Текст книги "Верхом на тигре. Европейский ум и буддийская свобода"

Автор книги: Оле Нидал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

В Финиксе нас ждала пачка первых экземпляров «Открытия Алмазного пути». Книга вышла как раз вовремя: в поездке мне несколько раз довелось представить ее на радио и телевидении. Теперь и в англоговорящих странах появился свежий доступ к Учению и Кармапе.

Теперь и в англоговорящих странах появился свежий доступ к Учению и Кармапе.

Вэн и Кэролин снова дали нам напрокат два «Фольксвагена» – микроавтобус и дизельный «Рэббит». Следующим пунктом назначения был Сан-Франциско, где мы решили пробыть немного дольше обычного. Там появились люди, способные удерживать энергию, что в Америке труднее всего. Вскоре туда прилетели Габи и Улла, и последние захватывающие недели мы провели вместе.

Как и положено в Америке, с каждым новым визитом мы меняли фокус своей работы. На этот раз одна из главных задач заключалась в том, чтобы дать людям, пострадавшим от влияния разных «гуру», доверие и направление.

Майя улетела домой, и дальше мы ехали без нее. Она скучала по сыну, и к тому же ей было нелегко делить меня со столькими людьми. В последние десять дней мы прежде всего поблагодарили Пола Клеменса за издание моих книг. Хотя у нас никогда не получалось по-настоящему рекламировать себя, тираж распродавался быстро благодаря «сарафанному радио». Кроме того, мы снова побывали на горе Шаста, в самом священном месте какого-то индейского племени. Интересно, что священные горы – как и в случае с Кайлашем в Тибете – зачастую состоят не из нагромождения скал, столь привлекательных для альпинистов, а похожи на участки породы, которые остались стоять, в то время как вся окружавшая их почва просела и разрушилась. Шаста – это массив из вулканического пепла.

На Рождество мы отправились в Сиэттл – город недалеко от канадской границы. У моей храброй подруги Энн Роббен дела шли хорошо. После письма из «Дхармадхату» она особенно дорожила нашей связью, и сейчас организовала две лекции в местном центре традиции Сакья. Он помещался в бывшей церкви, которую «переблагословили» жившие там тибетцы. Оба раза собирались по американским меркам хорошие группы. К счастью, люди не позволили себя запутать одной тибетской блюстительнице нравов. К нашему искреннему удивлению, посвящения там стоили пятьдесят долларов за штуку. Но, несмотря на большую открытость и щедрость, брать на себя ответственность за группу не хотел никто. Поэтому мы могли только дать им адреса центров, расположенных немного южнее, и порекомендовать список книг.

Большим событием стала встреча с Дабшаном Ринпоче в первое рождественское утро. Солидный мужчина могучего телосложения, одетый в костюм европейского покроя, он был окружен членами семьи и западными учениками. По ощущениям его силовое поле было очень гармоничным, и он интересовался нашей работой. Я еще долго чувствовал на макушке благословение его ладони. Дабшан Ринпоче является Сакья Тринзином – главой школы Сакья. Тибетскому правительству, которое медитации предпочитало политику, уже давно удалось перетасовать держателей разных линий. В начале 90-х эти чиновники стали почти постоянно вмешиваться в процесс признания высоких перерождений, в частности школы Ньингмапа. В истории Тибета уже случалась такая путаница. Когда подмена обнаруживается, власти говорят лишь: «Извините, но теперь уже слишком поздно что-то делать».

Затем мы в густом тумане двигались дальше на юг – от канадской границы к пригородам Лос-Анджелеса. По пути было несколько постов, на которых полиция проверяла, есть ли у водителей цепи, чтобы проезжать через перевалы. Мы объехали все посты – как европейцы, мы были выше этого.

