Текст книги "Измена. Он полюбил другую (СИ)"

Автор книги: Нюра Борзова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21

Вадим

Пока Яна принимает душ, я убираюсь в спальне и прокручиваю в мыслях все произошедшее этим утром. Зная, что Яне нужно будет рано уходить на работу, я выскользнул из постели пораньше, чтобы приготовить завтрак и освободить нам хотя бы немного времени вместе. Когда еда уже была готова, я красиво составил все на поднос, налил кофе и отправился к жене. Поставив все на тумбу, я собирался сесть на кровать и разбудить Яну осторожными объятиями и поцелуем. Я слишком неловко, видимо, из-за недостатка сна, двинулся, и поднос вместе с тумбой, оказавшейся не слишком устойчивой, полетели на пол. Я пытался осознать масштаб трагедии и понять, что нужно срочно поднимать с пола, а что точно не испортится, пока я схожу за шваброй. Все документы были аккуратно разложены по папкам и файлам, и только одна бумажка лежала сама по себе, и за нее, как за самую уязвимую, я сразу схватился.

Первой мыслью, появившейся в моем склонном в последнее время к паранойе сознании, была мысль о том, что это письмо для Яны от любовника. Странно, неправдоподобно, но я все же допустил это подозрение, а потом вчитался в то, что было написано на сложенном в несколько раз листке.

Бумажка оказалась не письмом, а заключением врача с результатами анализов. Перечитав расплывающиеся перед глазами строчки несколько раз, я понял, что жену у меня пытается отобрать не какой-то незнакомый мужик, а болезнь. Рак.

Не знаю, сколько времени я бездумно пялился на диагноз, пока тело било крупной дрожью. Почему Яна так долго скрывала все от меня? Наши отношения налаживались уверенными шагами, и пусть началось все с договора, который мы заключили ради сына, потом нам с Яной удалось осознать и захотеть вернуть еще не до конца угасшие чувства. По крайней мере, мне казалось именно так.

Яна еще была в постели, поэтому я продолжал накручивать себя и в какой-то момент посчитал эту тайну своей жены предательством страшнее, чем измена. Мне показалось, что все произошедшее между нами было злой шуткой, что Яна не хотела давать мне второй шанс, а заставила снова привязаться, воскресить любовь только ради того, чтобы в будущем я страдал куда сильнее, чем страдала она из-за моих отношений на стороне. В эту теорию отлично вписывался факт, что Яна так ни разу и не призналась мне в любви, сколько бы я ни говорил ей о своих чувствах.

Но стоило Яне только сесть в постели, приходя в себя, и поймать мой взгляд, и все безумные, неправильные мысли тут же выветрились из моей головы. Остались только абсолютное непонимание и жуткий страх перед неизвестностью. Наше будущее, конечно, волновало меня, и волновало сильно, но здоровье и жизнь Яны – вещи куда более важные, чем наш брак. Впервые за долгое время я вспомнил, что должен думать сначала о своей жене, а потом уже о себе. Яна терпеливо объяснила мне, что произошло и почему она поступила так, как поступила. Она старалась ради нас с Костей, слишком привыкшая самостоятельно справляться со всеми проблемами. Все усилия должны были быть направлены на ее лечение. Яна всегда была сильной – а мне стоило за эти годы стать умнее и мудрее. Я думал, что уже разобрался в жизни, но сейчас чувствую себя глупым и слепым. Новость о болезни объясняет многое: например, слезы, выступающие у Яны на глазах в моменты, когда я затрагивал тему нашего совместного будущего.

Я отвлекаюсь от собственных нерадостных мыслей, когда слышу шаги Яны. Через пару секунд она появляется на кухне. Она опускает голову, пытаясь снова скрыть от меня свои переживания. Но теперь я больше не могу позволить себе беспечность и невнимательность. Иррациональный страх потерять Яну одерживает сокрушительную победу над разумом. По правде говоря, мне все равно, насколько нелепым я кажусь, – я знаю, что не смогу жить без нее. Превращусь из человека в свою бледную тень без ее любви и света.

– Больше не прячься от меня, Ян. Поговори со мной, милая. Что ты чувствуешь, о чем думаешь, из-за чего беспокоишься? Позволь мне помочь тебе нести это бремя.

Когда она поднимает на меня глаза, то уже не может сдержаться, и по ее щекам катятся слезы.

– Началось… – шепчет она.

– Что началось? – я раскрываю объятия, и она падает в них, обхватывая меня за талию. Прижавшись губами к ее виску, я одной рукой глажу ее по спине, а другой притягиваю ближе к себе. – Поговори со мной, любовь моя. Расскажи мне, что происходит.

– Пока я мыла голову, – всхлипывает она. – Волосы начали выпадать клоками. Все уже зашло так далеко, а я совсем не готова.

– Тише, милая. Мы со всем справимся. Я даже представить не могу, насколько тебе тяжело, но знай, ничто не изменит того, как сильно я тебя люблю, хорошо?

– Все изменится… волосы, тело, я буду выглядеть по-другому. Просто ужасно, – Яна едва сдерживает горькие рыдания.

– Эй, послушай меня, – она кивает головой, но не поднимает лица, чтобы посмотреть на меня. – Мне жаль, что это происходит с тобой, и что в ближайшем будущем может стать еще хуже. Но я хочу, чтобы ты помнила кое-что, когда будешь грустить или переживать из-за грядущих перемен.

– Что? – едва слышно спрашивает Яна.

