Текст книги "Большой вальс"
Автор книги: Ольга Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)
Увидев эту пару, Алиса едва перевела дух и сжала руку Остина: "Это, это невероятно!" – Иллюзия полная – Филипп и юная Алиса...
– Только они обязательно будут счастливы. Уж очень шустрый у меня внук оказался! – Остин ободряюще поцеловал руку жены и, оставив её, вышел к микрофону.
– Уважаемые гости, дамы и господа! Мне следовало бы произнести большую речь о связи исторических судеб с личными, о том, что сегодня в обновленном мире у добра больше власти, чем было вчера... Но это потом интересующихся этими аспектами проблемы приглашаю после банкета на пресс-конференцию. Сейчас о другом. О личном. Перед вами моя дочь Антония и моя внучка Виктория. Обеих вы хорошо знаете. А рядом с ними Жан-Поль Дюваль – сын моего друга Даниэля Дюваля, и представитель древнего рода далекой страны, который сейчас сам вам представится. – Остин, не зная, в каком статусе явился сюда Максим, передал ему микрофон.
– Бейлим Дали Шах – второй сын эмира Хосейна (и, наклонившись к Антонии, шепнул: "Зухрия родила крепенького парня, хотя и на три недели раньше. Думаю, отец нарочно спутал сроки. Я свободен и я – твой!").
– Сегодня они вступают в брак, сделав этот день самым счастливым в нашей жизни. И ещё одного человека я хочу вспомнить сейчас – Йохима Динстлера, присутствующего в наших благодарных сердцах. Вот этот мальчик его внук Готтлиб, одновременно и мой внук...
– А также – мой любимый маленький сын, – вставила Антония, присев к наряженному в парадный костюм ребенку.
Пышная кружевная юбка встала колоколом, – она прижала сына к своей груди, потопив в белоснежных волнах фаты. Мальчик, испуганный обилием людей, прижался к её груди: "Мамочка!" Даже в этом платье он узнал ее! Антония бросила благодарный взгляд на Тори.
– Вот это отлично! У меня уже есть наследник – здорово я управился и обскакал папочку! – тихо сказал Максим и подхватил мальчика на руки. Держись крепче за шею, джигит, сейчас мы с тобой будем жениться.
Гости недоуменно шумели, в который раз перекрывая ступающий оркестр и задавая друг другу бесконечные вопросы.
– Вы недоумеваете, вы хотите спросить меня, как это бывает, чтобы перепутать все на свете, все, что должно следовать по закону и порядку, в соответствии с нашими привычными понятиями? Я отвечу... – Остин сделал паузу, переводя дух. – Так бывает очень часто, стоит только присмотреться повнимательнее и смириться с тем, что любовь – безгранична и всемогуща. Нельзя меньше любить жену, оттого что у вас появился ребенок, нельзя меньше любить мать, если вы женились, нельзя не любить чужих, если есть свои. Потому что нет и не может быть на этой земле своих и чужих... И далеко не все подлежит объяснению. Ученые и богословы, присутствующие здесь, меня поддержат. Надо оставить место Вере и Тайне. А сейчас, прошу вас, маэстро, как раз по этом поводу – наш Вальс!
...Поздно вечером, едва дотерпев до означенного срока, журналисты собрались на пресс-конференцию. Уж кому-кому, а им призыв к сохранению Веры и Тайны показался настолько невразумительным, что ни прогулках на яхтах, ни изыски праздничного стола не способны были возбудить аппетит, а красота двух юных пар – усладить взоры.
– Я счастлив и устал. Поручаю моему другу Даниэлю Дювалю, а на сегодня пресс-секретарю, ответить на ваши вопросы. Если он что-нибудь упустит, я обязательно поправлю, – объявил Остин, заняв место рядом с Алисой. Алиса под столом незаметно сжала руку мужа.
В эту ночь представители "гласа общественности" узнали многое – про мастерство Динстлера и то, как была спасена Алиса, про Зуева, Остапа Гульбу и Алексея Козловского. Про невероятное переплетение земных судеб. Но почти все почувствовали глухую стену, которую невозможно было пробить каверзными вопросами. За оградой молчания, хранимого Остином и Дани, остался Пигмалион с его запредельными экспериментами и связанная с ним история Тони, Максима, Виктории.