Из-за тумана я вел почти вслепую, но перед Лос-Анджелесом он растворился. Белые холмы засияли в фантастическом лунном свете, и я неожиданно начал говорить о своей маме. Я рассказывал, что она до сих пор называет меня «маленький Оле», и о том, какая она замечательная. Позднее, когда я уже лежал в постели в доме Вэна и Кэрол, из Копенгагена позвонила Майя: «Сегодня утром, в половине десятого, твою маму сбил грузовик в Лингбю. Только что приходили полицейские и сообщили, что она умерла». Майя добавила, что, когда это произошло, вокруг солнца появились радуги, и упомянула о других необычайных знаках.

Это было одновременно шоком и облегчением. Большая потеря для нас, но большое счастье для нее. Моя мама дожила здоровой до 83 лет. У нее была сильная связь с Кармапой. Ее самым большим желанием в последние годы было не стать обузой для других. Поскольку смерть наступила мгновенно, она не страдала.

Я позвонил Ханне на Тайвань. Как раз перед этим она прогнала из дома вооруженного грабителя, вовсю ругая его по-датски. Она достойно поддерживала семейный стиль. Услышав, что мама погибла, Ханна хотела сразу же полететь домой. Но в этом не было необходимости – тогда прекратилась бы программа Ринпоче. В любом случае Ханна всегда была со мной, где бы я ни находился. Вэн и Кэролин забронировали мне обратный билет, и я почтил память мамы, прочитав в Сан-Диего лекцию в ее честь. Время от времени мой голос звучал хрипло, потому что я ее очень любил, – но в целом я держался.

Дания

В Копенгагене Бьорн уже приготовил все для кремации. Рано утром, спустя примерно 68 часов после смерти мамы, я проснулся в нашей комнате. То, что я переживал, не было сном: она находилась рядом со мной, справа, очень отчетливая во всех деталях. Перед нами появился Кармапа – большой, как дом. Золотисто-коричневый и прозрачный, он сидел на стуле. Улыбаясь, он стал бросать нам черные таблетки, которые, ударяясь об нас, превращались в радуги. Одна из последних таблеток с большой силой стукнула меня по левой ступне. В это время мама, подобно водолазу, который постепенно сбрасывает балласт, все быстрее стала двигаться вверх и затем исчезла. Никогда в жизни я не испытывал такой сильной благодарности. Все происходило в соответствии с поучениями Будды, все было на своих местах. Ее сознание пробудилось спустя три дня после смерти и пришло ко мне без тела. Здесь она встретилась с полем силы Кармапы и отправилась в его Чистую страну. То же самое произошло в 1976 году с моим отважным отцом, который умер от кровоизлияния в мозг. Он тоже внес свой вклад в развитие буддизма – за пару лет до смерти полностью перевел на датский язык жизнеописание Марпы. Мне удалось вложить ему в рот одну из таких «материнских» таблеток Кармапы – это последнее, что он проглотил в своей жизни. По этому случаю один очень культурный и образованный сосед излечился от тяжелой формы рака. Еще в 1945 году этот человек в ночной рубашке вбежал ночью к нам в квартиру в Лингбю, на севере от Копенгагена, крича, что закончилась война.

Все происходило в соответствии с поучениями Будды, все было на своих местах.

Позже в моих медитациях отец всегда появлялся в виде столба света. Когда я в следующий раз встретился с Кармапой, тот неожиданно спросил меня: «Где сейчас твой отец?» Я, ни на секунду не задумываясь, ответил: «В Чистой стране высшей радости», – на что Кармапа сказал: «Верно». И тогда меня тоже накрыло волной безграничного счастья.

Похороны были христианско-буддийскими. Их проводил священник, друживший с моим отцом со школьной скамьи. Мы с Бьорном от всего сердца поблагодарили маму и решили, несмотря на занятость, проводить больше времени вместе. Это порадовало бы ее больше всего.

^{Мои чудесные родители}

Майя быстро организовала пару мероприятий в нашем центре, и после визита в Вену и Грац в самом начале 1986 года я уже снова был в Сан-Диего, на западном побережье США. Друзья сказали, что в тот вечер лекция ощущалась как 10 000 вольт.

