Текст книги "Двадцать отражений лжи (СИ)"
Автор книги: Ольга Шумилова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Я сорвалась с места, оставляя недоумевающих врачей у себя за спиной. Времени на объяснения не было – я боялась, что уже опоздала. Спустя полчаса я была на борту челнока, привезшего в город врачей, спустя еще полтора уже бежала по коридорам покинутого вчера корабля. В сопровождении четверых силовиков в защитных костюмах меня переправили на корабль, где спал дипломат. Пятнадцатью минутами позже я снимала его рук тончайшие пленочные перчатки, покрытые уже высохшей, но, без сомнения, хорошо определяемой в лабораторных условиях субстанцией.
Образцы отправились срочным рейсом в клинику, но в результатах анализов сомневаться, к сожалению, не приходилось. Для подтверждения достаточно было разбудить фарра Торна. Услышав первые же вопросы, он сделал весьма верные выводы, просчитал свои перспективы и предпочел активировать блок самоуничтожения. Вот так всегда с этими ключевыми свидетелями… С тех пор, как маги научились закрывать секретные сведения «поплавком»-нейродеструктором – подчас без ведома их носителя – работа следователя стала на редкость утомительной.
Впрочем, к тому времени, как я вернулась на планету, захватив труп для вскрытия, реконструировать план диверсии можно было и без помощи «языка».
На перчатках действительно оказалась «рассада» возбудителя. Наш дорогой дипломат галантно попрощался со мной за руку не просто по привычке. Командующий силовиков, снявший с его пальцев кольца, а с ним вместе весь космодром пал жертвой случайности. Настоящей целью была клиника, поэтому и требовал фарр Торн именно меня. Что характерно, явно знал, кто я и как выгляжу.
К следующему утру все или почти все военные в клинике были бы одновременно выведены из строя вместе с половиной врачей. Не знаю, как эта болезнь влияет на беременных и младенцев – от этого зависит, хотели ли Избранную убить или похитить, но в любом случае, придя в себя, мы бы уже ее не нашли.
К полуночи закончили вскрытие, результаты которого косвенно подтвердили мою версию. Фарр Торн вовсе таковым не являлся, перенеся несколько операций по смене внешности и показателей биометрии. Еще одно свежее достижение науки и техники – похоже, через сотню-другую лет для того, чтобы удостовериться в подлинности кого бы то ни было, нужно будет не только делать обыск на предмет маскировочных амулетов и снимать общую биометрию, но и делать полное сканирование.
Однако, противник неплохо подготовился. Силовой наскок не прошел, сменил тактику. И почти удачно, надо сказать, сменил. Одно радует – это уже почти не важно. День-другой, и, если верить книгам, Избранная сумеет распорядиться своими врагами сама. А если верить Тану – и сейчас вполне может за себя постоять.
Напряжение чудовищно длинных суток спадало, и мне начало казаться, что все действительно будет в порядке. И с моими солдатами – уже завтра прибудет корабль конторы и заберет пострадавших. И с Марлен – она уверенно шла на поправку, мужественно улыбаясь при моих визитах. И с ребенком…
Вот только поведение мудрейших не давало мне покоя. А гораздо больше – то, что псионом наша якобы Избранная не была. Всего час назад я заходила в ее бокс, разглядывая закутанный в мягкую ткань кулек, из которого сверкали живые синие глазенки. Ни малейшего проблеска силы в этих глазах не было. Даже в утробе матери она была похожа на псиона больше, чем сейчас.
Не понимаю. Действительно – не понимаю.
Чего ждет Санх? И что вообще может измениться?…
Я медленно шла по пустым гулким коридорам ночной клиники, напряженно размышляя.
Эйра… Санх говорит о них так, будто они существуют на самом деле, Тан – как будто видел их лично. Но им, как верующим, положено. А я? Что знаю о них я – кроме запутанной схемы в блокноте?
Может, в этом все и дело?… И в каком-нибудь мифе четко сказано, что у младенцев-эйра дар открывается через неделю?…
Внезапно я споткнулась на ровном месте. Вы глупая женщина, фарра, очень глупая. Отбросим всю эту мистическую чушь с аватарами – чтобы родиться, ребенку нужен как минимум отец. Санх называл девочку внучкой Мар'яар, значит, и сам не думает, что богиня распилила свою душу на части и одну презентовала случайно выбранному смертному младенцу.
