорённую вещь. По всей вероятности, подойдя к ограде их обители, он перекинул в сад небольшую розовую ветку с цветами и спокойно ушёл. Монахини, гуляя по саду, подняли ветку и, конечно, нюхали благовонные цветы. Прежде других почувствовала себя дурно мать-игуменья, Анна Дезанж. Вслед за ней порча обнаружилась у сестер Ногаре, потом нехорошо почувствовала себя г-жа де Сазильи, весьма важная дама, родственница самого кардинала Ришелье. Дурно стало Сент-Аньес, дочери маркиза Делямотт-Борэ, и двум послушницам. В городе начали гулять слухи о том, что с монашками творится нечто неладное. Они вскакивали по ночам с постели и, как лунатики, даже лазали по крышам. Некоторые чуяли, что к ним ночью кто-то прикасается, и эти прикосновения причиняли им величайший ужас.

Аббат Миньон, узнав об этих явлениях, был встревожен. Сам он счёл, что на его монашек напущена порча, однако, не желая брать единолично на себя всю ответственность в таком щекотливом деле, прибег в содействию некоего патера Барре, который славился учёностью и добродетелями. Между тем, слухи обо всем, что происходит в монастыре, уже успели распространиться по всему городу. Местный судья и гражданский лейтенант явились в монастырь, дабы быть свидетелями странных явлений. Аббат Миньон ввел их в одну из келий, где на койках лежали две одержимые: настоятельница и монашка. При входе властей, сестрой Жанной тотчас овладел припадок. Она заметалась по постели и начала с неподражаемым совершенством хрюкать по-поросячьи. Потом вся скорчилась на кровати, сжала зубы и впала в онемелое состояние, но после пришла в себя. По просьбе судьи аббат стал ей задавать вопросы на латинском языке, на которые одержимая отвечала также по-латыни.

– Зачем вошёл ты в тело этой девицы? – спрашивал аббат.

– По злобе, – отвечал демон.

– Каким путём?

– Через цветы.

– Кто их прислал?

– Урбан Грандье

– Скажи, кто он?

– Священник церкви Святого Петра.

– Кто дал ему цветы?

– Дьявол.

Грандье, видя, что выдвинут в качестве главного обвиняемого, понял, в какую беду попал. Он поспешил подать жалобу, что его оклеветали. Его заступником оказался кардинал, монсеньор де Сурди. Он оправдал Грандье и запретил патеру Миньону производить дальнейшие экзорцизмы, поручив их патеру Барре. Сверх того запретил кому бы то ни было вмешиваться в дело.

Но народная молва росла. Вести о луденских происшествиях дошли и до Парижа. Всемогущий кардинал Ришелье узнал, что самонадеянный и дерзкий патер написал на него ядовитый пасквиль. Из переписки, захваченной у Грандье, его авторство, раньше только подозревавшееся, было установлено. Раздражённый Ришелье отнёсся к своему обидчику без всякой пощады. Вероятно, по его наущению король командировал в Луден провинциального интенданта Лобардемона. Тот взялся за своё поручение тем с большим усердием, что одна из наиболее пострадавших урсулинок доводилась ему родственницей.

Первым делом он арестовал Грандье. Созвали целую комиссию врачей, чтобы изучать припадки бесноватых. Урбан отказался отвечать на обвинения. А чрезвычайно важной обличительной статьёй колдуна служили "печати дьявола", особые знаки на теле колдуна, чаще всего анестезированные места, где не ощущалось боли. И вот дьяволы устами своих жертв показали, что на тело Урбана они наложили несколько таких печатей; консилиум врачей проверял эти дьявольские изветы и, увы, они оправдались: у Урбана нашлось четыре нечувствительных участка на теле. "In diabus natibus circa anum et duobus testiculis", сказано в протоколе освидетельствования.

Риммон слегка наморщил лоб, пытаясь перевести латинскую фразу, а Хамал просто тихо хихикнул.

– Ну, переведите же, господа! Где это? – Риммон знал латынь куда лучше книг Брентано и Новалиса, но этого не понимал.

– Что, отцы-иезуиты вам этого не говорили, Сиррах? – насмешливо проронил Хамал, – как же это? Говорят, что они дают своим подопечным прекрасное знание латыни...