Гавайи

Уже была запланирована первая поездка в Тибет, и я полетел дальше, на Гавайи, где ждала наша милая подруга Киффер. Она показала мне такие красоты природы, о которых я даже не догадывался. В лучах восходящего солнца на Мауи самый большой в мире вулканический кратер Халеакала переливался невообразимыми красками. Киффер подготовила также одну лекцию на Большом Острове, где я увидел с десяток друзей своей юности. На этом острове есть вулкан километрового диаметра; его кратер глубиной метров в триста наполнен кипящей и движущейся лавой. Раз в несколько лет она извергается и стекает по горному склону в океан, тем самым увеличивая площадь острова. Почва там черная, как смоль, и пахнет древностью. Я поднес всю силу этого кратера Черному Плащу. Его энергия чувствуется до сих пор.

В последний день, занимаясь серфингом, я собирался одолеть самую высокую волну. Как выражаются местные спецы, я «соскользнул» с нее и, приземляясь головой в песок, услышал, как моя шея издала несколько необычных звуков. Наутро улетал мой самолет, и времени оставалось либо на больницу, либо на подобающее прощание с Киффер. Поэтому мне пришлось просто понадеяться, что я ничего не сломал. Безусловно, следует благодарить наследственность моих предков-викингов за то, что все осталось на своих местах.

Бокар Ринпоче (1940–2004)

Бокар Ринпоче родился в 1940 году в семье кочевников неподалеку от священной горы Кайлаш. Шестнадцатый Кармапа признал в ребенке перерождение предыдущего Бокара Тулку, Карма Шераба Осала. Ринпоче провел несколько лет в монастыре своего предшественника, а затем продолжил обучение в главной тибетской резиденции Кармап – Цурпху. После бегства из Страны Снегов в 1959 году он стал близким учеником Калу Ринпоче и совершил под его духовным руководством два традиционных трехлетних ретрита: один в традиции Шангпа Кагью, другой – в соответствии с предписаниями Карма Кагью. В индийском городе Мирик в Западной Бенгалии, где в Х веке практиковал махасиддха Майтрипа, в середине 1980-х годов Бокар Ринпоче основал ретритный центр. В 1990 году Ринпоче произвел сенсацию, пройдя обследование, проводившееся элитными университетами США с медитирующими ламами. Об этом сообщалось и в средствах массовой информации Западной Европы. Вплоть до своей смерти в 2004 году он в качестве преемника Калу Ринпоче оставался держателем линии преемственности Шангпа Кагью.

Дабшан Ринпоче (…—1992)

Тулку Дильяг Дабшан Ринпоче был настоятелем монастыря Дильяг в Восточном Тибете. Он считался излучением Гампопы. Умер в Гонконге в 1992 году от осложнений после перенесенной операции на сердце.

Тайное путешествие по Тибету

1986

• Шведский премьер-министр и реформатор Улоф Пальме застрелен на улице в Стокгольме.

• Цена на нефть, добываемую в Северном море, впервые опускается ниже 10 долларов за баррель.

• 26 апреля происходит авария на Чернобыльской АЭС близ Киева, СССР. Советские власти сообщают о взрыве только после того, как поступили сообщения о значительном повышении радиационного фона из Швеции, Дании и Финляндии.

• СССР принимает решение о выводе войск из Афганистана.

Гонконг

Наше приключение должно было начаться в Гонконге. Там нас уже ждали Ханна и Курт. Мы жили по-королевски у одной немецкой пары, а я читал лекции их друзьям и китайской группе. Позднее приехали Педро и Ильза, а Яцеку пришлось лететь дальше в Китай. У него был польский паспорт, а гонконгские власти не хотели присутствия на острове никаких коммунистов.