– Это чудо, что мои девочки так удивительно похожи друг на друга. Но разве не похожи они на юную Алису, а мой сын Алексей – на меня? А если изволите заметить, – Бейлим Дали Шаха можно было бы счесть родным братом некоего Азхара Бонисандра, погибшего тридцать лет назад.
По рядам пошли фотографии, вызвавшие жадный интерес. Но и они до конца ничего не прояснили, а лишь возбудили дополнительное любопытство. Однако никто из присутствовавших журналистов не мог бы пожаловаться, что не набрал сенсационной информации за эти часы больше, чем за всю предыдущую карьеру.
– Мне бы не хотелось сразу оказаться банкротом, потеряв весь капитал загадочности, а вас оставить без надежды на новые сенсации. Припрячем, Дани, кое-что для будущего, которое, отнюдь не утратит интереса к чудесному, – сказал Остин, закрывая встречу. – Возможно, вам многое удастся разгадать самим – ведь все мои тайны перед вами! – Распахнув двери в сад, Остин кивнул на танцующие пары. – Присмотритесь повнимательней, разве они не подстегивают вашу фантазию, господа художники?
Большой танцевальный круг образовался на месте "банкетного зала". Столики с напитками и десятом перенесены на лужайки, в ветвях огромных деревьев зажглись гирлянды цветных фонариков, а в центре, на возвышении, расположился оркестр с высоким, развернутым лицом к публике дирижером. Он дирижирует спиной к оркестру, он изображает Штрауса – изящный человек с тонкими усиками и длинными черными кудрями! Вот он взмахом палочки устанавливает тишину и по ней, как по белому листу, осторожно и трепетно начинает выписывать знакомую мелодию.
– Вы так и не объяснили нам, Остин, что для вас значит этот вальс? шепнул Брауну, взяв его под руку, граф Лукка Бенцони.
– Все. Все самое лучшее, что сбылось или могло сбыться. Что случается в жизни, или что можно придумать самим. Смотрите! Разе это не сказка?!
В освещенное прожекторами пространство выплыли две пары – почти бестелесные, почти невесомые и прекрасные, как видения. Они кружили все быстрее, уносясь в волнах музыки, в метели розовых лепестков, в белой пене свадебных кружев и безоглядном счастье, которому, казалось, не будет конца.
...Разве не эта картина мерещилась тебе в последнюю ночь, инвалидка Анатольевна, синеглазая Вика: залитый светом танцевальный круг в ночном парке и плывущие в объятиях любимых белее феи? Смотри, это все уже случилось! Не с тобой, не с сыном твоим, но случилось же! С той, что получила в наследство твое имя, а, может быть, и неизрасходованную, причитающуюся тебе, долю счастья. И твоего, Ехи – Пигмалион, да и всех те, кто сумел затеять и осуществить непростой спектакль в честь побеждающей Радости, Любви и Красоты...
– Мы победили, Лизанька. Мы все, кто верит в закон сохранения Добра и Счастья. – Остин позволил Алисе вести себя с праздника и уложить в постель. Из сада доносилась музыка, смех, оживленные голоса, треск бенгальских огней, перезвон бокалов.
– Вот видишь, милый, а ты собирался умирать! – Алиса пошире открыла балконную дверь и отмерила в стаканчик сердечные капли.
– Выходит, теперь уже можно?
– Э-э, нет! Смотри, что я тебе покажу... – Алиса подняла рукав голубого праздничного платья, показывая исколотую вену.
– Это ещё что? – недоуменно приподнялся Остин.
– Это значит – ещё не конец!
Праздник на Острове оставил за бортом двух человек, причастных к событиям. Один из них двигался к каннскому причалу на быстроходном катере в сопровождении молчаливого эскорта. Два угрюмых человека арабской наружности транспортировали на берег немного пасмурного, празднично одетого европейца. В петлице смокинга серебрилась крошечная розетка – белый металл, выгнутый в виде цветка или антенны.
