Текст книги "Там, за зорями"
Автор книги: Оксана Хващевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Глава 6
На Радуницу с утра зарядил дождь. На улице было сыро, ветрено и прохладно. Дождь шел и вчера, и от тепла минувших дней не осталось и следа. Леша Блотский уехал в Минск два дня назад и увез тепло с собой.
Злато не хватало друга. Более того, успев привязаться, она скучала и. забывая, что он уехал, ждала его прихода. Леша звонил. и не раз, рассказывал о радиостанции, где уже побывал и официально написал заявление. Пока еще он не знал, когда его выпустят в прямой эфир, пока что он просто знакомился с жизнью радиостанции и ее обитателями.
Леша уехал, а Злата все еще мысленно возвращалась к тому последнему вечеру, который они провели вместе. Что-то было в нем такое, существенно отличающееся от всех других, проведенных вместе. Что-то тревожило сердце, а что именно, Полянская не понимала…
Это не было любовью. Она влюблялась прежде, и чувства эти были ей знакомы. Возможно, это могло бы стать любовью… Почему-то эта мысль пришла к ней только после отъезда Блотского. И почему-то она не прогнала ее прочь.
Леша должен был уехать рано утром, поэтому попрощаться зашел к ним с вечера. Злата, решив устроить маленькую прощальную вечеринку, полдня возилась с малиновой коврижкой, которая плохо запекалась в старенькой духовке. Лена Викторовна сделала целую гору «хвороста», посыпав его сахарной пудрой.
Когда Леша пришел, они поставили чайник и уселись всей семьей за круглый стол. Как-то так случилось, и в этом в первую очередь была заслуга Алексея, за столь короткий срок все обитатели большого дома привязались к нему, более того, он стал им родным.
Анька, пребывая в полном недоумении, просто не понимала, что ж такое происходит между сестрой и Блотским. Она же была почти уверена, что у них роман. Конечно, Златка ужас какая скрытная, поэтому все отрицала, но Аньку-то не проведешь, она ж видела… А теперь Леша уезжал…
И родители жалели о Лешкином отъезде. Нет, они, разумеется, не строили никаких предположений, просто тоже скоро собирались уезжать, и им было бы куда спокойнее в городе, зная, что здесь они оставили дочку под Лешкиным присмотром.
И вот теперь Блотский уезжал…
Для них это было так странно, так неожиданно и так тревожно. Они не хотели для своей единственной дочки жизни в глухой деревне. И все же без возражений приняли ее решение переехать в Горновку, потому что ей так было нужно. Она захотела остаться здесь, и они согласились, не стали спорить, но все равно беспокоились и переживали, не представляя, как она, городская девочка, останется одна в почти вымершей деревне, где по соседству лишь пустые хаты да воспоминания. Одна, не приспособленная к такой жизни. А когда появился Лешка Блотский, воспряли духом. Уж Леша, конечно, сумеет о ней позаботиться. Теперь Лена Викторовна не могла скрыть тревогу.
И все же они мило посидели. Мужики, конечно, по такому случаю раскрутили жен на «пять капель», и целый вечер за столом не смолкал смех. Было уже поздно, когда они поднялись из-за стола. Леша тепло попрощался со всеми, выразив надежду на скорую встречу, и собрался уходить. Злата отправилась его провожать.
На улице было темно. Полянская подняла глаза к небу и удивилась, не увидев звезд. Небо затянуло облаками. А ведь каким чудесным сегодня был закат…
Они вышли за калитку и остановились. Злата оперлась плечом о ворота и скрестила руки на груди. Вся веселость, которая владела ею еще минуту назад там, в доме, за столом, сейчас исчезла, и Полянская радовалась темноте и тому, что Лешка не может видеть ее лица. Девушке вовсе не хотелось огорчать и расстраивать Лешу своей грустью. Пусть он уезжает с легкостью на душе и не думает ни о чем.
Молчание между ними затянулось. Злата лихорадочно пыталась найти прощальные слова, но сейчас на ум ничего не приходило. Хотелось, чтобы голос звучал легко и беззаботно, но горло как будто обручем сдавило, и Полянская понимала: не сможет она сказать так.
Молчал и Леша, молясь про себя, чтобы Злата сказала что-нибудь смешное и беспечное, улыбнулась, как всегда, солнечно и радостно, пусть в темноте он уже и не увидит ее улыбки. Пусть бы она заговорила и разрушила это тягостное молчание. Заговорила и избавила его от необходимости произносить ненужные, банальные, неискренние слова. Ему не хотелось говорить их, ведь в них не будет и крупицы правды. А врать ей, особенно сейчас, Блотскому не хотелось.