Широта ума Педро проявилась, когда мы закупали вещи для путешествия. Он осознал пустотность денег и пользовался этим иллюзорным материалом легко и свободно. Покупая отличную видеокамеру, он так снизил цену, что продавцы даже обиделись. Благодаря этой покупке мы в Тибете отсняли 40 бесценных часов. При таком же удобном случае всего за 100 долларов Педро купил пару действительно хороших биноклей из Восточной Германии. Курт тоже был профессионалом. Он привез с собой одежду из магазина «Альпине», которая должна была нас согревать почти при любых температурах. К счастью для членов нашей группы, их снаряжением занимались не мы с Ханной, привыкшие к максимальной экономии. К этой первой поездке по Тибету мы подготовились очень хорошо, хотя я и продолжал носить старую военную одежду. Чтобы сберечь дорогую экипировку, я всю дорогу возил ее на дне своего армейского вещмешка.

Китай

Педро отбыл первым. Он хотел найти Яцека и помочь ему. Остальная часть группы погрузилась на шумный быстроходный катер, идущий из Гонконга на север. Мы хотели заплыть на нем как можно дальше на китайскую территорию. Двигаясь вверх по реке, мы смотрели и слушали, выставив все свои «антенны». Хотелось ощутить вибрации страны, которая покорила наш любимый Тибет, – узнать, какими были эти люди и как они жили. Дешево, но с претензией выстроенные фабрики, кучи хлама, ветхие дома – то была страна без любви. Не чувствовалось ни тепла, ни радости. Все наводило тоску, все казалось негодным для жизни. Поразительным был контраст с Гонконгом: здесь люди сидели или бродили, ступая медленно и тяжело; там они двигались бодро, быстрой походкой или бегом. Почти все китайцы были одеты в стандартные синие или зеленые униформы, и скоро мы стали называть их близнецами. Это слово пришло нам на ум еще в 1968 году в Непале, при первой встрече с этим удивительным явлением. Трудно было смириться с мыслью, что такой муравьиной кармой обладает целый миллиард человек.

Хотелось ощутить вибрации страны, которая покорила наш любимый Тибет, – узнать, какими были эти люди и как они жили.

Катер причалил в Гуанчжоу – городе, построенном по английским образцам. Нас сразу привезли в отель, и служащие попытались задержать в нем всех иностранцев. Но с нами этот номер не прошел, и мы провели в центре города очень поучительный вечер. Люди в изумлении глазели на нас, и никто не осмеливался подойти и заговорить. В школах им все еще вдалбливали в головы, что мы – «белые дьяволы». Все было нищим, серым, узким и несвободным. Было очевидно, что великое социалистическое братство потерпело крах, а отчуждение, от которого мы все, как предполагалось, страдали при капитализме, здесь так и не исчезло.

Было очевидно, что великое социалистическое братство потерпело крах, а отчуждение, от которого мы все, как предполагалось, страдали при капитализме, здесь так и не исчезло.

Автобус в Гуилин ехал через удивительные места; раньше мы думали, что такие пейзажи – плод воображения какой-то школы китайского искусства. Это называлось «Зубы Дракона». Посреди совершенно плоского ландшафта высились, упираясь в небо, узкие горы. Даже причудливо искривленные деревья выглядели точь-в-точь как на старых акварелях. Нам объяснили, что эти образования появились, когда со дна океана взметнулись вверх потоки лавы и быстро затвердели в воде. Затем, когда давление индийского материка на Евразию заставило земную поверхность подняться и стать Гималаями, возникли и Зубы Дракона.

Гуилин был удивительно оживленным. Город находился в «полусвободной» экономической зоне, и людям было разрешено в какой-то степени друг друга эксплуатировать. Это держало их в тонусе. Мало кто носил униформу, многие даже улыбались. Нам встретилось несколько сексапильных девушек. Первым делом местные жители пытались купить у нас доллары – за них в туристических магазинах продавались неплохие товары.

В конце дня, проведенного в общественном транспорте, мы приехали в следующий город. Люди там были крайне неприветливы – как и та холодная глушь, в которой они жили. Таким и запомнился Китай многим туристам, и вот почему лишь единицы хотели туда вернуться. Какое-то время я расталкивал людей вокруг, чтобы проверить, могут ли их ожесточенные лица выглядеть еще злее, но вскоре пришла пора уезжать. Однако это было не так легко. У китайских коммунистов был только один отпуск в году – 5 дней на восточный Новый год, в январе или феврале. Естественно, все, кому удавалось получить необходимое разрешение, в это время куда-нибудь ехали.