Я чувствовала, что подобралась к чему-то очень важному – мысль крутилась на краю сознания, не даваясь в руки. Сама того не замечая, я дошла до главного входа и сочла это знаком судьбы – хорошенько проветрить голову сейчас было неплохой мыслью.
Городок уже спал. Редкие фонари выхватывали из темноты крошечные круглые островки дороги, по пустынным улицам гулял ветер, разнося мелкий песок.
Далеко отходить от клиники я не стала – свернула в ближайший переулок. Открытая веранда летнего кафе мне приглянулась, и я перешагнула низкую плетеную оградку. Днем у каждого столика наверняка работало поле, защищающее от солнца и пыли, сейчас же ветер с тихим шуршанием перекатывал под ногами хрусткие песчинки.
Я села на ближайшую скамеечку и подняла голову – там, наверху, ярко сверкала россыпь крупных звезд, не заслоненных городскими огнями.
На полчаса примем точку зрения мудрейшего как данность. Итак, эта девочка полукровка – и мне ли не знать, каковы могут оказаться последствия. Так может, дело просто в отце?… Все сыновья Мар'яар от разных мужчин, и сами разные, как огонь и звездный свет – светло и того, и от другого, но совершенно по-разному…
Это на самом деле глупо – пытаться вычислить отца реального ребенка среди выдуманных мужчин, но я должна понять, чего боится Санх – и перестать волноваться самой, если это действительно мифическая, надуманная глупость. Если же нет…
Я достала электронный блокнот, изрисованный «родственными» схемами и тут же подняла голову, насторожившись. По каменной плитке тихо зашуршал песок – но не от ветра. Из-за спины возникла темная фигура и, неторопливо обойдя скамейку, опустилась рядом.
– Ну что, моя очередь говорить о кинжалах в спину?… – синеглазый мужчина усмехнулся и ласково пригладил мои растрепавшиеся волосы, походя коснувшись губами виска. – Тут такое творится, а ты одна по городу ходишь.
– Что ты здесь делаешь? – сдавленно прошептала я.
Бежать от проблемы было плохим решением.
Очень плохим.
– Надеюсь на чудо, – Неро пожал плечами. – Ну и слежу, чтобы на тебя не напал мимопробегающий маньяк. Не замерзла?
Улыбается, как шкодливый мальчишка, неуловимым движением усаживая к себе на колени, обнимает, прижимая к себе так, что перехватывает дыхание… И яркие синие глаза смотрят на меня так…
– У-уу, какие руки холодные, – тянет насмешливо, – да ты вся, как сосулька.
Зато ты – горячий… Как открытый огонь – с резкой, насмешливой и пылкой душой. Когда ты отгораживаешься от всего мира стеной из этого пламени, я могу злиться на тебя, могу отталкивать и ненавидеть… Это легко. Но когда ты раскрываешься, убирая свою стену… когда ласково гладишь мои замерзшие пальцы, пряча их от ветра в своих потрепанных карманах… когда покрываешь поцелуями холодные щеки… У меня не хватает сил.
В горле встает ком, а такие трезвые, такие правильные мысли растворяются и исчезают в чужом тепле.
И пальцы сами переплетаются с твоими.
Неро мягко гладил меня по спине, и, касаясь волос губами, тихо говорил, что зря я так распереживалась – с моими солдатами все будет хорошо. Я кивала, прижимаясь к его обнаженной шее лбом, и горячие соленые капли снова текли по щекам.
Я не разбираюсь в чувствах, не разбираюсь в любви. Слишком часто и много приходилось просто выживать. Видимо, чему-то не успела научить меня жизнь – иначе почему все получилось именно так?… Тяжко, неправильно, с бессонными ночами и воющей на луну совестью?…
Горячие губы прижимаются к виску, целуют в нос.
Что я творю?…
– Плакса.
– Я не…
– Плакса-плакса, – чужие пальцы пробрались под куртку, щекоча за бок. – Чем там тебя отец запугал? Концом света? Художественные метафоры – вообще его конек, так что, скорее всего, у Императора просто сдохнет любимая мышовка.