Картье извлекли чуть ли не из-под венца и унесли к морю молчаливые силачи. Вначале он пытался сопротивляться, но сообразив, что топить его бандиты не собираются и даже проявляют щепетильность в сохранении парадного костюма, успокоился. А по мере того, как удалялся от праздненства уносивший его катер, молодой человек погружался в сосредоточенную задумчивость. Над уносившемся к горизонту Островом поднялось праздничное свечение. Но совсем о другом говорило оно воображению Картье: знак, знак оттуда. "Если бы я остался там, то над морем повисла бы радуга". – Он с облегчением вздохнул, друг прозрев, как неудачно складывался его путь к венцу. "Знаки" так и сыпались, а он пренебрегал ими, согласившись на вариант свадьбы, угодный Антонии, смирившись с её холодностью и небрежным сообщением о сыне...
– Благодарю, что не оставила меня, мама, удержав силой от роковой ошибки, – прошептал Феликс и по-дружески распрощался н причале с конвоирами, которых уже начал принимать за посланцев другой цивилизации. парни поняли его любезность по-своему – "Ничего не надо. Денег не надо. Прогулка оплачена", – коротко сообщил один из них, пряча за спину руки.
А на другом континенте встречал рассвет посеревший от бессонницы Кассио. Собственно, он и не ведал, что солнце уже поднялось, засидевшись в своем "бункере". Под дулом незримого орудия столпились в белом круге мишени пластилиновые фигурки тех, кто сейчас танцевал на Острове мерцающих огнях праздничного фейерверка. Обреченные торжествовали, поминая его имя с развязной насмешкой. Кассио со стоном откинулся в кресле.
– Ну, как дела у всесильного Карабаса-Барабаса? Я вижу, представление не ладится, артисты явно бунтуют. – Тот единственный, кто имел право появляться здесь, вырос у стола, изучая комбинацию Кассио. – Или ты изменил финал, решив вызвать на поклон счастливые пары влюбленных?
– Ах, пустяшная забава, способствующая пищеварению. – Кассио развернулся к гостю, заслоняя собой "игровое поле". – Что у тебя?
Альконе пристально посмотрел в насмешливые глаза собеседника и, осененный догадкой, резко отодвинулся, открывая проигранную партию.
– Здесь что-то не ладится, верно? Неудачное расположение звезд, магнитные бури... а, может быть... – он взял фигурку с вырезанным на груди крестом и задумчиво повертел её. – Может быть, эту комбинацию хранят неведомые силы?
– Хранят. Тебе пора смириться с этим.
– Давно играешь против меня?
– Как только понял, что ты солгал мне, убедив, что любовь мертва.
Кассио брезгливо поморщился:
– Перестань, тебе давно не шестнадцать. Та нежнейшая возлюбленная, пленившая твое щенячье сердце, оказалась обычной шлюшкой. Знаешь, что она сделала, получив от меня откуп? Продемонстрировала отцу все, чему научила в постели сына. Не слишком высокий класс.
– Ты действительно убежден, что нельзя любить развратных, слабых, глупых, толстых, припадочных или любых других живых людей? Ты и вправду настолько безумен? – Ингмар схватил Кассио за ворот пиджака, с презрением вглядываясь в рыбьи глаза. – Жалкий, больной старик... Ты обманывал ребенка, ты исковеркал жизнь юноше, ты сделал меня мрачным изгоем, изобретающим пути отступления... Ты – "властелин мира", которого боготворило "щенячье сердце" подростка, стал злым гением Мага.
Кассио тяжело рухнул в свое кресло, откатившиеся в угол комнаты.
– Мы не виделись десять лет. И я не рассчитывал на визит... Ты оказал мне честь, Ингмар, став противником в этой игре. – Альконе окинул сына оценивающим взглядом. – Высок , силен, желтые глаза. Весь в Анну. А хватка моя – мертвая. Сегодня ты обошел меня, мальчик. Это единственный проигрыш, который доставил мне удовольствие.