Сейчас все его заветные мечты, его цели и стремления перестали казаться такими уж великими и значимыми. Сейчас, если бы только девушка попросила его остаться, ну или хотя бы намекнула, Лешка остался бы, не раздумывая. Он забыл бы о своих честолюбивых планах и с утра до вечера бродил бы с ней по этим полям и лугам, взяв ее за руку. Он собирал бы для нее цветы, любовался б ее лучистой улыбкой, слушал бы ее голос, звучавший музыкой в его ушах.
– Поздно уже, – только и смогла сказать Злата. – Тебе завтра рано вставать, – голос ее прозвучал тихо, но ровно и спокойно. Никакой дрожи, никакого надрыва.
Парень опустил голову и до боли сжал ладони в кулаки. Ему до смерти хотелось ее коснуться, но он все же не посмел. Он ведь был просто другом для нее, и так было с самого начала, а теперь что-то менять уже поздно.
Больше она ничего не смогла сказать, просто вдруг оттолкнулась от ворот и качнулась к нему. Ее легкие, прохладные пальцы коснулись его щеки в мимолетном прощальном жесте…
А в следующий миг девушка, отвернувшись, скрылась за калиткой.
А Блотский так и остался стоять.
Хлопнула входная дверь. Загорелся и погас свет в спаленке, которую Полянская делила с Анькой, а он по-прежнему не двигался с места, не находил в себе сил уйти…
В эту ночь Злата плохо спала, а утром проснулась поздно. Леши в Горновке уже не было, а за окном шел дождь.
Все эти несколько дней после Лешиного отъезда девушка почти не выходила на улицу, погрузившись с головой в роман. Долго предаваться беспричинной грусти она не умела – характер у нее был не такой. Поэтому, отодвинув в сторону хандру, она принялась за роман. А уж если она саднилась писать, если приходило вдохновение, весь мир переставал для нее существовать. Она растворялась в нем, она жила им, и мысля ее были только об этом. И ей хотелось только одного: чтобы ее не дергали и не мешали. Родители Златы уже привыкли к такому ее состоянию, молча ставили на стол у компьютера то чашку чаю, то тарелку с бутербродами, переживая, как бы дочь не осталась голодной, и не приставали с разговорами. Но Анька-то не знала и все нудила над ухом, дергала и пыталась обратить на себя внимание. В результате Злата не выдерживала, срывалась, орала на нее, и двоюродная сестра, надувшись, отставала.
Теперь она все чаще висела на телефоне и, откровенно скучая, мечтала вернуться домой.
Родственники и родители уезжали в город на Радуницу после обеда. Отпуска у всех заканчивались, они привели в порядок дом, посадили огород и теперь, оставляя его на Злату, собирались по домам.
Полянская плохо представляла себя здесь одну, но, если честно, уже хотела, чтобы все, наконец, уехали. Хотелось остаться одной. Нет, она, конечно, любила общение и с легкостью заводила знакомства, будучи от природы коммуникабельным и неконфликтным человеком. У нее было много знакомых, да и близкие подруги тоже были… Но и личное пространство было важным. Ведь она была еще и писательницей.
На кладбище они пошли ближе к полудню. Дождь, зарядивший с утра, превратился в мелкую противную морось, а монотонно-серое небо нависло над землей. И так как конца этой непогоде не предвиделось, решили больше не ждать. Собрав в пакет кое-что из еды, так уж у них принято было с давних пор, они всей толпой вышли из дома.
Деревня была пустынна.
Родственники пошли немного вперед, а Злата поотстала. Она шла, засунув руки в карманы ярко-красной ветровки, и смотрела исключительно себе под ноги. Мысли ее витали далеко. С утра она начала новую главу и теперь и так и этак прикидывала, как бы поинтереснее закрутить сюжет. А еще была проблема с названием романа: Полянская никак не могла определиться. А ей непременно нужно было дать роману название… Как-то без названия он был… ну вроде как ребенок, которого почему-то не назвали при рождении, или как в мультфильме: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет…». Девушке хотелось, чтобы одно лишь название вмещало в себя всю его суть. Ведь Злата чувствовала, знала: этот роман станет ее лучшим произведением. Его обязательно издадут, и он станет бестселлером. Может быть, в ее уверенности и было слишком много амбиций, но как же начинающему автору без них?
Мама Златы что-то оживленно обсуждала с сестрой Людой, папа делал недвусмысленные знаки дяде Коле, Анька строчила кому-то эсэмэски, небось, спешила сообщить всем друзьям о своем приезде. Именно поэтому они не обратили внимания, как девушка немного отстала, и тем более не заметили Маринку, которая бесшумно выскользнула со двора, когда Злата поравнялась с домом Максимовны, и стала отчаянно махать ей. стараясь привлечь внимание.