– Я вообще-то всё понимаю, но такого не припомню... – растерянно пробормотал Риммон.

– На двух ягодицах вокруг анального отверстия и на обоих тестикулах, сиречь, яичках, – сжалился над ним Невер, видя, что Эммануэль твёрдо намерен ограничиться только латинской цитатой, а Хамал давится смехом и тоже ничего переводить для Сирраха не собирается.

Брови Риммона взлетели над заблестевшими глазами.

– Как интересно, господа...

– Было решено поставить Урбана на очную ставку с одержимыми, – продолжал меж тем Эммануэль. – Она состоялась в церкви, в присутствии многочисленной публики. Ввели одержимых. Один из священников обратился к народу с увещанием "вознести сердца к Господу и принять благословение владыки", епископ возвестил, что церковь обязана прийти на помощь к одержимым и изгнать из них бесов. Вслед за тем, обращаясь к Грандье, велел ему прочитать над одержимыми молитвы. То есть Урбану предписывали изгнать им же напущенных бесов.

Грандье принял из рук монаха требник и, поклонившись земно епископу, просил его благословения начать экзорцизмы. Когда епископ дал своё благословение и хор грянул "Veni Creator", Грандье спросил у епископа, кого он должен отчитывать? Епископ указал ему на толпу одержимых дев. Грандье на это заметил, что коль скоро церковь верит в одержимость, то и он должен в неё верить, но он сомневается, можно ли человека сделать одержимым помимо его воли? Тогда со всех сторон поднялись крики о том, что Урбан еретик, потому что отрицает положения неоспоримые, принятые Церковью и одобренные Сорбонной. Грандье возразил, что он не выдаёт своего мнения за окончательное, сомнение не есть ересь, ибо ересь есть упорство в своём мнении, противном церковному учению. Если же он теперь решился высказать это сомнение, то затем, чтоб из уст епископа услышать, что он, совершая экзорцизмы, не совершит ничего противного учению церкви.

По окончании этих переговоров к Урбану подвели одержимую сестру Екатерину, девицу простого звания, совсем необразованную. Избрали её именно потому, что она несомненно не знала не только латинского языка, но и по-французски читать не умела.

Вот тут-то и произошло самое необъяснимое. Понимая, что на него устремлены сотни глаз и его слышат сотни ушей, Грандье начал читать заклинание, но на первых же словах сплутовал. Текст требника: "Praecipio et impero", то есть "повелеваю и приказываю" он произнес, как "Cogor vos praecipere et impere...", то есть "я вынужден повелеть и приказать вам..."

Епископ, разумеется, немедленно его остановил, сказав, что Церковь не должна говорить в таком тоне с демонами. Грандье, впрочем, и без того не мог говорить дальше, потому что все одержимые подняли ужасающий крик самого возмутительного содержания. Одна из них, сестра Клара, бросилась на Грандье с бранью. Он попросил позволения говорить с ней по-гречески, считалось, что одержимые говорят на всех языках. Ему это разрешили, но демон устами игуменьи крикнул ему, что по договору, заключенному с ним, он не имел права задавать вопросы по-гречески. Но сестра Клара перебила настоятельницу и крикнула Урбану по-гречески, что он может говорить на каком угодно языке и ему ответят. Урбана этот окрик смутил чрезвычайно и он замолчал.

Урбан совершил ошибку. Предававший друзей, сам он поверил дьявольским обещаниям.

Суд рассмотрел дело Грандье и признал его изобличённым в колдовстве, сношениях с дьяволом и в ереси. Дело рассматривалось сорок дней, и, по словам одного из историографов, судьи убедились, что дьяволы "не сказали против него ничего, кроме правды". Урбан Грандье был приговорён к сожжению на костре. На месте казни духовник-капуцин протянул ему крест, Грандье отвернулся от него. Его уговаривали исповедаться, он сказал, что недавно исповедовался. Палач, накинув ему на шею верёвку, хотел его задушить, прежде чем его опалит огнём костра, но верёвка перегорела, и Урбан упал в огонь. Как раз в эту минуту заклинатель читал экзорцизмы над одной из одержимых, сестрой Кларой. Демон, сидевший в ней, когда Урбан упал в огонь, вскричал: "Мой бедный владыка Грандье горит!"

