Текст книги "Разлучница между нами (СИ)"
Автор книги: Оксана Барских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
Глава 7
… Выложил в сеть мою голую мать…
Слова Семена повисают в воздухе, и вокруг сразу же воцаряется мертвая тишина.
– Что за глупости ты несешь, Семен? – приходит в себя свекровь и сурово поджимает губы.
Ее голос вырывает меня из оцепенения, и я перевожу взгляд в сторону кухни. Вижу в проеме Машу, которая в тревоге прикусывает губы и смотрит то на меня, то вбок. Я догадываюсь, что ее беспокоит Тим. Я порываюсь крикнуть, чтобы он не смел выходить из кухни, но именно в этот момент сын продвигается через Машу и идет к нам.
Брови сведены к переносице, плечи напряженно приподняты, а пальцы на руках подрагивают, словно еле держит себя в рамках, чтобы не сжать ладони в кулаки.
В отличие от остальных я знаю, что видео всем на обозрение он включил специально, и пытаюсь по его виду понять, способен ли он выложить его в сеть. Вот только судя по озадаченному выражению его лица понимаю, что он и сам находится в шоке.
– Я тебя спрашиваю, Семен! Почему ты молчишь? – снова повторяет свой вопрос свекровь, но сын Фаины игнорирует ее и, увидев Тима, кидается на него, хватая за грудки.
– Мразь, я тебя братом считал, а ты моей семье нож в спину? – рычит Семен, тряся Тима, словно тряпичную куклу.
Он старше его всего на четыре года, но более матерый и крепкий в силу возраста. Они одного роста, но различие в телосложении очевидно. Однако Тим с детства занимается единоборствами и выглядит уверенным, не тушуется и не особо дергается. Наоборот, слегка хватает одну из рук Семена и вдруг резким движением скручивает ему кисть в бок, да так, что следом сразу же раздается шипение со стороны сына Фаины.
– Язык попридержи, резвый какой, – усмехается Тим, а вот я сына не узнаю. В этот момент он так сильно напоминает мне старшего брата Кешу. Такое же жесткое выражение лица, такие же повадки. – Никакое видео я в сеть не выкладывал, больно надо. А ты бы лучше язык попридержал, не моя ведь мать с чужим мужем кувыркалась у всех на виду. Свидетелей адюльтера и тех, кто видел видео – тьма. Все гости присутствовали, позволь тебе напомнить. А некоторые, кстати, и вовсе снимали всё это дело на телефон.
Тимофей ощеривается, а затем отпускает старшего брата, больше не причиняя тому боли.
– Кто-то снимал на телефон? – ахает свекровь и едва не падает, когда у нее подкашиваются ноги.
Я подхватываю ее на руки и помогаю присесть на диван, а сама гадаю, кто был настолько беспринципен, чтобы мало того, чтобы снимать на телефон подобное, так еще и выкладывать в сеть.
– На празднике были только самые близкие, – шепчу я, чувствуя, как у меня сильно колотится сердце. Не то от разочарования, не то от болезненного недоумения.
После слов Тима Семен отходит на шаг и тяжело дышит, стараясь успокоиться. Его взгляд не отрывается от Тима, и в его глазах читается не только гнев, но и боль унижения. Не каждый день узнаешь о родной семье столько, что хочется отмыться.
– Я тебя слишком хорошо знаю, Тим. Ты как-то ко всему причастен, – цедит сквозь зубы Семен, щурится, но близко больше не подходит. Знает, что физически он младшему брату не соперник.
– Хватит! – вмешиваюсь я, вставая между ними. – Это не время и не место для разборок. И вас обоих происходящее не касается. А насчет видео Тимофей прав, дома в тот момент была толпа людей, и каждый из них мог заснять Фаину и Антона на телефон.
Семен смотрит на меня, его дыхание тяжелое и прерывистое. Он не отводит взгляда, но видна борьба внутри него. А затем он вдруг оскаливается, глядя на меня с ненавистью.
– Вы, видно, не заходили еще в сеть. Там оригинал записи, доступ к которой можно было получить только членам семьи.
Последнее слово он буквально выплевывает с таким гневом и презрением, что я отшатываюсь, а свекровь выдыхает с сипением.
– Хватит, Семен! Ты переполошил весь дом этими беспочвенными обвинениями. Немедленно прекрати! Мы твоя семья, и никто не стал бы… – снова вмешивается свекровь, вставая с места, но договорить он ей не дает.