У меня вырвался нервный смешок, и слезы хлынули с удвоенной силой.
– Женщина, ну прекрати реветь!.. Уж лучше бы иголками своими кололась, честное слово…
– Д-да что ты к-к ним привязался, к эт-тим иглам!
Я старалась взять себя в руки. Честно, старалась.
Он поморщился.
– Была одна неприятная история. Ввязался по глупости.
– Оттуда шрамы? – я провела рукой по его груди, там, где под тонкой рубашкой билось сердце.
– И оттуда тоже, – тихий вздох. – Сказать, сколько раз меня пытались убить? Пару раз даже успешно.
– Что?! – я резко приподнялась, но тяжелая теплая рука надавила на плечи, укладывая обратно. – Теперь я знаю правду. Ты упырь не только морально, но и физически.
Неро закинул голову назад и захохотал, прижимая меня к себе.
– Надо матери рассказать как-нибудь – она будет в восторге, – отфыркиваясь, сообщил он. – То-то все считали, что я какой-то дефективный вышел, а на самом деле вон оно как!
– Ты-ы-ы? Дефективный? – я изумленно посмотрела на него. – Пойми меня правильно, от твоих идей и методов действительно заходит ум за разум, но навряд ли ты высказывал их в детстве.
– Да нет, я просто совсем никудышный псион. Как выражается мой младший братец, «паяльник ходячий».
– Это что же за место такое, где эмпат первого класса считается никудышным?
Неро равнодушно пожал плечами:
– Специфическое. Сам бы там не остался, даже если бы не начали «воспитывать». Это только Тан умудряется дрейфовать по всем пяти мирам, и везде ему нравится так, что за уши не оттащишь. Ученый, что с него возьмешь – все изучает… А у меня с нашими… гм… органами власти, или, проще говоря, сборищем старых пердунов, несовместимые различия в мировоззрении.
– А что это за история с убийствами?
– Ну убили меня. Раза два или три, – без особого интереса отозвался он. – Тебя, кстати, тоже убили не так давно, или уже забыла? Валяясь в палате, твой Чезе очень эмоционально рассказывал лечащему врачу, что у его любимого куратора не было ни дыхания, ни пульса.
– А-а-а, в этом смысле…
Так и знала, что организм у него слишком уж хорошо устроен, чтобы быть таким от природы.
– Ну а в каком же еще?… Не бессмертный же я, в самом деле. Несколько фокусов, одолженных у более способных родственников, решают массу проблем, хоть и не так радикально, как это умеешь делать ты, ну и кое-какие другие запасные варианты… Другой вопрос, что после жалобы одного… представителя конкурирующей стороны варианты отпали, вместе с возможностью применяя фокусы – так что постарайся меня не убить ненароком. А то ведь умру навсегда, – с ироничной серьезностью сказал Неро. – Кстати, что это за ужас?
Он поднял с сиденья блокнот с моими схемами. Я сказала.
С минуту Неро кусал губы, а потом не выдержал и рассмеялся.
– Лидин Сортену не двоюродная сестра, а дочь… – сообщил он, успокоившись. Синие глаза искрились от смеха. – И у нее не два брата, а четыре, просто остальные – сводные по матери… А вот этот вообще не из того клана…
– Ты что, на Станайе в храмовой школе преподавал? – обиделась я за свой пятичасовой труд.
– Нет, но прописные истины знаю, – он бросил косой взгляд на мое лицо и со вздохом сказал: – Ладно, не дуйся. Давай перо.
Через несколько минут имен и стрелочек на странице стало втрое больше, а я запуталась окончательно.
– Зачем это тебе вообще? – Неро поставил последнюю завитушку. Я в общих чертах пересказала наш с Санхом разговор. На его лицо набежала тень.
– Как ни скверно, отец прав – мы можем только ждать. От себя добавлю – чуда.
– Неро, что должно случиться?… – тихо спросила я.