Женщина в форменном костюме, которой явно понравились голубые глаза «белых дьяволов», добыла для нас стоячие места в поезде, который ехал дальше в Чэнду. Этот пятимиллионный город находится всего в нескольких сотнях километров от гор Восточного Тибета. По дороге туда каждый квадратный сантиметр, без преувеличения, используется для сельского хозяйства – это казалось уже перебором. Жутковатое впечатление производили собаки и крысы в клетках, стоящих перед ресторанами; они ожидали своей очереди, чтобы оказаться на тарелке с яблочком во рту. Мы не отказались бы от пары хороших кусачек, чтобы взломать эти клетки.

Чэнду был серым и безнадежным. Воздух там такой, что Мехико или Афины после этого покажутся курортами. Дышать было почти невозможно из-за миллионов маленьких печек, в которых уголь сгорал лишь частично, и половина населения ходила по улицам в марлевых повязках. К тому же город был затхлым, неприветливым и нестерпимо холодным – задерживаться там не хотелось. Мы вошли в фойе самого крупного отеля – гигантского желтого ящика, окруженного садом, в котором двумя годами позже, в 1989, во время восстания погибли сотни людей. Навстречу нам спускались по ступенькам Педро и Яцек. Радостно было видеть их снова. Они прибыли туда другим путем, более привычным для туристов, и ниже по течению реки уже сфотографировали хорошо сохранившуюся статую Будды. Еще они знали курсы валют и места, где можно поесть и не отравиться. Номер в этом отеле стоил девять долларов в сутки – больше, чем мы могли себе позволить, – и мы отправились в другую гостиницу. Заглянув по дороге в подземный кафетерий, мы с изумлением обнаружили там настоящую молодежь современного вида. Мы въехали в красный Китай всего три дня назад – и уже удивленно глазели на нормальных, здравых людей.

Более дешевый ночлег мы нашли на той же улице. Комната там оказалась всего одна, и дышалось в ней, как в парной: лопнула главная труба с горячей водой. То ли ночь в такой обстановке, то ли сомнительная еда в поезде, а может быть, многочисленные китайские солдаты, которых я отправил к праотцам в прошлой жизни, – что-то оказалось нам не по силам. Утром и я, и Ханна проснулись с очень высокой температурой. Когда мы, пошатываясь, явились в первый отель забрать высохшую одежду, Педро с Яцеком уложили нас у себя, сказав, что сами поспят на полу, пока мы не восстановимся. Я велел Курту, Ильзе и Буркхарду лететь дальше в Лхасу, и им удалось сесть на последний самолет, до того как все учреждения закрылись на новогодние каникулы. Они должны были подготовить все к приезду остальных, и мне хотелось, чтобы они не волновались за нас.

Преобразование этого опыта в блаженство и свободную игру ума стоило значительных усилий. Мы еще никогда так тяжело не болели. Педро с Яцеком трогательно заботились о нас, лежащих с сорокаградусной температурой и пронзительными головными болями. Вместе с потом из нас выходили кармические долги перед китайцами. В постели мы провели десять дней, не видя ничего, кроме капиталистических фильмов из Гонконга, сплошь про кун-фу, и поразительных снов, вызванных горячкой. Снаружи китайцы с энтузиазмом повышали загрязненность воздуха, без конца взрывая хлопушки и запуская фейерверки. Грохот не прекращался ни днем, ни ночью.

Преобразование этого опыта в блаженство и свободную игру ума стоило значительных усилий.

Вскоре мы решили, что лучше умереть в Тибете, чем в Китае, и собрались, наконец, лететь на «крышу мира». За день до вылета я отважился на короткую прогулку и обнаружил, что силы частично ко мне вернулись.