– Хватит? Хватит? Я терпел, когда вы унижали мою мать и всё время тыкали ей в лицо тем, что она родила меня вне брака неизвестно от кого! Терпел, что вы всё детство тюкали меня и никогда не давали забыть, что я вам не родной внук и не ваша кровь! Глотал слезы, когда моя мать рыдала ночами из-за всех вас! – рычит Семен и бешено вращает глазами.
Смотрит на Евгению Петровну таким больным взглядом, что сразу становится понятно, что он выговаривает сейчас всё то, что накипело у него в душе.
– Но ты права, старуха, хватит. И ты ошибаешься, мы с вами не семья.
Он так зол, что впервые переходит с Евгенией Петровной на ты.
Я же ненадолго прикрываю глаза, ведь он прав. Он единственный из всех внуков, кто обращался к ней на вы. И его мне, пожалуй, даже жаль. Он ведь был ребенком и не был виноват в том, при каких обстоятельствах родился.
Глаза открываю резко, когда слышу злой голос свекрови.
– Вот ты и показал свое истинное лицо. Ничего удивительного. Мать нагуляла тебя не пойми от кого и повесила на нас, любите да примите в семью. А ты неблагодарный. Мы дали тебе образование, работу, свою фамилию. Игорь тебя усыновил и воспитал, как своего.
В ответ на ее слова Семен хохочет, запрокидывая голову, а затем смотрит на нее и вдруг улыбается так, будто хочет сделать ей так же больно, как всю жизнь было ему.
– Не пойми от кого, говоришь? Ну-ну. Несколько дней назад я нашел у матери ДНК-тест. И угадай, кто мой отец?
– Кто? – спустя минуту тишины спрашиваю уже я, чувствуя, как режет горло.
Семен переводит взгляд на меня, и под ярким светом люстры они светятся удовольствием победы.
– Вероятность отцовства Антона Георгиевича Лазарева, – пауза. – Девяносто девять и девять десятых процента.
Мне кажется, словно я оглохла. Но в ушах вопреки моему страху такой звон, будто я вот-вот потеряю сознание. И если я оседаю на кресло, когда мои колени начинают дрожать, а ноги больше не держат, то вот свекровь на удивление держится лучше.
В нее будто вселяется второе дыхание, до того она шокирована происходящим.
– Уж не знаю, что твоя мать подсунула моему Антону за тест, но это ложь! И если Антон и поверил этому лживому документу, то я быстро выведу Фаину на чистую воду. Неужели она думает, что если поймает его на крючок тем, что ты – якобы его сын, то сумеет увести из семьи? Господи, а я-то думаю, чего он повелся на нее, а теперь мне всё ясно. Он чувствует вину перед Фаиной, а она и рада, что сумела, наконец, спустя годы запудрить ему мозги и увести из семьи, – рычит свекровь.
В глазах у меня проясняется, и я медленно моргаю, глядя при этом на Семена, так что отлично вижу, как он спадает с лица и стискивает челюсти с такой силой, что на скулах ходят желваки.
Он тяжело дышит, но явно контролирует себя.
– А он что, теленок, чтобы его можно было увести? – усмехается вдруг, явно испытывая удовольствие от того, что делает сейчас то, на что раньше у него либо не хватало смелости, либо ему запрещала мать. А сегодня у него падает забрало.
В душе, как мать, я могу его понять. Фаина могла бы гордиться сыном, который стоит за нее горой и готов защищать от любых напастей. О таком ребенке и правда можно только мечтать, но я ей не завидую. У меня есть собственный защитник, который в этот момент встает передо мной, словно хочет укрыть от ярости, горящей в глазах Семена.
– И ты ошибаешься, бабуля, – последнее слово он выплевывает, явно с наслаждением глядя на то, как Евгения Петровна багровеет от злости, что он ее так называет. – Тест ДНК был сделан еще девятнадцать лет назад, так что можешь не тешить себя иллюзиями, что сможешь в чем-то убедить своего сыночка. Он все эти годы прекрасно знал, что я его наследник.
– Наследник? – шепчу я тихо, но все остальные молчат, так что меня прекрасно слышно.
Я цепляюсь за это странное слово, которое он произносит, ведь Семен мог бы использовать иное определение. Сын. Ребенок. Но использует то, за что цепляется мой мозг. И неспроста.