– Это вообще не мое дело и не мой секрет – я не могу о нем говорить. И отец, строго говоря, тоже, так что зря ты его пытала, – он резко помрачнел. – Но все, кому это может повредить, знали, на что шли… Ни тебя, ни твоих солдат, ни всего остального мира это не коснется, даю слово. Эйра в ней проснется в любом случае, но вот как…
– Ну неужели ты действительно веришь, что она богиня?! – я приподнялась, заглядывая в ставшие такими же тревожными, как и у его отца, синие глаза. – Этот ребенок – всего лишь псион. Очень сильный, но и только.
– А эйра, эхлы, астар, етан… кто там еще во всех этих пантеонах… Как думаешь, они – кто? Просто те, кто от природы могут больше, чем большинство, которое им поклоняется. Для дикаря с копьем богом будет даже твой секретарь – потому что может взмахом руки обрушить на его голову молнию в пять гигаватт. Эдакий Громовержец, пришедший с небес – что, кстати, будет чистой правдой.
Я выдержала скептическую паузу, припомнив вождя «с копьем» и консервными банками. Хотя резон в его словах был.
– И где же тогда они? Небеса цивилизация «дикарей с копьями» уже избороздила вдоль и поперек – и астар там не нашли.
– Видимо, в других мирах. Их, знаешь ли, целых пять, – Неро хмыкнул, хитро сощурившись. – Или ты действительно думаешь, что Бездна находится где-то под землей?
– Ага, серединный мир и все такое. Великие Создатели, да что за ерунда! – я хлопнула его по груди и осеклась, только сейчас заметив, что все это время Неро украдкой вытаскивал шпильки у меня из волос, и теперь с довольным видом прячет их в кулаке. Вот же… Все это время заговаривал мне зубы всякими глупостями…
Я попыталась поймать его руку, а вместо этого он поймал мою. Мягко поцеловал ладонь и приложил к своей щеке.
– Какая разница…
Я гладила смуглую гладкую кожу, отводя черные вьющиеся пряди от лица, и понимала – действительно, никакой…
Это глупо, это неправильно, это больно. Но, кажется, это и есть любовь – и это тоже…
Горячие сухие губы целуют так, что перехватывает дыхание, и этот мир – все пять миров – уплывают куда-то далеко.
Никому не нужные шпильки падают в пыльную траву, сверкая серебром и сталью.
* * *
День сменялся ночью, ночь сменялась днем – пролетели первые сутки из критической недели, потом вторые, третьи…
Ничего не происходило.
Младенцу наконец дали имя – Кетта. За каким мекалом самое горячее участие в дискуссии по этому поводу принимал Пешш, я не знаю, и почему Марлен послушала именно его – тоже. На мои осторожные намеки на самый очевидный вариант она только возмущенно махала руками, решительно все отрицая. Нет, Пешш «совсем не навязывается». И они «просто дружат».
То ли не замечает очевидного, то ли я чего-то не понимаю в этой жизни.
Хотя нельзя сказать, что Пешш в своих чувствах был одинок. У постели Марлен постоянно кто-то сидел, и совсем не для охраны. Мои бесстрашные агенты, суровые парни, прошедшие огонь и воду, смущались как школьники, когда мои внезапные визиты разоблачали их привязанность к бесцветной тоненькой девочке.
А ведь они ее действительно любили, и, чтобы заметить это, сгодился бы и менее пристальный взгляд, чем мой.
Шли пятые сутки, когда врачи не без осторожности, но заговорили о том, что состояние больной не вызывает опасений и через несколько дней можно готовиться к выписке.
Я решила сообщить эту новость сама, и заодно в очередной бесполезный раз заглянуть к Кетте – все это время ничего, кроме бутылочки, ее не интересовало.
Услышав о выписке, Марлен неуверенно улыбнулась, но и только – и на какую-то короткую секунду мне показалось, что она тоже чего-то ждет. Как и все мы…
– Как вы себя чувствуете?
– Все просто чудесно, – она снова улыбнулась. И впервые эта улыбка показалась мне неискренней. Разочарована, что чуда так и не произошло?… Что дочь оказалась обычной – после всех этих пророчеств и пышных церемоний?…
– Не думаю, куратор, – возразил Пешш, неизменным элементом пейзажа восседавший у изголовья. – Сердце у нее побаливает.
– Но вы сказали об этом врачу? – я посмотрела на них обоих.