– Лжешь! Мы давно стреляем из разных окопов и ты не слишком боялся попасть в меня. Помнишь копию подвесок Мазарини, которую ты ухитрился мне подсунуть? Ты ведь смеялся, да? Тебе было любопытно, как я сумею выпутаться из этой истории. А где же теперь оригинал? Ага, догадываюсь, – здесь! Ингмар хлопнул себя по груди.
– Теперь ясно, почему не сработала сигнализация. – Кассио сник, осознав ошибку. – Ведь я позволил тебе стать моим компаньоном. Ты единственный знал шифр центрального компьютера и мог пользоваться моими позывными.
– К счастью, мне было известно и то, что любое мое соприкосновение с твоим "банком данных" фиксируется. Мне оставалось лишь исправить допущенную отцом ошибку – устранить незримый контроль и воспользоваться предоставленной властью.
– Чтобы устраивать свои любовные делишки. Я помешал. И глазом не моргнул, когда моими руками ты обеспечил своей крошке триумф в Америке.
– Только потому, что Кассио н терпелось посадить в лужу О'Ралли. Почему бы не сделать это чужими руками? Считай – мы квиты. Но когда ты затеял игру против Виктории там, в Венеции, разве я не предупредил "руки прочь!"? Представление во Дворце Роз было знаком опасности: "Вы никогда больше не увидите Антонию Браун", – сказал я тебе. Ты понял, понял, но не послушал меня.
– К чему мне девчонка? Я охотился за другой птичкой.
– Ты строил травлю Динстлера и был отомщен, – твердо сказал Ингмар.
– Ну что тебе-то до слабонервного докторишки?
– Он создал Мечту. Нет – Победу. Он служил прекрасному и не продавался. Совсем как я... – Ингмар горько усмехнулся и взял с поля сине-зеленую искореженную фигуру. – Насколько я понимаю, это – бедняга Шнайдер? Незадачливый игрок, умеющий любить. И ещё – быть преданным. Да он гигант, Кассио! – Шон размял пластилин, изобразив воинственного Дон-Кихота.
– Значит, это ты стирал данные о Шнайдере... Не понимаю – к чему такие затейливые комбинации? Почему не сказал мне прямо, возможно, мы бы столковались...
Ингмар улыбнулся и выстроил на столе новую композицию.
– Смотри, – это моя завершенная партия. Красиво? И ведь я играл по твоим правилам, как достойный противник. Не составляло труда разрушить твои усилия одним щелчком, но я не пожалел усилий, чтобы развернуть армию Кассио против него самого. Я нашел Шнайдера и сделал так, чтобы он спас Антонию, вернув себе силы и веру в жизнь.
– Ты рассказал ему о подмене девушек и, естественно, преданный слуга ринулся защитить свою госпожу.
– Нет. Это было бы совсем просто. Я заставил его пожертвовать собой ради Виктории. Понимаешь? Глупышка-Артур не раздумывая помчался в Вирджинию, чтобы спасти русскую, про которую он узнал правду. Он просто защищал справедливость и в награду вернул себе любовь Антонии, пред которой сильно провинился, убрав Динстлера. Я лишь немного помог ему – обезвредил второго убийцу и убрал с места происшествия бумаги, порочащие А. Б.
– А что же произошло в Москве? Как ты догадался направить туда принца?
– Я не указывал дорогу принцу, но я догадался, что это непременно сделает другой человек. Потому что я знал, кто настоящая мать Антонии.
– Что? Кажется, ты научился фантазировать? – Альконе напрягся, уже подозревая, что сейчас услышит от сына самое страшное – перечень допущенных ошибок.
– Ошибки, ошибки, стареешь, Кассио. Но не мудреешь. Никак не хочешь признать, что миром правят другие силы – преданность, бескорыстие, жертвенность, любовь. Да, да – любовь. Она-то и спасла от твоих злых чар моих актеров. Завтра об этом будет сообщено во всех газетах! Виктория родная внучка Остапа Гульбы, ставшего после войны Остином Брауном. Антония – дочь Ванды и Йохима Динстлера, выросшая как родной любимый ребенок в семье Браунов. Да тебе не понять, что все они, втянутые в этот сложный сюжет, любили и оберегали друг друга.