Семен снова смотрит на меня, затем переводит взгляд на Тимофея и оскаливается, словно раненый зверь, наконец, почуявший запах охотника, который его подстрелил.
– Да. Наследник. Я прекрасно слышал ваш с Антоном разговор, Дина. И знаю, что компанию он планирует забрать полностью себе, не оставив ни вам, ни детям ни процента в ней. Догадываетесь, для кого он готовит кресло следующего генерального?
– Закрой свой рот, Семен, и убирайся. Рассказывай свои бредни в другом месте и нам тут мозги не пудри, – довольно спокойно и холодно произносит Тимофей и кивает брату на выход.
Я перевожу взгляд на бассейн, который хорошо просматривается через витражи, и вижу, как Адель периодически с тревогой посматривает на нас. Чувствует витающее вокруг напряжение.
Семен щурится и снова открывает рот, явно желая оставить последнее слово за собой, но в этот момент снова вмешивается свекровь, которой сказанное им явно не по душе. Она не верит ни единому его слову, а вот я… Я стараюсь об этом не думать. Имеет ли это уже значение?
Антон изменил мне и объявил о разводе. Даже вещи свои не забрал, как есть, так и уехал к Фаине. Вся моя жизнь состоит из обмана и чужой жалости, так что одним фактом предательства больше, одним меньше – это уже неважно.
Единственное, что колет меня изнутри и не дает покоя – это мебельная компания, в основу которой положены мои дизайны. И даже если Антон так сильно хочет лишить наших детей всего, что мы нажили с ним в браке, то пусть своей долей и подавится, а мою отдаст мне.
Я вгрызусь в нее зубами и костьми лягу, но не отдам ему ничего своего. Фаина и ее сынок обойдутся, не получат то, во что я вложила столько труда.
– Мне плевать, что вы думаете, и верите ли мне, – усмехается Семен и цокает. – Я пришел сюда только из-за видео, и делаю вам первое и последнее предупреждение. Не знаю, кто из вас разместил его в сети, но удалите его, или я заставлю мать написать на вас заявление.
– Заявление? – хмыкает Тим и делает шаг вперед, угрожающе хрустя кулаками. – И что же твоя матушка там напишет? Что сношалась с чужим мужиком перед кучей народа? То-то менты оценят это откровенное видео. Я так и представляю заголовки СМИ. “Престарелая вдова скорбит, а брат покойного ее утешает в силу своих скромных возможностей”.
– Тим! – предупреждающе произношу я и трогаю сына за локоть, дергая его к себе, когда он перегибает палку. – Успокойся.
Несмотря на то, что он сильнее Семена, но последний в такой ярости, что может броситься на моего сына и, кто знает, на что будет способен разъяренный зверь, загнанный в угол.
Их взгляды скрещиваются, отчего во все стороны летят искры, но напряжение вдруг разряжается жалобным агонизирующим всхлипом.
Свекровь начинает плакать, и я не двигаюсь с места, так как впервые вижу ее такой сломленной. Она будто постарела на несколько лет. Прижимает руку к груди и сипит. Не сразу я разбираю, о чем она говорит.
– Господи… Господи… Так вот почему умер Гарик. А я-то дура, не поверила. Господи…
Глава 8
Тимофей выгоняет Семена из дома, несмотря на его сопротивление, а я битый час пытаюсь успокоить истерику свекрови. Она ничего толком не говорит, лишь завывает, а вскоре успокаивается и сама. Вот только наотрез отказывается говорить о том, что тут недавно произошло.
– Евгения Петровна, смерть Игоря – это несчастный случай, – говорю я, вспомнив ее последние слова перед уходом Семена, но она смотрит на меня таким режущим взглядом, что я осекаюсь и решаю больше не лезть.
– Хватит кудахтать надо мной, словно наседка, Дина. Принеси мне воды и мой телефон. Мне нужно позвонить.
Я даю знак Тиму, который стоит неподалеку, и вскоре он возвращается со стаканом воды, а я беру с подлокотника дивана ее смартфон.
– Кому? – спрашиваю я, впрочем, догадываясь и без ее ответа.
– Сыну своему. Мать при смерти, а он шляется не пойми где.
К счастью, она не просит меня сделать это самой, так как, видимо, понимает, что мне он не поверит и не приедет, а вот ее послушать может.