Злата обернулась в ее сторону и, улыбнувшись, собралась было поздороваться, но Маринка приложила палец к губам и жестом подозвала девушку к себе.
Полянская оглянулась на своих родственников и, не раздумывая, подошла к девушке.
– Привет! – шепнула она – А что за таинственность?
– Привет! Там Сашка, боюсь, что увидит меня с тобой, потом начнет! Он уже успел заправиться с утра, не хочу лишних раз нарываться. Злат, я вообще вот что хотела сказать ну идя предупредить. Они там сегодня снова у Дороша попойку устраивают, а что будет потом неизвестно. Бабушка говорит, твои родственники сегодня уезжают, а ты одна. Сашка злится на тебя, и как бы ему чего в голову не взбрело, ну, ты знаешь видела, он же полный отморозок, когда водки хлебнет. Ты закрывайся сегодня и не гуляй по деревне одна. Я знаю. Леша ведь тоже уехал…
– Мариш, спасибо тебе, конечно, за заботу. Но ты ведь знаешь, я не боюсь.
– Златка, ты не понимаешь. Он правда может что-нибудь сделать, и Дорош не спасет Сашка говорит, дачник определенно виды на тебя имеет…
– Что? – переспросила Полянская, чувствуя, как щеки начинают розоветь от смущения, а в душе закипает ярость.
– Ну, он говорит, чтобы Сашка не трогал тебя! Говорит, что сам с тобой разберется. Вроде он даже знает такой способ, который действует безотказно, даже на таких упрямых гордячек вроде тебя. Он говорил, что еще и но таких ставил на место Златуль, ты не лезь к ним. Не надо. Он, Дорош этот, только с виду такой мягкий и пушистый, а на самом деле… Злой он. Вредный.
– Та-ак! – протянула девушка – Маринка, знаешь, что? А приходите ко мне сегодня в гости. Бери Машку, бабушку, бабу Валю в приходите. Праздник ведь сегодня. Посидим, чаю попьем, телевизор посмотрим. Чего вам дома снасть и ждать, когда придурок этот ваш явится?
– Злат, ты слышала, что я только что говорила?
– Слышала, Маришка, слышала. Но ты за меня не беспокойся. Со мной все будет хорошо. Правда. А Дорош… Ну пусть он попробует. Только как бы боком ему это не вышло!
Девушка постаралась беспечно улыбнуться, правда, особой беспечности не чувствовала. Но и страха тоже. Только злость закипала в душе и до ужаса хотелось сделать этому дачнику какую-нибудь пакость. Стереть противную улыбку с его лица заставить сбросить часку, потерять самообладание, вывести из себя… И Полянская это сделает. Как она еще не знала, но она обязательно что-нибудь придумает, что-нибудь невероятно оригинальное, такое, что Дорош запомнит на всю оставшуюся жизнь. Не зря ведь ока писательница.
– Злат…
– Скажу тебе по секрету. Мариш, у меня ведь дед покойный лесником был, и в кладовке у нас висит его дробовик. И патроны есть, и стрелять он еще может. А стрелять я умею. Сосед по лестничной площадке биатлоном занимался, вот и научил стрелять по банкам из пневматического ружья! Так что пусть попробует твой Сашка меня побеспокоить, ну или Дорош… А вы приходите, я буду ждать! Ладно. Маришка, до вечера, я побегу!
Злата махнула девушке на прощание рукой и побежала догонять своих, те уже сворачивали на гравийную дорогу, которая вела к кладбищу.
У кладбища, кроме уже знакомом «ГАЗели», машин не было. Эту-то машину Злата успела запомнить достаточно хорошо. Значит, и хозяин был на кладбище. Полянская видеть его не могла после всего того, что услышала сегодня от Маришки. А впрочем, и до Маришкиных разговоров она не особенно жаждала с ним встреч.
– Людей на кладбище нет, – заметила Лона Викторовна, как-то даже немного грустно.
– Так вот машина чья-то стоит! – кивнула Анька в сторону «ГАЗели».
– А! – махнула рукой мама. – То дачник, я и не знаю, к кому он сюда. У него здесь никого нет. Он вообще нездешний.
«Интересно, что этому придурку здесь понадобилось?» – со злостью подумала девушка.
Впрочем, Дорош был не один. Их была целая компания, и они толпились у старой двухместной ограды.