Кассио молчал, осмысливая информацию. Одно он понял точно – в лице сына Альконе получил опасного противника, способного разрушить его империю. И тогда Кассио изобразил улыбку примирения.
– У меня вырос достойный сын, о котором я мог только мечтать. Поздравляю, искренне рад за тебя... Спасибо, Ингмар, ты преподал мне достойный урок... А теперь, может быть, сыграем вместе? Подумай, в мире столько забавных сюжетов, только и ждущих своего автора, – он обвел рукой стеллажи с фигурками, разделенные на секции по странам и регионам. – Здесь деньги, могущество, власть. Я предлагаю тебе честное партнерство "полька-галоп в четыре руки"!
– Никогда! – Широким взмахом кисти, подобным тому, которым когда-то выпускал из рукава голубей, Ингмар смахнул со стола пластилиновые фигурки. – Ты разве не понял, что мы работаем на разных хозяев? За твоей спиной сатана, не верящий в счастливый конец.
– Конец чего – бытия? – Альконе усмехнулся. – Жизнь изначально трагична, с первого же её мгновения известен конец! Или ты называешь счастьем смерть? Ну, тогда мы практически столковались, вопрос лишь в терминологии... Помнится, ты только пискнул в руках акушерки, а я уже воображал похороны. Торжественные, пышные, с горами венков! "Этому пачкуну предстоит лежать в фамильном склепе Кассио!" – думал я, глядя на колыбельку. Законный сын, единственный наследник дела и состояния – Андриус Кассио!
– Ошибка, опять ошибка! Небытие – тайна, равно прекрасная и ужасная пустота. Но то, что заключено в его кольце, то, что между "до" и "после" между явлением и уходом – неизбежно должно наполняться светом! Светом любви, если угодно.
Взяв с полки кусок пластилина, Ингмар разминал его длинными, ловкими пальцами.
– Я осенил их праздник цветочными лепестками, которые оказались сильнее твоих пуль... Ошибка, непобедимый Альконе. Сколько же ты сделал промахов, "безупречный стрелок", и в скольких позволил себе признаться?
– Я нагрузил на себя ровно столько, чтобы не потопить в покаянных слезах мое самолюбие, – жестко ответил Кассио, презирающий себя за мимолетную вспышку отеческой сентиментальности.
– А как отнесется твое непотопляемое самолюбие к этом пустяку? Ингмар вытащил какую-то бумагу, положил её в цент опустевшего стола и придавил вылепленной статуэткой. Потом летучим движением фокусника выхватил из воздуха нечто, добавил к своему посланию и не оглядываясь, покинул бункер.
Альконе присмотрелся: в красном шестиграннике победы, на листе с подписью Ингмара стояла длинная девичья фигурка с белой розой на груди. Несколько раз пробежали выпученные глаза Альконе заверенную нотариусом копию завещания сына. Его губы, судорожно ловя воздух, посинели, трясущаяся рука пыталась нащупать кнопку звонка. Но не успела. Еще несколько минут продолжалась агония и вскоре затихла. Обмякшее тело осело на пол. Кассио лежал среди своих игрушек, а в дюйме от его щеки упрямо стояла кряжистая смолянисто-черная фигурка.
Камердинер, обеспокоенный опозданием хозяина к столу, уже десятый раз поглядывал на массивные часы резного дуба и на растворяющуюся в бокале шипучую таблетку. Это тонизирующее средство, регулярно доставляемое с Гималаев, господин Кассио необходимо было принимать непосредственно перед едой и ни минутой позже.
Эпилог
В мае Алисе исполнилось шестьдесят, а Остин отметил пятидесятилетие Победы той большой войны, на полях которой навсегда остался гарный хлопчик лейтенант Остап Гульба. Он вспоминал своих сталинградцев – отца, брата, Марика-очкарика, майора Сергачева, которого возил под обстрелом на союзническом "виллисе", и всех тех, кого помнил живыми – имена, голоса, лица, да и просто – чью-то руку, передавшую кружку с водой, поделившуюся махоркой. Вспоминал и потихоньку плакал у телеэкрана, на котором гремел маршами проходящий в Москве праздник.