Я стискиваю челюсти, так как видеть Антона сегодня снова у меня нет никакого желания, но и выгнать свекровь из дому в таком состоянии я не могу. К тому же, она в этой ситуации на моей стороне, и я элементарно чувствую стыд, лишь подумав о том, что ей бы уйти к себе домой и там привечать своего великовозрастного сынка.
Когда она подносит телефон к уху и ждет ответа с той стороны, я надеюсь, что Антон проявит благоразумие и просто не примет вызов, но мои надежды тщетны.
– Антон, быстро приезжай. У меня поднялось давление из-за Семена. Он устроил мне безобразный скандал.
Несмотря на ее строгий тон и требовательность в голосе, в нем есть и жалобные нотки, которые всегда действовали на ее сыновей безотказно. Вот и сейчас, когда ее губы слегка подернулись в полуулыбке, я понимаю, что ее манипуляция сработала.
Я оставляю Тима рядом с бабушкой на случай, если ей, действительно, поплохеет, и ухожу к дочерям в бассейн. Адель с тревогой смотрит на меня, а мне нечем ее утешить. Она с детства была папиной дочкой, так что предательство отца ударит по ней сильнее, чем по мне или Свете с Тимом.
Я сажусь на шезлонг и бездумно смотрю на то, как резвится в бассейне Света. Вскоре к нам присоединяется Маша, а за ней следом и Кеша.
– Тетя Маша, смотри, что я умею, – хохочет Светка и прыгает с мостика в бассейн солдатиком.
Она всегда была храбрая, но мое сердце всё равно делает испуганно кульбит при виде ее трюков.
– Умница, Светуль, – улыбается ей Маша, а затем кладет руку мне на колено. – Ты в порядке, Дин? Может, тебе чаю успокаивающего заварить?
– Да толку. Сейчас Антон приедет, так что покой мне только снился.
Я прикрываю ненадолго глаза и не понимаю, как так вышло, что с утра мы были любящей крепкой семьей, а сейчас от нас прежних остались лишь ошметки. И я даже не знаю, с чего начать эту новую пресловутую жизнь. Словно прошлое не желает меня отпускать.
– Машунь, вы, наверное, домой езжайте, а то боюсь, если Антон с Кешей еще раз столкнутся, беды не миновать. Ты же знаешь, что они оба довольно конфликтные. Еще и Тима бы в комнате запереть.
– Может, Антон заберет мать и уедет? – с надеждой спрашивает Маша, и я качаю головой, даже не надеясь на подобный исход.
– Ты думаешь, Евгения Петровна позвонила ему лишь бы увидеть его или чтобы он отвез ее в больницу? Ее здоровью нам с тобой остается только позавидовать, ее бы даже в космонавты приняли. Я вижу ее насквозь, она просто хочет нас помирить. Не понимает, что Антон – не ее теленок, который не может оторваться от вымени.
Я морщусь, так как сама мысль о том, что мы снова будем вместе, так коробит меня, что я осознаю, что моя любовь к нему испаряется буквально за несколько часов. Словно и не бывало ни нашего брака, ни наших чувств. Нет. Только моих чувств, с горечью признаю я и сглатываю вязкую слюну.
– Ладно, Дин, мы и правда пойдем. Кеша уже не в том возрасте вот так драться, лучше уведу я его, пока он делов не наворотил. Ты мне позвони к вечеру, что и как, а завтра я приду, приготовлю вам что-нибудь вкусненького.
Я знаю, что спорить с Машей бесполезно. Она фанат готовки, и это ее способ поддержать близких, так что я просто киваю, и вскоре мы с Адель и Светой у бассейна остаемся одни.
Адель почти сразу выходит из бассейна, периодически поглядывая на Свету, и садится на соседний шезлонг.
– Мам, это правда? Вы с отцом разведетесь?
Ее голос дрожит, а глаза на мокром месте, и я чуть наклоняюсь вперед, прижимая ее к своей груди. Несмотря на то, что она всё знает, она никак не желает принять реальность.
– Правда, цветочек, но вас это никак не коснется. Вы всё равно наши дети.
Дочь у меня довольно чувствительная и вряд ли примет наш развод с Антоном. Вот только вместо ожидаемых с ее стороны слез ее плечи напряжены, а сама она отстраняется и отводит виновато взгляд, словно ей есть что скрывать.
– Уже коснулось, – как-то странно усмехается она.
Воцаряется недолгая тишина.
– Когда вы разведетесь, нам придется выбирать между вами, верно?