– Ой! – вдруг воскликнула Лена Викторовна, поглядывал в их сторону. – Люд, ты знаешь, кто это с ним? Это ж эти, с Маскалей, уж не припомню, как и фамилия их! Ну, помнишь, эти, которые в начале деревни жили? У них здесь баба и дед похоронены, да и родители, наверное, тоже. А он им родственник, что ли? Или, может, знакомый?
– Ну-ну! Я помню! А это кто, Машка их? Слушай, Лен, так это ж Машка, с которой мы в школу ходили, их невестка! Глянь, как она раздобрела, а в школе была как тростиночка! Слушай, а ведь мы с ней сто лет не виделись! Подойти поздороваться, что ли, или она меня уже и не узнает?
– Мам, нуты что? Она ж даже не смотрит в нашу сторону! Конечно, она тебя не узнает! Давайте пойдем к бабушке с дедом! – нетерпеливо поторопила родственников Анька, и впервые Злата порадовалась, что есть Анька с ее бесцеремонностью, которая иногда бывает весьма кстати.
Они не стали подходить к этой неведомой Маше, которую тетя Люда не видела сто лет, вместо этого стали пробираться между могил и оград к могилкам бабушки, деда, прабабушки Тани и прадедушки Василя.
Одноклассница тети Люды, Маша, может быть, и не смотрела в их сторону, зато смотрел Дорош. Злата не оборачивалась, но чувствовала, как ее прямо-таки буравит взгляд его темных глаз, а на губах играет нахальная улыбочка! «Что он себе возомнил? Чего он к ней привязался? Чего ему надо?» – вертелись в голове мысли.
Они побыли на могиле бабушки и деда, положили букетики искусственных цветов, поставили в воду нарциссы и тюльпаны, которые нарезали дома, положили конфеты, крашеные яйца, кулич. Деду и прадеду налили в рюмки вина, уверенные, что уже сегодня к вечеру все рюмки будут опустошены местными алкоголиками.
Было сыро и ветрено, поэтому задерживаться на кладбище не стали, но и уйти просто так тоже не смогли. Так было принято у них. Пусть церковь и не одобряла подобных посиделок, но они всегда брали с собой еду и усаживались за столиком.
И сегодня тоже собирались немного посидеть. Мама Златы вытащила из пакета льняное полотенце, которое застелила на стол, и они с тетей Людой стали раскладывать на столе принесенную еду. Поставили початую бутылку вина и пластиковые стаканчики. Полянский разлил вино по стаканчикам, а тетя Люда нарезала тонкими ломтиками огурцы и помидоры.
– Ну, давайте, – тяжело вздохнула Люда, поднимая свой стакан. Она и Лена обернулись в сторону могилы своей матери и без слов поднесли стаканы к губам.
Аня и Злата тоже выпили немного вина и взяли себе по кусочку огурчика. Мужчины одним махом осушили содержимое своих стаканов и стали закусывать котлетами.
А приезжие, среди которых были одноклассница тети Люды и Дорош, навестив могилы своих родственников, решили пройтись по кладбищу и вспомнить всех знакомых, соседей, односельчан. И двигались они как раз в их сторону.
Злата обернулась, когда до ее слуха донесся звонкий голос дачника, ну просто не смогла удержаться и пожалела об этом. Их глаза встретились всего на секунду, но и этого было достаточно, чтобы девушка почувствовала нарастающее раздражение.
Когда толпа оказалась почти у их столика, тетя Люда просто не смогла остаться безучастной, не признав Машу Овсянникову.
– Люда? Это ты? – спросила женщина, останавливаясь у их столика.
– Здравствуй, Маша! Это я! – улыбнулась тетя Люда, вставая из-за стола.
Маша Овсянникова, или уже, конечно, не Овсянникова вовсе, подошла к тете Люде, и они обнялись.
– Сколько ж мы не виделись, а, Людка? – со слезами на глазах спросила женщина.
– Да почти со школы. Ты как-то уж слишком поспешно вышла замуж за своего Лешку и уехала в Мурманск.
– Да уж! Только я уже лет десять как вернулась оттуда! Мы с мужем в Гомеле живем, квартиру там купили. А это моя старшая дочь с сыном, – Маша кивнула на пухленькую невысокую девушку с годовалым ребенком на руках, – а младшая университет заканчивает. Я на «Спартаке» работаю. А ты как? Это твои дочки?
– Одна моя. Аня. А это племянница Злата, Ленина дочка!
– А это, я так понимаю, и сама Лена? – спросила Овсянникова.
– Да, Маша, это я! – отозвалась Лена Викторовна.
– Как время летит-то! – вздохнула Маша. – Родители ваши, вижу, умерли?