Эти дни они провели с Алисой скромно, не собирая "большой съезд", традиционно приуроченный к шестнадцатому июня. Собраться всей большой семьей теперь было нелегко – разлетелись по разным странам дети и внуки, отяжелели друзья. Но вот уже тридцать семь лет с того самого дня, как случай занес на Остров Йохима Динстлера и Дани Дюваля, 16 июня стало днем "Большого съезда", самым большим общим праздником, подводящим итоги и намечающим перспективу. Как и положено "этапному мероприятию".
Алиса заботливо готовила комнаты для гостей, состоящих, в основном, из членов заметно разросшегося семейства. Виктории с Жан-Полем теперь нужна отдельная детская. Дочке исполнилось три, сын Алекс – совсем малышка, только-только начал сидеть. Они-то заезжают на остров чаще других – от "Каштанов" всего несколько часов езды, так что и Брауны порой не вытерпят и нанесут внеочередной визит просто так – "по пути".
Последний раз они были в "Каштанах" в конце мая, когда четырехмесячный Алекс заболел крапивницей. Ничего серьезного, конечно, не было, да и не могло быть при таком отце. Лауреат множества премий, мировая знаменитость, профессор нескольких университетов, почетный председатель научных обществ – а ведь ещё нет и тридцати. На лабораторию Дюваля с надеждой смотрит весь мир – ещё совсем немного, и выделенный здесь ген "молодости" станет достоянием человечества, давая возможность каждому легко преодолеть столетний барьер.
Но молодой профессор застенчив и строг, не позволяя себе хвастаться успехами даже в присутствии любящей тещи. Еще бы – он уже наобещал чудес, заранее предопределив имя будущей дочери. Курс инъекций, сделанный Виктории в период беременности по специально разработанной методе, должен был обеспечить девочке черты наследственного сходства с "генным донором". Когда Виктория родила Алису, члены семьи с любопытством заглядывали в пеленки, где сучило ножками крошечное существо, багровеющее от надсадного ора, и в недоумении переглянулись: никто не мог допустить, что новорожденная Алиса-старшая могла выглядеть так обыковенно.
Шли месяцы, малышка росла, не ведая о захватывающих генных баталиях, разыгрывавшихся в ядре воспроизведшей её клетки и горячем интересе семейной и научной общественности к каждой черточке её крошечного тела. Жан-Поль вел специальный дневник, фиксируя изо дня в день перемены в блике Алисы, подкрепленные фотографиями. А потом развивал пространные научные дискуссии с привлечением экспертов своей лаборатории. Они спорили, а дочка росла.
И посмотрите – вот она, Алиса! Распахнув ручки, малышка бросилась навстречу приехавшей бабушке: толстые ножки в "перевязочках", забавно косолапя, торопятся по зеленому ковру, усыпанному маргаритками, карие глаза щурятся от смеха, а на круглых щечках чуть заметны пометки "дювалевских" родинок. Бабушка прижимает к груди маленькое тельце, с удовлетворением отмечая густые светлые завитушки на плечах и рисунок пухлых губ, уже обещающий точно повторить материнский, тот, что по алисиному образцу "вылепил" Йохим.
– Но ведь получилось же, получилось? – как всегда Жан-Поль вопросительно всматривался в лаза Браунов, ожидая услышать то, что казалось ему несомненным: девочка унаследовала подавляющее большинство черт "бабушки", именно те, что никак не могла бы передать ей собственная мать.
– В понимаете, – теперь эти волосы, эти губы, этот лоб – уже наша фамильное достояние, запечатлевшееся на века в банке данных каждой её клетки! Ничего, что родинки и цвет глаз мои. Эти признаки могут пропасть в следующих поколениях! – горячился Дюваль, которому уж очень хотелось довершить то, что не удалось Пигмалиону, – сделать нетленным столь дорогой всем облик.
– Почему вы все же не допускаете, что наше с Сильвией "фамильное достояние" – я имею в виду носы и лбы, – присовокупившись к вашему (Даниэль поклонился в сторону Браунов) не может дать некий неожиданный великолепный эффект? Ведь неожиданность, если и не всегда лучше запрограммированности, то, во всяком случае, – интереснее.