Вот это и есть подлинные забавы демонов. Одурачить и уничтожить – что ещё может хотеть дьявол? А глупцам мерещится, что дьявол должен был спасать Грандье. С какой стати?

– Если так, Нергал и Мормо здорово рискуют. – Риммон потянулся к бутылке шамбертена. – Хотя, если откровенно, я вообще не понимаю, что им обоим надо от дьявола. Оба богаты, здоровы, молоды, вы же сами говорили, Хамал, далеко не глупы. Чего им не хватает?

В разговор снова вмешался Эммануэль.

– Ум здесь не причём. Они просто, как и Грандье, развращены сверх меры. И всё.

– Да. Там у них одни размалёванные содомиты да сбесившиеся нимфоманки. – Сирраха передёрнуло.

– А вы кого хотели там встретить, Риммон? Доменика Гусмана? Людовика Святого? Игнатия Лойолу? – изумился Хамал.

– Не задумывался я над этим, Гиллель, – кокетливо сообщил Риммон. – Дела мне никакого нет до вашего дьявола. Гори он синим огнём! У меня, вон – свадьба на носу. Кому вообще нужно это смердящее страшилище?

До Гиллеля не сразу дошло сказанное.

– Вы его видели? – Хамал в изумлении распахнул огромные глаза.

– Ну, да, – спокойно кивнул Риммон. – Мормо же вызывал его. Я удивился, когда вы как-то сказали, что нам-де с вами кажется, что его не существует. Насчёт вас – не знаю, а мне – ничего не кажется. Видел я его. Он худ как скелет, а голова словно обтянута змеиной кожей. Глаза страшные, а главное – эта серная вонь... – он брезгливо сморщил горбатый нос. – Teufelsdreck, как вы выражаетесь. Словно сто яиц протухли.

– Сто яиц, говорите... – пробормотал Невер, перелистывая книгу, которая была озаглавлена "Учёное неверие и невежественное легковерие", – как интересно, господа! Здесь немецкий богослов Годельман из Вюртенберга рассказывает любопытный случай, произошедший в тамошней Академии в тысяча шестьсот семьдесят восьмом году. К одному из выдающихся профессоров пришёл однажды странный субъект и задал ему несколько трудных богословских вопросов. Поднаторевший в диспутах учёный муж немедленно дал ответы, но посетитель предложил вопросы ещё более трудные. Богослов протянул ему книгу, и сказал, что ответы содержатся в ней, и тут заметил, что гость вместо руки взял книгу лапой с когтями. По этому признаку сметливый учёный безошибочно опознал дьявола и показал ему в книге Бытия слова: "Семя жены сотрёт голову змия". Раздражённый дьявол исчез, но при этом разбил чернильницу, залил диссертацию профессора и, заметьте, испортил воздух, оставив после себя гнусный смрад, который не выветривался целую неделю!

Глава 30. Подлость

Я это запишу, что можно улыбаться, улыбаться и быть мерзавцем...

– У. Шекспир, «Гамлет», акт 1, сцена 4

Гиллель нашёл книгу «Traditions of Edinburgh» Роберта Чамберса случайно, когда рылся в картуляриях. Ненароком открыл и, как зачарованный, читал и перечитывал старый английский текст...

"...Долгое время после казни в 1670 году майора Томаса Вейра помнили как одного из самых известных шотландских колдунов. Общественный интерес усиливался предшествовавшей известностью Вейра как выдающегося парламентария, одно время командовавшего Эдинбургской гвардией, и страстного евангелистского лидера. Неожиданно в возрасте 70 лет он добровольно признался, хотя сперва ему никто не поверил, во множестве отвратительных преступлений: прелюбодеянии, кровосмешении, содомии и в колдовстве, худшем изо всех преступлений. Он вовлёк в это дело и свою 60-летнюю сестру, Дженет Вейр.

Единственное заключение, какое современный человек может сделать по поводу Вейра, писал автор, что старик был не в своём уме, это подтверждается некоторыми обстоятельствами. Самое первое, что говорит в пользу такого суждения, это несомненное помешательство его сестры. Но это соображение мало что объясняет, ведь при освидетельствовании его самого признаков безумия обнаружено не было. Возможно, разгадка его душевного состояния кроется в его заявлении, "что, если бы он не ощутил этого ужаса, терзавшего его изнутри, он едва бы поверил в существование Господа".