– Вы с Тимом совершеннолетние, так что…
– Я подслушала ваш разговор с отцом через камеры, пока вы недавно говорили с бабушкой, – говорит она и опускает взгляд. – Я знаю, что он сказал по поводу нас. Что оплатит нам учебу и на этом всё. А вам со Светой только алименты.
Я застываю и хмурюсь. Мне не нравится, что дочь лезет не в свое дело, но затем она говорит то, что заставляет меня оцепенеть.
– Отец обещал купить мне студию звукозаписи. Ты сильно обидишься, если я перееду к нему?
Когда Адель была маленькая, меня умиляла ее любовь к прекрасному. Она с детства была тем еще эстетом и модницей, любила петь и танцевать, и я всегда знала, что из нее вырастет творческий человек, склонный к эпатажу.
Но и в самом страшном сне я не могла и представить, что ее стремление к славе затмит ей разум.
– Отец обещал купить мне студию звукозаписи. Ты сильно обидишься, если я перееду к нему? – говорит она и хлопает глазами так невинно, словно ей пять, а не двадцать лет.
Я же замираю и молчу, даже не зная, что в такой ситуации я должна сказать.
Ни одна мать не обрадуется, услышав подобное от своей плоти и крови.
Будь ей тринадцать, и в суде бы она сказала, что любит больше отца и потому хочет остаться после развода родителей с ним, это бы задело меня не так сильно, как ее нынешнее предательство.
Как бы я не хотела оправдать ее или закрыть глаза на обиду, вызванную ее жестокими словами, они проникают мне в самое сердце. И сказаны они так просто, словно мы говорим о погоде, оттого и ранят сильнее, буквально вспарывая все мои внутренности, ведь она даже не понимает, что сейчас делает. Не осознает, какую боль мне причиняет.
– Адель, – произношу я, наконец, когда горло перестает резать от горечи, а глаза уже не слезятся.
Всё это время я смотрю в глаза старшей дочери и понимаю вдруг, что не вижу там своего отражения. Будто в ее душе и сердце для меня нет места. Всё уже занято другими.
– Мам, там отец пришел, – раздается сзади голос Тимофея.
Он подкрадывается так незаметно, что я вздрагиваю. Так сильно погрузилась в себя, что ничего не замечала вокруг.
Я оборачиваюсь и поднимаю взгляд на сына. Тот замечает мой вид, хмурится и переводит взгляд на Адель. Мрачнеет, словно видит что-то, что его беспокоит, но я не хочу его вмешательства. Достаточно и того, что нам предстоит серьезный разговор насчет видео.
– Присмотри за Светой, чтобы она не зашла в дом, – говорю я Адель, не оборачиваясь к ней, так как видеть ее мне сейчас слишком больно. Она наносит мне рану, от которой я вряд ли скоро оправлюсь. Одно дело, когда изменяет муж, и совсем другое – когда твоему ребенку всё равно на твои страдания.
– А ты, Тим, завари чай в гостевом домике, там всё есть, горничная вроде оставляла, и принеси его девочкам. Уже вечереет, скоро будет прохладно. Долго в бассейне не плавайте.
Я хочу отвлечь сына, чтобы он не вмешивался в наш разговор и не лез к Антону. Опасаюсь, что на этот раз придется разнимать драку между отцом и сыном.
– Лучше я составлю тебе компанию, мам. Хочешь, выгоню отца. Ему тут больше делать нечего.
Голос сына звучит напряженно, да и сам он источает гнев, который грузом ложится на мои плечи, и без того загруженные моими собственными растрепанными чувствами.
– Прекрати, Тим. Это между родителями, не вмешивайся, – неожиданно говорит ему Адель, пока я надеваю тапочки.
Делаю это медленно, не особо горя желанием снова говорить с мужем, но с этого ракурса прекрасно видно, что Антон садится на диван около лежащей там матери и будто не собирается скоро уезжать.
Видеть его мне не хочется, но и сидеть около бассейна в ожидании, когда же он уедет, я не могу. В конце концов, это и мой дом тоже, так что прятаться я не собираюсь.
– Сама не лезь, Лина, – одергивает сестру Тимофей, повышая на нее голос, и я едва ли не стону, осознавая, что и между ними скоро возникнут очередные споры.
– Сколько раз говорила, не называй меня так! Я Адель! – шипит на него дочь, а я ухожу, оставляя их одних.