– Ну… совсем чуть-чуть. Это же пустяки. Честно, – Марлен пожала плечами и умоляюще посмотрела на меня. – Фарра, может быть, хоть вы убедите мудрейших, что я уже вполне способна общаться с собственной дочерью? Я ведь еще ни разу не видела своей малышки.
Я неопределенно пожала плечами и направилась в соседнюю палату. Мудрейший Салеф был на месте, как и дежурный врач. Передав им просьбу пациентки, я оставила решение этого вопроса на совести специалистов и вернулась к Марлен.
Через пять минут в дверях появилась медсестра с завернутым в легкое одеяльце младенцем. Девушка облегченно вздохнула и всем телом потянулась к крошечному кульку. Оказавшись на руках у матери, девочка возбужденно заворочалась и охотно ухватила подставленный палец, не переставая агукать.
Несколько мгновений все находящиеся в палате с глупыми улыбками наблюдали умильную сцену, и я даже почти поставила и себе, и Санху один диагноз на двоих: «паранойя», – а потом по палате разнесся слабый женский крик.
Схватившись одной рукой за сердце, а другой продолжая бессознательно удерживать младенца, Марлен осела на кровать.
– Что за… – запоздало среагировала я, подхватывая завернутый в одеяльце кулек.
– Тебе плохо?! – Пешш был быстрее, кинувшись к Марлен почти сразу же.
Медсестра торопливо выскочила в соседнюю палату, вернувшись с дежурным врачом.
Вскоре мы оказались в коридоре, младенец – у себя в боксе, а над пациенткой колдовала уже целая бригада. Пешш с дикими глазами застыл в ступоре у самой двери. На вопросы он не реагировал, поэтому я силком отвела к ближайшей скамейке, сев рядом. Счастье еще, что он не видел, что творилось на операции. Или как раз-таки видел?…
Через, казалось, целую вечность из палаты появилась каталка в сопровождении врачей. Я проследила взглядом направление. Реанимация.
Пешш было рванулся следом, не реагируя на мое «Рядовой, не сметь вставать!». Плюнув на бесполезные слова, я обхватила его за плечи и всем своим весом придавила к скамейке. Сомневаюсь, что удержала бы рослого мужчину в невменяемом состоянии, не случись рядом мгновенно среагировавшего Чезе, повисшего на нем с другой стороны. Иначе, боюсь, пришлось бы идти на крайние меры вроде полного паралича.
Совместными усилиями мы усадили Пешша обратно и еще долго после того, как каталка скрылась из виду, сидели, обхватив его с двух сторон.
– Успокойся, все с ней будет нормально, – бормотала я вполголоса как заклинание, мало веря в то, что говорю.
Он только мотал головой. Я вздохнула и взяла его за руку. Видимо, без этого уже никак…
Через минуту его глаза закрылись, и Пешш провалился в глубокий сон. Чезе встал и подрагивающей рукой отер пот со лба.
– Куратор… Я правильно понял?…
– Боюсь, что да, – я смотрела в сторону. – Что-то с сердцем. Наверное. Может быть… Не знаю. Мне нужно поговорить с врачами, но…
– Идите, куратор, – вздохнул мой помощник. – Я присмотрю за ним.
– Спасибо.
В сестринском посту при реанимации я прождала час. Затем появился доктор Хова, но ясность так и не возникла. Сообщив, что медики не понимают причину приступа и резкого ухудшения всех жизненно важных показателей, он спросил, не жаловалась ли больная перед приступом на какой-либо дискомфорт. Я рассказала про сердце, сильно его обескуражив. В ответ он не меньше обескуражил меня, пояснив, что к сердечной деятельности приступ не имеет ни малейшего отношения.
К вискам начала подкатываться мигрень.
– Каковы прогнозы?
– Ничего не могу сказать, фарра. Состояние тяжелое.
К вечеру больная впала в кому. И по-прежнему – безо всяких причин. Девушка гасла, медленно и неотвратимо.
Чезе я попросила на всякий случай приставить кого-нибудь к Пешшу. К моему удивлению, он вызвался присматривать за ним сам. Пару раз я заглядывала в его комнату, и каждый раз уходила с тяжелым осадком на душе. Бесшабашно-веселый раздолбай превратился в тень с неподвижным взглядом каменного истукана.