– Да. Папа давно уже, а мама вот совсем недавно.
– И мои умерли, и Лешины тоже. Мы родительские дома давно продали. Далеко нам ездить сюда, да и времени как-то нет. Вот знакомого попросили привезти нас на кладбище, мы не были здесь уже несколько лет. А вы? Дом продали или под дачу оставили?
– Нет, мы дом не собираемся продавать? Мы ведь в районном центре живем, а это всего-то пятнадцать километров. Вот пока в отпусках были, здесь жили. Огород посадили, порядок навели, теперь вот Златку оставляем за хозяйку, а сами уезжаем. Будем по выходным наведываться. А как на пенсию выйдем, может, и приедем сюда совсем. Маш, так, может, заедете к нам? Посидим, поговорим? – предложила тетя Люда.
– Да нет, Людка! Нам ехать надо, ребенок ведь маленький, к тому же мы еще обещали навестить знакомых в районном центре! Рада была тебя повидать. Если честно, я уж и не помню, когда встречала кого-то из бывших одноклассников.
– Я тоже. Ты не пропадай, Маша! Вот, запиши мой номер телефона. От Гомеля до нас ведь час езды, будешь когда в наших краях – заходи в гости!
Они обменялись телефонами и, попрощавшись, двинулись к выходу с кладбища.
Злата, наконец, смогла перевести дыхание и перестала болтать чушь, склонившись к Аньке. А та в полном недоумении смотрела на нее, хлопала ресницами и, естественно, ничего не понимала.
А Дорош ведь, сволочь, остановившись у их столика, стал как раз напротив, так, что ни отвернуться, ни избежать его взглядов она не могла. Он стоял и смотрел на нее, и едва заметная улыбка играла на его губах, а в глазах плясали веселые искорки. Он откровенно наслаждался тем впечатлением, которое производил. Его прямо распирало от самодовольства, а Злату Полянскую от бешенства. Она понимала, что это глупо, что он только этого и добивается, но ничего не могла поделать. Девушке так хотелось стереть эту нахальную улыбку с его лица. Так хотелось уязвить его, нанести сокрушительный удар по его самолюбию… Не в состоянии выносить его слишком уж пристальный взгляд, который нервировал и был просто неприятен, она обернулась к Аньке и стала нести околесицу, болтая все, что приходило на ум…
Родители и родственники собрались уезжать после обеда. Вернувшись с кладбища, они еще немного посидели за столом и стали собираться. Лена Викторовна, конечно, в самый последний момент разволновалась, не представляя, как это ее двадцатитрехлетняя дочка останется в деревне одна! Мало ли что может случиться! А Злата, как ни странно, оставалась совершенно спокойной, наблюдая за сборами родных. Более того, ею овладело какое-то странное нетерпение. Хотелось, чтобы они поскорей уехали и оставили ее одну.
Уезжали они на родительском «Москвиче». Когда с объятиями, поцелуями и наказами было покончено, родственники, наконец, загрузились в машину. Полянская отошла к калитке и скрестила руки на груди, наблюдая, как закрываются дверцы, заводится мотор и автомобиль трогается с места. Злата помахала родным на прощание и так и стояла, пока машина не скрылась за поворотом.
И вот, наконец, она осталась одна. Тишина обступила ее со всех сторон, но не испугала. Отворив калитку, Полянская вошла во двор, дошла до крыльца, но в дом заходить передумала. Ей вдруг до боли захотелось выйти за огороды и побродить там.
От чувства невероятной свободы захватывало дух. Злата шла по мокрой траве, и радость и восторг, нарастая, захлестывали. Позабыт был Дорош и всё, с ним связанное. Все плохое, негативное растворялось в тех невероятных ощущениях, которые вызывали у нее эти поля и луга, эти леса, сады и небо. Хотелось плакать, смеяться, закинуть руки за голову и, закрыв глаза, напитаться этой особенной, чарующей тишиной, этим благословенным, целебным покоем, благотворным бальзамом, ложившимся на сердце, и одиночеством, легким, светлым и таким долгожданным.
Счастливой можно быть от любви, от удачи и везения, от исполнения желания, от богатства и успеха. Не зря ведь говорят, каждый человек счастлив и несчастлив по-своему. Некоторые бывает, счастливы куском хлеба, а другие халявной выпивкой.
А Злата была счастлива этой деревней, полупустой, полузабытой, а для нее – самой лучшей. И ей хотелось наклониться и прижаться ладонями к земле, чтобы почувствовать ее чудодейственную силу. Этот пустынный край лесов и полей, деревень и проселочных дорог был для Полянской самым лучшим в мире.