Его жизнь можно пересказать в двух словах. Он родился в добропорядочной семье в Ленарке, примерно в 1600 году. В 1641, будучи лейтенантом шотландской пуританской армии во время Гражданской войны, был ярым противником роялистов. В 50-годах в звании майора, командовал войсками, защищавшими Эдинбург, был инспектором государственной почты, чем и зарабатывал себе на жизнь. Аккуратно посещал церковные собрания протестантов-евангелистов, никогда не претендуя на функции священника или проповедника. Современник пишет: "Он пользовался таким уважением в строгой секте пресвитерианцев, что, если четверо встречались вместе, можно было быть уверенным в том, что майор Вейр был одним из них. На частных собраниях он молился, вызывая всеобщее восхищение, что заставляло многих из прихожан весьма ценить его общество".

Уже в старости, в 1670 году, Вейр решил обнародовать свою тайную жизнь, которую он так лицемерно и успешно скрывал все эти годы. Сначала никто не верил ему, но, поскольку он настаивал, профос послал врачей, чтобы они обследовали его. Однако все врачи сочли его нормальным и заявили, что его "дурное расположение духа возникло вследствие уязвления его совести". Теперь профос был вынужден арестовать его на основании его же собственных показаний. Майора доставили в суд 9 апреля 1670 году и обвинили по четырём пунктам: 1. Преднамеренное изнасилование собственной сестры Джейн, когда той было десять лет, и длительное кровосмесительное сожительство с ней, до её пятидесяти, когда он уже "не хотел её из-за возраста". 2. Кровосмесительная связь с падчерицей, Маргарет Бурдон, дочерью его умершей жены. 3.Сожительство с Бесси Уимс, "служанкой, которую он держал в своём доме двадцать лет, и всё это время возлежал с ней так бесцеремонно, будто она была его женой". И, наконец, скотоложство с кобылами и коровами "и особенно осквернение себя связью с кобылой, на которой он ездил по Западному округу около Новых Мельниц...".

Колдовство формально не выдвигалось в качестве обвинения, но упоминалось в показаниях. Сестра майора была обвинена вместе с ним в кровосмешении и колдовстве, "но особенно за беседы с ведьмами, некромантами и дьяволами". Сумасшедшая Джейн сыпала историями о домашних духах, которые, помогая ей, выпрядали "необычайное количество пряжи быстрей, чем это могли бы сделать три или четыре женщины". Много лет назад, будучи учительницей в Далкейте, она продала свою душу дьяволу. В 1648 году они с братом "ездили из Эдинбурга в Муссельбург и обратно, в карете, запряжённой шестёркой лошадей, которые казались огненными". Джейн представила в качестве улики трость майора, сделанную из терновника и украшенную резными головами. После этой подсказки окружающие вспомнили, что Вейр всегда держался за свою палку во время молитвы, как будто хотел получить вдохновение от дьявола.

Главным показанием против Вейра было его собственное признание и показания свидетелей о том, что он делал подобные признания в их присутствии. Однако, его золовка Маргарет показала, что, когда ей было 27 лет, "она видела майора, своего шурина и его сестру Джейн, лежащих вместе в амбаре в Бикет-Шоу, и ещё видела их вместе нагими в постели, и что она, находясь этажом выше, слышала, как кровать тряслась, и слышала неприличный разговор между ними". Майор признался в скотоложстве с кобылой и сказал, что одна женщина видела его в это время и подала жалобу, но никто не поверил ей, и она была "проведена по городу Ленарку и высечена общественным палачом за клевету на такого замечательного человека".

Большинство судей признали майора виновным. Джейн Вейр была признана виновной единогласно.

Майор был удушен и сожжён недалеко от Эдинбурга 11 апреля 1670 года, а его сестра Джейн – на следующий день на Зелёном рынке в Эдинбурге. На лестнице она обратилась к собравшимся: "Я вижу большую толпу людей, пришедших сюда сегодня поглядеть на смерть бедного старого, несчастного существа, но считаю, что немногие среди вас скорбят и плачут о поруганном Писании".