Тибет

Горы Восточного Тибета загибаются гигантской петлей с севера на юг, и Педро снял отличные запрещенные кадры из самолета – ими теперь начинается фильм «Тайное путешествие по Восточному Тибету». Вокруг посадочной полосы лежала коричневая каменная пустыня, а первые увиденные нами тибетцы были маленькими, сгорбленными и тепло одетыми. Они несли треугольные флаги, красные и зеленые, без буддийской символики – по-видимому, власти разрешили украсить ими дома. Ожидая, пока водитель автобуса соизволит проехать сотню метров, чтобы отвезти пассажиров к зданию аэропорта, мы снова остро почувствовали, насколько мертвым и бессмысленным был этот мир в глазах китайских коммунистов. Автобус тронулся с места лишь тогда, когда мы начали напрямую угрожать шоферу.

Дорога в Лхасу вилась вдоль реки, и в каком-то зловонном месте мы остановились опорожниться. Я гадал, что едят эти люди, чтобы производить такие запахи, и позднее нашел вероятную причину – отвратительно пахнущий зеленый лук из северной долины.

Лхаса выросла перед нами внезапно и оказалась намного меньше, чем мы ожидали. Миновав несколько административных зданий и широкую улицу с несколькими перекрестками и светофорами, мы были у цели. Выбравшись из низенького автобуса, из окон которого невозможно посмотреть наверх, мы обнаружили прямо перед собой гигантскую сияющую Поталу, дворец Далай-лам. После Китая Тибет, даже при всей его разрухе и бедности, был оазисом внутренней свободы. Лхаса поражала своей красотой до 2000 года, пока китайские коммунисты не отомстили миру за отказ провести там олимпийские игры. Они бульдозерами сровняли с землей историческую часть города и на ее месте возвели унылые бетонные конструкции.

Выбравшись из низенького автобуса, из окон которого невозможно посмотреть наверх, мы обнаружили прямо перед собой гигантскую сияющую Поталу, дворец Далай-лам.

Мы поселились на улице Счастья, в «Бернагшол-отеле» – одном из немногих тибетских отелей, где разрешалось жить иностранцам. Эти места были вечно переполнены, в то время как гостиницы для китайцев пустовали. Не зная здешних языков, туристы могли голосовать лишь ногами. То и дело звучали фразы вроде: «В Тибет – конечно, да, но в Китай я больше ни ногой». Почему-то красные китайцы просто не могли относиться к людям хорошо. Спектр их эмоций простирался от ярости до ревности, с отдельными всплесками злорадного ликования при виде чужого несчастья. Мы постоянно напоминали друг другу о наших близких учениках-китайцах из свободного мира, чтобы не опуститься до расизма.

^{Потала – дворец Далай-лам}

Когда мы в первый раз обходили Джоканг, главный храм Лхасы, произошло нечто необыкновенное. Это событие стоило сорока минут бесценной кинопленки Педро. У центрального входа в здание, где стоит Джово – тибетская национальная святыня, вокруг меня собралась толпа. Она состояла из кхампов, сильных мужчин из племени длиннолицых воинов, единственных, кто по-настоящему сопротивлялся китайскому вторжению и вел себя по-мужски в оккупированном Тибете. Полные достоинства, с красными новогодними лентами, вплетенными в традиционные косы, они представляли собой внушительное зрелище.

Полностью поглощенный вневременной узнаваемостью этой сцены, ярким светом и людьми, медленно движущимися вокруг, я понял, что происходящее становится чем-то очень близким. Меня тщательно проверяли. Но интересовал их не паспорт и не кошелек. Вибрации были совершенно иные.

Внезапно мужчина с волевыми чертами лица склонился передо мной, чуть не стукнув меня головой в живот, и я, не раздумывая, благословил его. Тогда все взорвалось. Все еще полубольного, меня несколько часов сопровождали в обходе вокруг Джоканга тысячи людей, ожидавших благословения. Как и на Западе, чтобы передавать энергию, я прикасался к их головам небольшой коробочкой, которую сам Шестнадцатый Кармапа специально для этого наполнил реликвиями. С того дня и до конца нашего путешествия по Тибету история повторялась: тибетцы приходили за благословением, и у китайских солдат глаза чуть не выпадали из орбит. Будь на моем месте тибетский ринпоче, им тут же занялись бы следователи. Но что можно сделать с туристом?