Антон замечает мое приближение и с невозмутимым видым наблюдает за тем, как медленно я иду в сторону дома. Чувство, словно мои руки одеревенели, и я неловко двигаю ими, не зная, куда их деть.
Перед самой дверью я спотыкаюсь о порог и чертыхаюсь, что не ощущаю свое тело своим, но быстро беру себя в руки и вхожу внутрь, тихо закрывая за собой дверь обратно. Ни к чему, чтобы дети что-нибудь услышали.
– Почему ты не вызвала скорую, Дина? – начинает разговор с наезда Антон. – Матери плохо, а вы все у бассейна прохлаждаетесь? Что, не напраздновались еще?
Его переполненный ядом тон вызывает у меня протест. Я сжимаю челюсти и приподнимаю подбородок вверх, глядя на мужа сверху вниз. Будь это правдой, его слова спровоцировали бы у меня стыд, но я прекрасно знаю, что ее здоровье – это ее провокация, чтобы вернуть сына в дом, к ней под бок.
– Не вали с больной головы на здоровую, Антон. Если не можешь уследить за матерью, то обвиняй в ее состоянии лишь себя одного. Это ты променял ее на свою любовницу и уехал. Это ты допустил, чтобы ее сын приехал и устроил тут скандал, кидаясь на Евгению Петровну.
– Семен уважает свою бабушку и не стал бы этого делать. Если к кому он и приезжал, так это к тебе, – оскаливается Антон, а вот я ухмыляюсь прямо ему в лицо, держа дистанцию.
Он никогда не поднимал на меня руку, но я боюсь подходить ближе.
– То есть, если бы Семен кидался на меня, то это было бы, по-твоему, нормально? Ничего страшного?
Я прищуриваюсь и складываю на груди руки, глядя на Антона невозмутимым холодным взглядом. В глубине души мне хочется лечь в кровать и свернуться калачиком, но я держусь из последних сил, не собираясь показывать ему слабости.
– Прекрати клеветать и переворачивать мои слова. Если имеешь что против Фаины и ее детей, говори мне всё в лицо, а их не трожь. Не падай так низко.
От обвинения Антона, брошенного мне в лицо, я буквально теряю дар речи. Изначально хотела выгнать его поскорее, чтобы он не мозолил мне глаза, а сейчас даже пошевелиться не могу, чтобы толкнуть его к выходу силой. И мне уже плевать на то, что на диване лежит притворяющаяся свекровь.
Пусть она и поддерживает меня, но я не дурочка и осознаю, что всё это – ширма, за которой она скрывает неприязнь к Фаине. И ей не важна я, просто она хочет, чтобы Антон остался в семье и не позорил ее тем, что бросает нас и уходит к женщине с нагулянным до брака ребенком, к тому же, вдове ее младшего сына.
– Уходи, – говорю я, наконец, не собираясь вести с ним какие бы то ни было беседы. И уж оправдываться я точно не буду, как и в чем-то его убеждать.
Евгения Петровна уже давно не лежит, а сидит и переводит озабоченный взгляд с меня на сына и обратно. А как только слышит, что я выгоняю Антона, резко встает, опровергая собственные же слова об инфаркте.
– Дина, что ты делаешь? – произносит она довольно бодро и недовольно. – Антон, не мели чепухи, никто не покушался на Семена. Это он приехал и устроил тут скандал.
– Мама! – рычит Антон, и даже я удивленно отступаю, так как он никогда не повышал на нее голос. – Не нужно выгораживать Дину и Тимофея. Я уже в курсе, что видео, выставленное всем на обозрение твоим внуком, уже в сети. Мои люди всё оперативно подчистят, но Семена я не виню. Любой сын поехал бы защищать свою мать.
Несмотря на то, что эти слова вызывают у Евгении Петровны отклик, она всё равно недовольно поджимает губы, так как агрессия сына, направленная частично в ее адрес, ей совершенно не нравится.
– Так-то оно так, Антон, – спокойно говорит свекровь, и я поражаюсь тому, как быстро она берет себя в руки. Ничто в ней сейчас не выдает смятение, которое, я уверена, царит в душе. – Но я тут причем? Ты хотя бы представляешь, он назвал меня старухой! Мало того, что разорался тут, как у себя дома, так еще и нагло заявил мне в лицо, что его мать, дескать, его от тебя родила. Что ты его отец, Антон! Ты хотя бы представляешь, какими опилками мать ему голову задурила?