Это событие было запечатлено во множестве памфлетов и личных дневников, и продолжало обсуждаться, по крайней мере, все последующее столетие. Дом Вейров в Эдинбурге не был заселён и стал источником для многих рассказов о духах и таинственных происшествиях. Видели, как экипажи призраков подъезжали к его дверям, чтобы унести майора и его сестру в ад. После того, как дом оставался незанятым более столетия, одна совсем бедная пара соблазнилась низкой рентой и, к удивлению всего города, въехала туда, но на следующее утро они сбежали, утверждая, что, когда они лежали в постели, к ним подошёл телёнок и поглядел на них. "Замечали, что его дом, покинутый всеми людьми, иногда в полночь наполнялся светом и странными звуками танцев, воем и шумом прялки. Некоторые даже иногда видели, как майор около полуночи выходил из дверей, садился на лошадь без головы и скакал галопом в вихре пламени".

Дом Вейров оставался пустым ещё пятьдесят лет. Незадолго перед его сносом, не позднее 1830 года, сэр Вальтер Скотт настаивал, что нужно сохранить этот старый дом как пример народного воображения: "Каким же смельчаком был тот, кто осмелился приблизиться к мрачным руинам, рискуя увидеть, как майор бродит по старым комнатам или услышать жужжание некромантического колеса, которое создало его сестре славу великой прядильщицы...".

Гиллель долго сидел, словно оглушённый, обдумывая прочитанное. Если это было правдой, если такой человек мог прожить 70 лет, значит ... нет, не пуритане лицемерны. Из частных посылок не следует делать общих заключений. Но если такой человек мог, постоянно лицемеря, прожить 70 лет, то дьявол, безусловно, существует, господа!

Но если он, будучи исчадьем ада, он мог почувствовать "дурное расположение духа вследствие уязвления совести" после 70 лет беспутств, то значит... значит ... значит, Бог тоже существует несомненно.

* * *

Заседания Общества изучения древностей, исправно посещавшиеся Хамалом, проходили в небольшой аудитории в Южной галерее. Впрочем, несмотря на незначительные размеры, она никогда не заполнялась до отказа, – здесь редко собиралось больше двадцати слушателей.

На первое февральское заседание Хамал пришёл вместе с Ригелем, но, войдя в аудиторию, они обнаружили среди студентов Невера и Риммона. Нергала же, и в самом деле, не было.

– Основной принцип богословия, без которого немыслимо богопостижение, есть готовность исследователя мыслить о Боге достойно. – Рафаэль Вальяно, стоя на кафедре в своей старой потрёпанной мантии, походил на апостола Иоанна кисти Якоба Иорданса. Свет из узких высоких окон струился прямо на лицо профессора, и Риммон впервые отметил про себя, как он необычайно, иконописно красив. Отметил Сиррах и ещё одну странность – в тёмной аудитории с появлением Вальяно стало светлее, хоть день клонился к вечеру.

– Критерии достоинства мышления подразделяются на отрицающие – апофатические, и утверждающие – катафатические. Первые основаны на категорическом недопущении в любом суждении о Боге пошлости, низости и кощунства. Суждение, наделённое этими предикатами, – не может быть истинным. Позитивные же критерии базируются на принципе соответствия богословских воззрений принципам Божественности, то есть Благу, Истине и Красоте. Несоответствие им в самой ничтожной степени также лишает суждение о Господе достоверности. – Вальяно говорил размеренно, слегка чеканя слова. – При этом важно помнить, что человек в его несовершенном, падшем состоянии, не всегда может верно обозначить – что есть подлинные Благо, Истина и Красота. Только тот, кто наделён Высшим умом и Истинным сердцем, способен не заблуждаться на божественных стезях. Критерий понимания – слова Писания. Человек, соотнося свои суждения о Боге с определениями Писания, легко может выявить степень своей духовной помрачённости, если обнаружит, что между ними нет полного тождества.

Хамал, закусив губу, внимательно слушал. Риммон почёсывал кончик носа концом гусиного пера, де Невер и Ригель кивали.

– Многие – продолжал Вальяно, – пытаются, изнемогая, постичь Божественную сущность, не оценив предварительно степень собственной духовной чистоты. Результатом подобного недомыслия всегда будет непонимание Истины. Проще говоря, любой пошляк, негодяй и святотатец может умничать о Высшем, как ему угодно. Не может он только одного – добиться соответствия своих суждений Истине.