На седьмой день той самой недели состояние Марлен стало критическим.
Три дня я продежурила в реанимации. За себя, за Пешша, за всех наших ребят, которых сюда не пускали. Смотрела сквозь прозрачный пластик на хрупкое тело, опутанное трубками, и понимала, что никакого улучшения не будет.
К вечеру третьего дня за у меня появилась компания – Пешш, неизвестно как прорвавшийся сквозь сестринский заслон…
– Она… с ней все… – я натянуто улыбнулась.
– Плохо, я знаю, – Пешш посмотрел сквозь прозрачный экран на палату.
– Все будет нормально, – я говорила банальности и чувствовала себя по-идиотски. Но так нужно.
– Не будет, – он скрестил руки на груди. – Вы это знаете не хуже меня. Все уже случилось… А она так надеялась, так…
– На что?
– На то, что нет правил без исключений, – Пешш криво, невесело усмехнулся. – Говорила, что ей всегда везло.
Везло?… Я вспомнила трущобы, в которых она жила… Смешную, никому не нужную лабораторию, в которой работала… И ее светлую искреннюю душу, за которую была любима.
– Да. Так и есть, – тихо сказала я. – Так и есть.
В следующую минуту ноги уже несли меня в переговорную.
Голограмма Санха возникла передо мной мгновенно, будто он дежурил у блока дальней связи.
– У меня к вам один вопрос, мудрейший, – не размениваясь на вежливые приседания, начала я. – На что вы надеялись, выторговывая у меня неделю?
– Вы уже знаете? – он вопросительно посмотрел на меня.
– Во всяком случае, догадываюсь. А вот вы знали наверняка. Стыдитесь, мудрейший. Вы ведь не верите в чудеса, могли бы и сказать сразу.
– Я верю, фарра. Верю. Не в то, о чем вы подумали. Я верю в смертных и их волю к жизни – она совершает чудеса гораздо большие, чем вы можете себе представить, – Санх на секунду прикрыл глаза. – Значит, она совсем плоха?
– И даже хуже. Боюсь, ваша вера беспочвенна. Все пойдет своим чередом. Только… Мне интересно, в тексте пророчества на процедуру пробуждения были прямые указания или это просто… не впервые?
Санх качнул головой.
– Как ни прискорбно – нет. Но мы надеялись на чудо. Все мы.
– И она ведь тоже?… Прекрасно зная, на какой риск идет… Зачем?!
Он отвел глаза.
– Любовь – вещь прекрасная… и страшная, как ничто другое, и чем она сильнее, тем страшней. Отец этого ребенка погиб до того, как девочка вообще узнала, что беременна. Конечно, я говорил ей о риске, говорил, что, не будучи псионом, она просто не переживет роды – ребенок бессознательно вытянет из нее всю жизненную силу, чтобы пробудить свою. Но она так хотела… Так верила, что…
– … не бывает правил без исключений. А еще считала себя везучей… Скажите, мудрейший, кем вам приходился отец этого ребенка? И кем приходится один рядовой, который по странному совпадению служит у меня всего на месяц дольше, чем я занимаюсь, видимо, все-таки вашей протеже? Ведь не просто так он пришел именно в мой блок?
– Не сердитесь, – Санх примирительно качнул головой. – О Кетте действительно было предсказание, и если оно – истинное, ее ждет тяжелая судьба, хотя и великая. Мир перекроят войны… Но об этом, к сожалению, знаю не только я – есть те, кто не хотел ее рождения.
– Я заметила.
– Тогда вы поймете, что это было не прихотью, а необходимостью. Этот «рядовой», как вы его называете, уже работал к тому времени в Корпусе, и сам вызвался помочь. И мне он – никто.
– Тогда зачем это ему?
– Зачем… Думаю, вы задали не тот вопрос, и не тому.
– Понимаю.
Я действительно понимала, что мудрейший имел в виду: правильный вопрос был другим – кем Пешшу приходится Марлен. Выбор небольшой: сестра, племянница, близкая подруга… Может, и невестка – пока мне не покажут настоящего эйра, я не поверю, что отец Кетты не был обычным смертным. Но если честно… Кажется, я все же знаю, о каком именно смертном, погибшем больше полугода назад, могла идти речь. Потому ли вы так печетесь об этом ребенке, мудрейший Санх, что она Избранная? Потому ли прилетел на Силлан Неро, оторвавшись от своих бесконечных интриг, от которых не могло оторвать его даже собственное здоровье?