^{Перед Джокангом}

Все еще полубольного, меня несколько часов сопровождали в обходе вокруг Джоканга тысячи людей, ожидавших благословения.

Февральское полнолуние 1986 года, за две недели до новогодней ночи, вошло в тибетскую историю. Уже во второй половине дня город гудел от растревоженных энергий, а китайцы огородили его центральную часть автобусами и джипами. Было очевидно, что на вечернюю церемонию приглашены только особые гости. Мы сказали: «Не проблема», – и пригласили себя сами. Там готовилась первая за 26 лет церемония, называемая «Мёнлам ченмо», то есть «Большая молитва». Перепрыгнув через несколько джипов и проскочив мимо солдат, которые ничего не могли с нами поделать, мы бросились врассыпную на открытой площадке позади Джоканга. Затем мы слились с толпой из нескольких сот избранных, стоявших перед зданием.

^{«Джово»}

Под слепящим фонарем молились около двухсот монахов из крупнейших монастырей Гелугпы, а миряне в это время выставляли на высоком помосте большие подносы с разноцветными традиционными украшениями из масла. То были дары для Будд. Это зрелище одновременно и трогало, и смущало. Хотя перед объективами китайцев люди не слишком открыто выражали свои чувства, все же определенной свободы им удалось добиться. В прошлые годы на подобных церемониях бывали десятки тысяч монахов, но теперь и такое количество выглядело как большая толпа. Там был и Панчен-лама – но, даже рассматривая его вблизи, мы не смогли составить о нем однозначного мнения. Он очень напоминал Кармапу, но я не почувствовал настоящего поля силы. Возможно, виной тому были тяжелые пытки, которые ему пришлось вынести. Как и позднее китайский кандидат на трон Семнадцатого Кармапы Ургьен Тринле, и следующий Панчен-лама, выбранный китайцами, он не получил официального признания. Китайцы подтвердили его титул, но от этого он стал значительно менее убедительным.

Тибетцев, с которыми нам удалось пообщаться, положение Панчен-ламы глубоко расстраивало. Впервые мы увидели его сразу после того, как он наставлял своих соотечественников регулярно мыться и не воровать, потому что в страну теперь будут приезжать туристы. Людей ужасало то, что он так тесно сотрудничал с оккупантами. Вдобавок они страдали, когда он открыто хвалил китайцев. И, хотя за все хорошее, что с ними произошло, тибетцы привыкли благодарить Далай-ламу, все-таки именно деятельность Панчен-ламы, находящегося в кругах власти (он был одним из тринадцати вице-президентов Китая), способствовала тому, что за последние несколько лет они обрели больше духовной свободы. У всех угнетенных народов трагические герои более популярны, чем тактики, усилиями которых жизнь людей становится, по крайней мере, терпимой. Одна мысль о том, что будущий претендент на титул Кармапы может оказаться в такой же роли предателя, вызывала содрогание – именно поэтому мы с Ханной в 1992 году ввязались в тибетскую политику.

Тибетцев, с которыми нам удалось пообщаться, положение Панчен-ламы глубоко расстраивало.

В январе 1989 года, за день до смерти, Панчен-лама, по-видимому, наконец высказал все, что было у него на душе. Из своей резиденции в Шигаце, в Южном Тибете, он основательно раскритиковал китайцев. Он заявил, что они уничтожили его страну и людей. Было бы любопытно посмотреть, какое мнение о нем станет общепринятым в последующие годы.

Как только его машина уехала, китайцы открыли вход через контрольно-пропускной пункт. Теперь началось столпотворение. Тысячи тибетцев вылезли из-под автобусов, многие в порванной или замасленной одежде. Подталкивая друг друга к стенам, они стремительно заполонили широкую площадь. Они хотели просто войти внутрь. Некоторые из них месяцами шли сюда пешком из отдаленных районов страны, чтобы только принять участие в этой «Великой молитве», проводившейся впервые с тех пор, как у них украли свободу. Слева и справа падали те, кого переставали держать своими телами идущие рядом, и многие гибли. Завыли сирены, но никто не смог пробраться к затоптанным людям, которые, как мы надеялись, были уже на пути в Чистые страны.