Правда, следует отметить, – профессор на мгновение опустил глаза, – что и сама Истина, достойно мыслимая как одушевлённая и мыслящая Личность, не допускает к познанию Себя пошляков, подлецов и святотатцев. Совершенная хотя бы однажды и нераскаянная подлость закрывает человеку все пути Богопознания.

Вальяно продолжал говорить, прохаживаясь вдоль рядов. На лице Невера проступило странное выражение затаённого и изумлённого ликования, Риммон был задумчив, Эммануэль с любовью смотрел на Вальяно. На помертвевшем лице Хамала обозначились очертания черепа.

Считал ли он себя подлецом? Настоящим, законченным? Его первая связь... Почему это вдруг вспомнилось? Глупая девчонка из провинциального кафе. Она стала обременять, только и всего. Он говорил те же обязательные слова, что и все, но считать себя связанным ими? Скажи девице, что ты любишь её, и она примет за правду и всю твою остальную ложь. Он продал эту глупую официанточку перекупщику в блудный дом, и не вспоминал о ней уже годы. Что она сказала ему тогда, на прощание? Что он... бессердечен?

После этой первой связи Гиллель неизменно предпочитал продажных женщин. И остался ли хоть один лупанар в столице, оргиях садизма которого он бы не поучаствовал? Были ли шабаши пьяных распутников, охваченных эротическим безумием, чуждые ему? В подпольных обществах изуверов, истощённых развратом, где единственным возбуждающим средством оставался кнут, его знали как завсегдатая, и его извращённые прихоти сделали ему имя в кругах самых явных вырожденцев и сластолюбцев. "Кто развратил вас, Гилберт?" И он ещё дерзал удивляться, что его никогда не любили?

Ему вдруг вспомнился разговор с Невером после смерти Виллигута. А как бордельные девочки оценивали его собственную душу? Хамал закусил губу. Они считали, что у тебя нет души, ясно осознал он. Ни души, ни сердца. "Кто развратил вас, Гилберт?" Да, он опоганил свою душу, и сегодня наваленная в неё грязь срослась с ней и стала её раковой опухолью. Душа разлагалась в нём. Но если похоти свои он мог бы оправдать слабостью плоти, то чем оправдать всё остальное?

Тогда, у Моозеса... Женщина, пришедшая к нему, не понимала ничего. Насколько он обсчитал её, тысяч на сто? Но ведь она была довольна суммой, которую он предложил, она и не рассчитывала на большее! Потом он узнал, что она – вдова с тремя малолетними детьми и продавала, чтобы выжить, последнее. А скольких ещё он обсчитал столь же бездушно и ... бессердечно? Но разве запрещено блюсти свои интересы? Не запрещено. Запрещено, оказывается, после этого всего-навсего... исследовать божественные предикаты. А зачем подлецу божественные предикаты? Жил же он без них двадцать три года!

И дальше проживёт, подлец.

Нет, нет! Он не подлец! Он никогда не унижался до сплетен и низких интриг, и чёрных, свинцовых мерзостей не творил!

Не творил? Если был уверен в безнаказанности, то творил, а если держал себя в рамках приличий, то лишь потому, что был слишком высокомерен и горделив, слишком упоён своим умом, своим удивительным даром и презрением к другим...

"И труслив к тому же..." – издевательски пропищало у него над ухом. Он испуганно вздрогнул и обернулся.

Сзади была стена.

Да. Не подлец. Верно. На великие подлости он и вправду был ... не способен? Ха, не решался. Не позволяла совесть? Смешно. Трусость. Для крупной, борджиевской подлости нужны, помимо попрания нравственности, смелость да размах. А с этим у него слабовато. Его уровень – мелкие пакости да трусливые мерзости. Предать женщину. Наблудить, обсчитать, обжулить. Сколько раз он, пытаясь утвердить себя, унижал других? А что терпели его слуги? Садист. Корыстный эгоист. Лжец. Трус.

Да разве только это? Он бездумно и насмешливо отрёкся от Бога своих отцов и лукаво дал слово быть верным другому Богу. И опять ложь. На самом деле, он не верил ни в Яхве, ни в Христа. Его настоящими богами были престиж, власть и деньги. Вот в них он тогда, и вправду, верил... Уж лучше Борджа.

Назад к карточке книги "Печать дьявола (СИ)"