А может, все дело в том, что того смертного звали Рэйа?… И был он вам двоим старшим сыном и старшим же братом?…
Вы так и не ответили на этот мой вопрос, мудрейший. Думаю, молчание тоже можно считать ответом.
– До свиданья. Я буду держать вас в курсе, – я прощально поклонилась.
Санх поклонился в ответ и исчез.
Я вернулась в реанимацию, где за прозрачной перегородкой затухала чужая жизнь. Ночь прошла как во сне, странном и неестественно застывшем. Пешш сидел в углу, ни на кого не глядя. Я бесконечно мерила шагами десять квадратных метров пола. Механически считала шаги, сбивалась, начинала снова. И абсолютно ничего не чувствовала.
А к утру задания, с которым мы жили сезон, не стало.
На повинные слова врачей я отвечала: «Вы ничего не могли сделать». И никто не мог.
Или мог?…
* * *
Горячий ветер присыпал плечи желтой пылью, трепал волосы, хватал за рукава и полы курток; проносился между рядами траурных фигур, расцвеченный тысячами сверкающих на солнце песчинок, и с тихим шелестом оседал у ног, уже по щиколотки заметенных песком.
А под песком расцветали цветы.
Я стояла у края могилы и качала головой, забыв о мнущемся под сжатыми пальцами букете. Цветы были везде: в руках – моих и чужих, на гравилетах, у могилы. Гроб был засыпан ими.
Сыплющийся с небес песок покрывал нежные лепестки золотой пыльцой. Пыльца превращалась в покрывало, покрывало – в саван. Золотые песчинки сыпались с края могилы вниз, делая его все тяжелее.
Мимо проходили темные фигуры, наклонялись – и поверх савана ложились новые бутоны, чтобы тот час же засиять золотым блеском. И снова был саван, и снова были цветы…
Мы провожали Марлен Рис в последний путь, и усыпали этот путь цветами.
Там, на другом конце пути, они будут цвести вечно у нее под ногами. Но на этом… они цветут под песком. Россыпь стеблей и ярких головок, выпавших из рук врачей, солдат, моих рук. Всех, кто пришел сегодня. Взгляд пробегал по хмурым лицам, опущенным головам, напряженно развернутым, или, наоборот, ссутуленным плечам.
Ты мало прожила на свете, Марлен. Но сколькие же тебя любили…
Моя жизнь гораздо длиннее. Но скажет ли обо мне кто-нибудь то же?…
Я держу за плечо того, кто верил в чудо, даже когда не оставалось надежды – просто потому, что ты этого хотела… и понимаю, что завидую твоей безмятежной душе; тишине, в которой ты жила, любви, в которой ушла.
Темная ткань мундира собирается под пальцами в мелкие складки, скользит, вырываясь из рук. Пешш дергает локтем, в который уже раз пытаясь сбросить мою руку, но я лишь разглаживаю складки на рукаве. Наконец подходит отлучившийся было Чезе и я снова передаю эту вахту ему. Он что-то тихо говорит стоящему рядом мужчине и сочувствующе хлопает по плечу. Застывшее лицо чуть разглаживается, Пешш молча кивает.
Взгляд снова и снова возвращается к присыпанным золотой крошкой бутонам.
Мы провожали Марлен Рис в последний путь. И усыпали этот путь цветами…
* * *
Снятся ли кораблям сны?… Тому, что несется сейчас через ледяную черную пустоту обратно к «Полюсу», наверное, нет. А вот моим когда-то снились…
Я стояла у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу, а перед глазами стояли засыпанные песком цветы. Зачем я пошла туда, зачем…
Тогда, давным-давно, все было точно так же засыпано цветами. Не изнеженно-хрупкими созданиями, сминающимися в руках, а другими, нашими цветами. Каждый лепесток – драгоценный камень, каждый венчик – брошь. Сайтэ, цветы печали. Веками, тысячами лет они цветут на наших могилах, вбирая в себя свет живых когда-то тел.