– Достаточно с вас, Дювали, Алекса. Насколько помню, маленький Ален Дело выглядел точно так же, а значит внук – весь в деда, – шутливо запротестовал Остин. – Он ведь мог унаследовать что-то и от русского деда, имя которого носит.
– Конечно, уже унаследовал. – Виктория взяла сына на руки и сняла панамку. – У Лешеньки совершенно черные и уже густые кудри! К тому же прекрасный русский язык! А ну-ка, покричи на них на всех, сынок!.. И вообще, довольно разбирательств. На территории лаборатории генетических исследований только и разговору, что о наследовании доминантных признаков, прямо как на научном симпозиуме. Кроме того... чтобы подтвердить все гипотезы мужа, мне придется рожать каждый год.
...Алиса всегда улыбалась, думая о детях. Она давно уже перестала блуждать в лабиринтах кровного и духовного родства, считая их всех – и Дювалей и Дали Шахов – своими детьми. Да разве можно сказать, кого любишь больше – эту золотистую девчушку Виктории или девятилетнего Готтла, серьезного, застенчивого, каждым жестом и интонацией напоминающим об Йохиме?
Во всяком случае, в доме Дали Шахов вопросам генетики не уделяли должного внимания. Значительно чаще здесь разгорались дискуссии по международному праву и проблемам мирового сообщества. Максиму – так дома звала мужа Антония, удалось экстерном защитить диссертацию на степень магистра и он не стеснялся занимать домашних своими проблемами.
Зачастую Антония с Амиром, ставшим уже членом семьи, проводили вечера у политической карты мира, обсуждая перспективы заключавшихся и рушившихся союзов.
Никто не знал, что брачный ультиматум, предъявленный принцем 31 августа накануне двойной свадьбы, был удовлетворен Хосейном во многом благодаря Амиру. Ему было не легко, взывая к мудрости Аллаха и человечности своего господина, убедить его, что Антония Браун в качестве дочери Ванды Динстлер не только мезальянс для принца, с которым можно, скрепя сердце, смириться, но и некий знак свыше, путь к искуплению грехов, открытый эмиру Высшим доброжелателем. И, конечно же, – символический подарок к рождению долгожданного сына. Осчастливленный уступчивостью отца, Бейлим торжественно подписал акт отречения от наследования престола в пользу младшего брата, сына Зухреи, и срочно умчался на остров, чтобы прямо на подступах к месту совершения брачной церемонии вырвать у Картье свою Антонию.
Большую часть года семья жила в парижском доме Грави-Меньшовых. Однако уже в начале мая Антония с детьми перебиралась на флорентийскую виллу под покровительство Доры, души не чаявшей в крошечном Максимилиане. Когда Максу-младшему исполнился год, семья в полном составе нанесла визит эмиру. Теперь Антония с детьми и мужем жила в "английском" особняке на правах хозяйки, не переставая побаиваться тестя.
Подержав на руках годовалого внука, бывшего всего лишь на год младше сына Зухреи, Хосейн понял, что все его затеи с усыновлением Бейлима не так уж и тщетны: этот плотненький смуглый силач – хороший росток на семейном древе. И даже предложил Бейлиму оставить сына на родине, под присмотром Зухреи – пусть племянник и дядя растут вместе. Но не тут-то было двадцатидвухлетний Бейлим проявил основательность зрелого отца семейства, пекущегося о своем потомстве: "Готтлиб слишком замкнут и застенчив, ему нужен жизнерадостный, крепкий брат. Вот каким я, например, был у Виктории". Хосейн довольно улыбнулся и подарил Готтлибу чистокровного арабского жеребенка – "для храбрости".
Вид Антонии заставил Хосейна задуматься. Он не сдержал удивленного возгласа, но заметив предостерегающий жест сына, вовремя удержался от вопросов. Во-первых, Тони стала светловолосой, с тем легким венчиком воздушных прядей, который чаще всего свойственен натуральным блондинкам. Во-вторых, в её ранее рельефно-четком, прекрасно вылепленном лице появилась удивительно милая мягкость, размягченная простота, что-то напоминавшая Хосейну. Он даже недоуменно пожал плечами, когда спыхнуло неожданное узнавание: Светлана! Не может быть...