Несмотря на гнев, муж прислушивается к своей матери, но будто не верит. Даже головой отрицательно качает, не желая признавать то, что она говорит.
– О чем ты, мам? Семен мне не сын. Я проверял.
Последнее утверждение он говорит опрометчиво, сам того не желая, и явно чертыхается, и я прикусываю щеку, чувствуя солоноватый привкус во рту.
На языке так и вертится вопрос, когда он делал тест ДНК?
До нашей свадьбы?
Перед рождением близнецов?
Или после смерти брата, когда вдруг решил заменить его в постели Фаины?
– А Фаина-то знает, что ты проверял отцовство?
Свекровь щурится, а Антон кидает на меня взгляд, явно не желая обсуждать это при мне. Но я не проявляю чудеса такта и продолжаю стоять. В конце концов, это мой дом.
– Нет, – вынужденно отвечает Антон, когда его мать продолжает требовательно сверлить его взглядом.
– Ты бы рассказал ей, а то она уже Семену показала липовый тест ДНК, где черным по белому написано, что ты – отец Семена. Он в это верит и столько гадостей мне наговорил! Я воспитывала его, столько вложила в него, а он мне такой нож в спину?!
Ее голос повышается, и она уже экспрессивно машет руками, пытаясь дать понять, как сильно оскорблена, а вот я удивляюсь ее способности переворачивать всё с ног на голову. Но и поправлять ее не собираюсь.
Если бы я рассказала Антону о произошедшем, он бы не поверил и лишь обвинил бы меня в том, что я пытаюсь оговорить его Фаину и вернуть его в лоно семьи, но мама для него – святое, и к ее словам он хоть и не всегда, но прислушивается.
Но не в этот раз.
– И зачем ей это? – усмехается он и складывает на груди руки. – Семену уже двадцать четыре, так что это ничего не изменит. Я так и так ухожу к Фаине.
– Чтобы нас рассорить, Антон, зачем же еще? И ей это уже удается, – сразу же отвечает Евгения Петровна. – Семен уже выставил меня змеей, которая разрушила жизнь его матери. А я что плохого сделала? Я приняла ее с ребенком в семью и слова не сказала, что родила сына не пойми от кого, да еще и вне брака. За сына своего позволила выйти замуж! И что получаю взамен? Мало того, что сын ее на меня кидается, так еще и ты из семьи ради этой гюрзы уходишь. Завтра же пойдем к бабе Зине, и она посмотрит, не наложила ли эта Фаина на тебя приворот.
Мне всегда казалось, что свекровь – женщина разумная, но порой она меня весьма удивляет.
Антон злится и даже краснеет, так как все эти суеверия, знахарства и гадания он считает уделом невежественных неучей.
Я перевожу взгляд на задний двор и при виде Тима, который прыгает в бассейн с бортика, вдруг вспоминаю, что у меня есть железобетонное доказательство нашей правоты.
Снова смотрю на Антона и разом пресекаю его попытки осадить мать.
– Посмотри записи с камер видеонаблюдения, Антон, и сам всё увидишь. А теперь будь добр и проваливай. Не желаю больше выслушивать оскорбления ни в свой адрес, ни в сторону детей.
Хоть я и знаю, что всю эту кашу с публичным разоблачением организовал Тимофей, но это не значит, что я дам Антону наезжать на сына.
Он потерял право воспитывать его, когда четко обозначил свою позицию и дал понять, что обеспечивать старших детей более не намерен. Раз никакой поддержки от него им ждать не стоит, то и права на голос в этой семье он больше не имеет.
– Что ты такое говоришь, Дина? Это такой же дом Антона, как и твой, и он тут живет.
Свекровь снова вмешивается, и я начинаю раздражаться, понимая, что она не отступится и будет пытаться нас свести, действуя мне на нервы.
– Уже нет, – жестко отвечаю я и перевожу взгляд на нее. – Евгения Петровна, уже поздно, вызвать вам такси, или вас Антон довезет?
У нее такое выражение лица, словно я воткнула ей нож в спину, но я так устала за весь сегодняшний день, что очередной скандал просто не выдержу.
Но когда я замечаю за спиной свекрови движение, едва не стону, видя, что к нам идет Адель. Взгляд, который она кидает на меня, слегка виноватый, и я осознаю, что она понимает, что предает меня, и уповает на то, что чувства матери к ребенку ничем непоколебимы.
