Текст книги "Двадцать отражений лжи (СИ)"

Автор книги: Ольга Шумилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

Не замечая моего удивления, девочка продолжает:

– Я помню. И когда маме и мне захотели сделать плохо, я просила вас помочь. Вы помогали. И дядя помогал. И еще там другие – плохо помню. А вы помните?

– Не… – губы дрогнули в грустной улыбке. – Не очень хорошо.

– А вы спросите у дяди Нердайна, – с присущей ее возрасту непосредственностью заявляет Кетта. – Или у мамы. Нет, лучше у дяди. Он помнит. Точно помнит.

– Дяди?… Спрошу.

Перья стекли и распушились, щекоча пальцы воздушными волосками. Вот так вот…

– Так вы, наверное, одна не дойдете! Хотите, провожу? – Кетта поднимается с ковра и решительно отряхивает платьице. – Дедушка, правда, сказал, что чужим нельзя, но вы ведь не чужая? – и убежденно добавляет: – Вам надо, я вижу. Мама заодно сказку расскажет!

– Ну…

– Пошли! – меня хватают за руку и тащат… куда-то вперед. – Как раз успеем, пока этот… брата ищет. Мальчишки такие противные, правда?

– Правда, – губы вновь вздрагивают в улыбке. Маленькая моя… Все-то ты видишь.

Даже призраков.

Путаница темных коридоров проплывает мимо – удивительно, как такая кроха запомнила в них проход. Наверное, часто бегает. Санх, что ж ты так с внучкой…

Кетта жизнерадостно скачет по крутой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Через сотню или две лестница раздваивается и Кетта останавливается на площадке между двумя лестницами, уходящими в темноту. На стене – массивный старинный фонарь, освещающий…

Портрет.

– Мама, привет! Смотри, кого я привела, – важно кивает на меня девочка.

Глаза на исполненном в старинной манере холсте светятся добротой и лаской. Бледное лицо с тонкими чертами, сложенные на коленях хрупкие кисти, фигурка, облаченная в церемониальный наряд. Марлен. Ты все-таки не смогла оставить дочь.

– Вы идите… Идите! А мама мне пока сказку расскажет, – кивает Кетта на портрет и усаживается на пол, скрестив ноги. Терпеливо ожидая сказки. И, без сомнения, она ее услышит. А я…

– Ну идите же! Там защелка сбоку, – подталкивает детский голосок. – Ох уж мне эти взрослые… Он вот тоже бука – со мной разговаривать не хочет. Но одному же скучно сидеть! Да еще целый месяц!

Месяц?…

Провожу пальцами по раме портрета, и сбоку действительно находится небольшой рычажок.

Какой еще месяц?…

…Я стою перед закрытой дверью и не решаюсь коснуться ее. Не решаюсь вдохнуть, очнуться и осознать, что просто сплю.

Дверь открывается сама – чернильно-черным провалом, надежно скрывающим того, кто толкнул тяжелую створку изнутри. Снова иллюзии… Ты умел ткать их из воздуха, а, живя среди смертных, этому научилась и я… Мы много лет играли иллюзиями настоящей жизни, правдой, что переворачивается, отражаясь в зеркале – как в старой, глупой игре чужого народа… обманывая друг друга и весь мир заодно. Кое-что нашли, потеряли больше, но главного сделать так и не сумели: не нашли того, кто прятался – себя. И потому победителей не оказалось.

Но, глядя сейчас в темноту, впервые за четыре года я начинаю надеяться, что слишком рано начала подсчитывать очки…

На пороге застывает тень, не попадая в круг света.

– Кетта… Я же просил… Иди к себе.

Тихий голос, неотличимый от шелеста ветра. Или ветер, гуляющий по пустым коридорам?

– Но я ведь не одна, – заговорщицки шепчет Избранная, прикладывая пальчик к губам.

– Неужели?

Шаг. Другой. Моя рука тянется в черноту проема, почему-то не замеченная, не отброшенная, и тонет в темноте.

А иллюзия делает шаг, вдруг упираясь в мою ладонь. Плотная, теплая… живая.

– Правда, хороший сюрприз? – проказливо улыбается четырехлетняя девчушка и дергает себя за хвостик. – Дядя Тан сказал, вам понравится.

На меня, не отрываясь, смотрят из прошлого яркие синие глаза.

– Я же просил! Кетта! – напряженным звоном отражается от стен. – Тан совсем сбрендил?!

– Как… – тихое, беспомощное слово.

– Уходи, – тень отступает, растворяется черноте.

Мы играли так долго…

Достаточно сделать один-единственный шаг – следом, и можно сыграть еще. В последний, самый последний раз…

Перешагиваю через высокий порог, и в тот же миг сквозняк захлопывает дверь за моей спиной. Слепым ребенком вскидываю руки:

– О чем ты просил?

– Никогда тебя не видеть, – от хриплого голоса веет холодом.

– Почему?

Руки наконец находят неуловимую тень, стоящую в шаге от меня, и я делаю этот шаг…

Непослушные пальцы скользят по воротнику рубашки, шее, зарываются в отросшие волосы.

– Уходи, – его руки вздрагивают и пытаются оттолкнуть. Ложатся на поясницу, проводят по спине… мягко, почти лаская. И отталкивая.

– Не хочу…

Я тянусь к нему, тянусь всем телом. Притягиваю к себе непокорно вскинутую голову и прижимаюсь губами к его губам, неподатливым, не желающим отвечать.

– Хватит. Хватит! – глухой голос, неровное дыхание. Почти рык. И – вдруг обнявшие руки. Горячо, до боли, до слез… до тихого вздоха. Почти признание. Склоненная голова, губы, легко касающиеся щек. Почти…

– Так почему? – мой шепот легко разбивается на эхо и уходит в темноту.

– Слишком больно.

Закрываю глаза, незрячие, слепые, прижимаюсь лбом к его груди. Он целует мою ладонь, прикладывает к щеке…

– Но как ты смог?…

– Я не смог. Зато смогла моя мать – удерживать от распада душу, пока в этом мире не восстановили тело. Не знаю никого, кто еще мог бы быть способен на такое…

Я провела по гладкой, без единого шрама, коже в распахнутом вороте рубашки.

– Значит, простили?

– Может быть.

– А меня?

– Прекрати…

Темнота… единственная настоящая богиня – ты. Ты любишь нас. Любишь укрывать нас своим покрывалом, любишь давать нам надежду. Все поцелуи, которыми закрывают мои губы, неуверенные, горячие, нежно-горькие – твои. Все объятья, от которых перехватывает дыхание – твои. Сегодня все – твое, до последнего касания горячей кожи, последнего сонного поцелуя, последнего слова, сказанного шепотом. Сегодня мы твои дети.

Дети, прекратившие наконец играть.

Мы разбили свои зеркала. А дальше… А дальше мы будем просто жить.