Хосейн опустил ресницы и пошептьал молитву. А когда поднял глаза, в них теплело новое, вдохновленное тайным смыслом, понимание.
– Подойди ко мне, детка! – позвал он Антонию, и прижав к груди, поцеловал в лоб. – Прости меня, если я бьыл плохим отцом. И будь хорошей матерью моим внукам.
Покидая отца, Бейлим увез с собой документ, делавшийц его нследником половины состояния днасти Дали Шахов.
...Антония начала резко изменяться после родов Максима. Выпадали волосы, расплывались черты, утрачивая прежнюю чистоту линий знаменитого облика А. Б.
– Все, милый, началось! – обреченно посмотрела она на Бейлима, держащего руку на её семимесячном жвоте. – Этот малыш сведет на нет все старания Пигмалиона. Он убъет А. Б.
В глазах Антонии, мотрящей на мужа, стояли слезы.
– Прости!
– Ты что? – искренне удивился муж. – Сумасшедшая! Ты никогда ещё не была так прекрасна. Клянусь Богом и будущим сыном!
Когда пециалисты пластической хирургии в бывшей клинике Динстлера пересадили Антонии влосяной покров и она стала, наконец, такой, как задумала её при рождении не смущенная генетическими экспериментами природа, Амир понял все. Ему стало ясно, откуда взялся восторженный блеск в глазах Бейлима и даже некоторая торжественность, появившаяся в его отношении к жене. Он показал ем фотографии Светланы, выбьрав те, где молодая женщина была представлена в подобающем для представления сыну, виде.
– Это твоя мать, мальчик!
– Амир, мне кажется, – или я схожу с ума, что в лице Антонии появилось что-то такое...
– Это действительно так. Щедрость Всевышнего безгранична, – Антония действительно становится очень похожей на Светлану, – ответил Аир, понимая, что никому не сможет объяснить шутку судьбы, сделавшую Ванду копией российской девушки.
– Я давно уже понял, что мне сопутствует какое-то невероятное везение. Даже страшно становится – судьба дает все, о чем я только могу пжелать, и даже то, что мне никогда не пришло бы в голову, – поразился Бейлим. – Недавно я подумал, что хорошо бы стать консультантом в ООН по делам Востока... Ка ты думаешь, это не слишком?
– В самый раз, – успокоил его Амир. – Тем более, что исполняющему сейчас эту обязаность господину Шарпи как раз нужен помощник.
...Шестнадцатого июня стол в доме Браунов был накрыт на двенадцать персон. "Дани, Сильвия, Мэри и, конечно, Кристофер", – в десятый раз пересчитывала Алиса, машинально причисляя младшего ДЖинстлера к семейству Дювалей. Никто не знал, сколь серьезны нечастые встречи Мэри и Критофера, но увидев их вместе, все непременно начинали подшучивать – уж очень они были похожи по характеру, не уступая друг-другу ни в спорах, ни в делах. Окончив гимназию, Мэри отправилась в долгосрочную археологическую экспедицию, с увлечением описывая Крису свои далеко не безобидные приключения.
"Так значит, – Дювали – четверо, Дювали-младшие – двое (не считая малышей в детской), и Антония с Максом-старшим – ещё двое (плюс дети) итак ввсего, с учетом "стариков" – десять. Почему же остин настаивает на двенадцати приглашенных?" – раздумывала Алиса.
Когда за ужином все расселись по своим местам и да прибора остались свободными, Алиса с недоумением посмотрела на мужа – что-то раньше не замечала за ним привеженность к патриархальным традициям, оставлявшим за праздничным столом места для ушедших. К тому же близких, покинувших этот мир, куда больше – Йохим, Алексей, Августа, Александра Сергеевна и уже два года – Елизавета Григорьевна и... ох, – Алиса прекратила печальные подсчеты.
– Не тревожься, Лизаньа, они опаздывают, только и всего, – успокоил её Остин, пригласив всех псле ужина перебраться на террасу.