На знакомство с Лхасой хватило нескольких дней. Нам очень хотелось посетить Цурпху, главную резиденцию Кармапы. Этот монастырь находится всего в восьмидесяти километрах на северо-запад от столицы, но поездка туда превратилась в невиданный цирк. Когда наш невыносимый водитель в конце концов ухитрился завести грузовик – на несколько часов позже, чем договаривались, – его посетила гениальная идея подобрать мужчину с огромной вязанкой дров прямо перед китайским блокпостом. Европейцам не разрешалось отклоняться от организованных маршрутов, и солдаты потребовали, чтобы мы вылезли из грузовика. Мы фотографировали их и угрожали пожаловаться, пока они не сдались, отругав водителя и отдав ему все документы. На протяжении следующих сорока километров асфальтовой дороги, ведущей на север, нас дважды тормозили военные, а затем несколько километров нам пришлось пройти пешком, чтобы обогнуть очередной КПП. У одной особенно зазубренной горы мы свернули влево, чтобы проехать еще пару десятков километров по каменистой долине. В конце неровной дороги лежал Цурпху.

^{Руины Цурпху}

Когда до монастыря оставалось еще приличное расстояние, шофер просто отказался ехать дальше. Его нерешительный стиль вождения с утра ничуть не улучшился, и теперь он считал, что подъем слишком обледенел. Мы были вынуждены взвалить на плечи свои рюкзаки, хотя дрова позже погрузили на яков. Мы двигались в ярком свете полной луны на высоте более 4000 метров. Если считать еще замену покрышек, он довез нас с рекордной скоростью – за двенадцать часов. Окрестности выглядели волшебными и нереальными. Спотыкаясь под тяжестью поклажи, мы шли по тропе, по которой ступали ноги важнейших учителей нашей линии преемственности с 1150 года. Пройдя последний отрезок пути, мы оказались посреди величественных развалин. Мне тут же вспомнился Гамбург, разрушенный бомбежками Второй мировой войны.

Мы двигались в ярком свете полной луны на высоте более 4000 метров.

Вход в восстановленное здание освещала единственная газовая лампа. Внутри мы увидели с десяток пожилых лам – у них было много вопросов. Щедро угостив нас цампой и чаем, они отвели меня наверх, в самую лучшую комнату – до сих пор там останавливался только Джамгён Конгтрул. Заметив, что я зову Ханну за собой, монахи вытаращили глаза, а затем, когда обнаружилось, что наши спальные мешки состегнуты вместе, на тибетцев стало жалко смотреть. Чтобы сберечь их умственный покой, мы разъединили и спальники, и матрацы, и ламы с облегчением удалились.

^{Это изображение Любящих Глаз возникло само собой на скале недалеко от Цурпху. После разрушения монастыря оно стало невидимым, а теперь снова проступает}

Спать в разреженном воздухе было трудно – к тому же сильно ощущалась энергия этого места. Я плавно скользил между снами, которые охватывали несколько жизней. На рассвете я силой поднял себя, чтобы сверху посмотреть на долину, и получил необычное благословение: я глядел прямо в иссиня-черное оскаленное лицо Шингчонга, местного Защитника. Он был очень важен для Шамарпы и Тенги Ринпоче. Почти все, что мы видели во время этого визита, запечатлели кадры, отснятые Педро. Мы раздарили много фотографий Кармапы, наших высших лам и Черного Плаща, а затем забрались в грузовик, чтобы ехать обратно в Лхасу. Теперь мы запланировали поездку, которую до нас не отважился совершить ни один западный человек, – мы хотели посвятить целый месяц осмотру самых священных мест в забытом всеми Восточном Тибете.