В «цивилизованных мирах» они называются каменными, и стоят больше, чем обыватель может заработать за жизнь. И их собирают – на наших могилах.
А тогда… Тогда могил было много. Огромная пещера вся горела холодным светом скорбных цветов. Я видела их только издали, уже тогда не имея прав ни на что. Даже посадить свой цветок в Сад Плача. Даже вплести свой свет в сияние общего горя.
Я могла только видеть, как это делают другие, и задыхаться от пустоты на месте выжженных из сознания с корнями нитей, тянущихся от Гнезда, оплетающих каждого сетью общего разума… Каждого – но не меня. Уже нет…
Призрачно сияющие фигуры проскальзывали мимо, не глядя, не задевая, не замечая.
Это тоже было частью наказания.
От гулкой пустоты вокруг перепуганной, полудетской души, от желания вырваться из крепко держащих, ставших вдруг чужими рук и забиться в крошечную щель из горла вырывается хриплый, звериный вой.
Никто не оборачивается – ведь дочери Гнезда уже нет. Есть только тэйли, «мертвая душа». Изгнанница.
Этот способ смертной казни применяется только для совершивших самые тяжкие преступления перед Гнездом. Разум и душа остаются одни, выброшенные из общей сети, а тело изгоняется за пределы Ночной Вуали. В Мир.
Разум окутывает безумие, душа бьется в агонии, а тело…тело живет еще долго. Об этом я узнала много позже – как и о том, что эти тела без души и разума иногда видят существа внешнего мира, и считают нас такими – всех нас.
Пятьсот лет назад тэйли стала я. И в тот, последний, день перед глазами стояли не бесконечные ряды могил – а мои корабли.
Совсем еще малыши, но ведь я только начинала… Они росли бы всю жизнь, наращивая каменные кристаллы на гладкие бока, раздаваясь вширь и вытягиваясь. Совсем как цветы, растущие сотни лет… А мои корабли вырасти не успели.
Я была ребенком, глупым, наивным и ненормально замкнутым по меркам Гнезд.
За это и поплатилась – а вовсе не за десятки могил. Дети Гнезд не боятся смерти – звездный свет не может умереть, он просто возвращается к породившей его звезде… Но тяжелее преступления, чем предательство, в нашем своде законов нет.
Неважно, насколько легко обмануть любопытную маленькую шэ, впервые вылетевшую в Мир. Неважно, насколько нежелание общаться с лидерами клана сильнее, чем простая осторожность. Я не должна была давать координаты Ночной Вуали никому из существ внешнего мира, какими бы благими целями они не прикрывались.
Важен результат, а не причина.
С охотниками за драгоценностями справились два клана Стражей Границ, распылив их корабли на атомы, и тайна снова стала тайной, пусть и не без жертв.
Законы риалтэ жестоки, но только они и позволяют выжить. И отправляющие меня в изгнание лидеры кланов делали это не потому, что моя кровь недостаточно чиста – а потому, что с любым, сделавшим такое, было бы тоже самое. Ведь браконьерских кораблей могло прилететь не три, а тридцать, и тогда под их пушками погибло бы в десятки, сотни раз больше. А окажись они не браконьерами, скрывающими информацию даже от своих, и передай сведения дальше… Вся Ночная Вуаль оказалась бы под угрозой. Это понимали все, поняла даже я – хотя и много позже.
Пожалуй, я оказалась единственной в своем роде – той, у которой была возможность осознать всю тяжесть своей ошибки. Ни у кого, даже у меня самой, не могло возникнуть и мысли, что именно то, что привело к изгнанию – смешанная кровь, ненормальная замкнутость и детское, несформированное до конца сознание – позволит мне выжить там, снаружи.
И я выжила.
Выжила даже среди ущербных созданий, изнеженных, некрасивых, стареющих, запертых в одной-единственной оболочке. Что-то делала. Как-то жила. Их корабли были из мертвого металла, и единственное, что я считала своим достижением, не было нужно никому. Мне не нужны были их деньги, их еда или кров – я могла перекроить свое тело так, что оно питалось бы энергией солнца и могло спать посреди полярной пустыни. Но без общества, без общества теперь уже любых разумных даже такой ущербной, как я, риалте, было не выжить.