– Твои волосы прекрасны, но я люблю не их. Я женился на тебе не ради твоего тела. Если твои волосы никогда не отрастут, меня это нисколько не будет волновать. Если они станут совсем седыми, мне будет все равно. Длинные, короткие, светлые, рыжие, коричневые, черные или розовые – это не важно. Я влюблен в тебя. Не в твои волосы, не в твое тело. Я люблю в тебе все, и любые изменения, через которые ты пройдешь, не изменят моей любви к тебе. Я готов каждый день говорить тебе, как ты прекрасна, потому что дело не в том, как ты выглядишь. Дело в том, какая ты внутри, а ты – самая красивая женщина на Земле. Я такой идиот, что заставил тебя сомневаться в этом.

Яна плачет у меня на груди, и все, что я могу сделать, – это обнять ее крепче, давая возможность выплакаться. Я могу говорить бесконечно, но поступки говорят больше любых слов, а Яне нужны твердые доказательства. Я готов быть рядом до победного. Теперь – точно.

Когда она наконец поднимает на меня глаза, они красные и опухшие от слез, но моя жена по-прежнему великолепна.

– Мне пора идти, а то опоздаю на работу. Мой онколог попросил меня зайти к нему сегодня. Боюсь, у него для меня плохие новости.

– Во сколько? Я буду там с тобой.

– Если хочешь приехать… давай во время обеденного перерыва.

– Хорошо. Я привезу тебе что-нибудь поесть, ты в этой свой больнице вообще не ешь нормально.

Яна неловко улыбается, не возражая.

– А сейчас давай я довезу тебя до работы, раз поднял такую суету с утра пораньше.

Мы держимся за руки всю дорогу до больницы, оба ищем силы, чтобы пережить этот день. Прежде чем Яна выходит из машины, я наклоняюсь к ней, и наши губы сливаются в поцелуе, слишком глубоким и страстным для простого короткого прощания.

– Увидимся днем, – говорю я, когда мы все-таки отрываемся друг от друга с большим трудом. – Я люблю тебя, Ян. Очень сильно.

Она коротко чмокает меня в щеку и обещает написать ближе к обеду. Затем Яна выскальзывает из машины, и я смотрю, как она идет ко входу в больницу.

Когда я возвращаюсь домой, то застаю Костю на кухне.

– Ты так однажды конец света проспишь, – посмеиваюсь я, наблюдая за тем, как он лениво шарится в холодильнике, пытаясь сообразить себе что-нибудь на завтрак.

– Может быть. Я думал, вы тут с мамой пол квартиры разнесли, но решил не высовываться, на всякий случай, – фыркает Костя.

– Я просто пролил кофе. Ну, почти. Присаживайся, сынок. Нам нужно поговорить.

Он поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

– Насколько серьезен мамин рак?

Я настолько потрясен, что едва ли могу связать пару слов.

– Ты уже знаешь?

Что за хрень? Я тут единственный не был в курсе?

– Да, я слышал, как она говорила по телефону, когда получила результаты анализов. С тех пор я стараюсь почаще оставаться дома, чтобы помогать ей, пока она лечится. Она мне не сказала, и я не стал спрашивать, решил подождать, когда она будет готова рассказать.

Костя тяжело вздыхает и садится напротив меня.

– Все серьезно, сынок. Сейчас она проходит химиотерапию, чтобы попытаться уменьшить размер опухоли перед операцией. У нее уже выпадают волосы. Я буду с тобой откровенен. Ей тяжело и плохо.

– И поэтому мы поехали к бабушке и дедушке на новый год?

– Да, поэтому, – я киваю и опускаю взгляд, не желая высказывать остальные мысли.

– Она готовится к тому, что все закончился плохо, да?

– О чем ты?

– Я… снова подслушал. Тетя Лена приходила в гости, и я вернулся из школы раньше… в общем, мама обсуждала, что собирается составить завещание.

Пару минут мы сидим в тишине. Никто из нас не двигается.

– Пап, мама умрет?

Я качаю головой, но не могу сказать ничего вслух. Потому что я не знаю. Я не обладаю достаточно информацией, да и сама Яна вряд ли знает. Мне хочется задать ее врачу тысячу вопросов – а еще умолять его спасти мою жену.

– Ты мне что-то не договариваешь? – подозрительно уточняет Костя.

– Ты знаешь все, что знаю я, сынок. Через несколько часов я пойду с мамой к врачу. Надеюсь, тогда я узнаю больше.

– И как мне теперь идти в школу…

– Мама не говорила тебе ничего именно по этой причине. Она хочет, чтобы ты думал об учебе и о будущем. Она хочет, чтобы ты сосредоточился на своей жизни и целях.

– Я ни за что не брошу маму и не уеду в другую страну, когда у нее рак. Я останусь здесь до тех пор, пока она не поправится. Найду работу и буду помогать по дому. Мама будет бороться за свою жизнь, а я буду рядом. Точка.

– О, она будет против.

– Знаю. Но по-другому поступать я не собираюсь. И в школу сегодня не пойду, все равно толку мало. Ты напишешь, когда выйдете от врача?

– Конечно. Расскажу тебе все, что узнаю. И предупрежу маму, что ты тоже в курсе. В этом доме больше нет секретов.

Костя смотрит на меня, как будто хочет сказать что-то еще, но вместо этого кивает головой и возвращается к завтраку. Он невероятно наблюдательный, и наверняка на языке у него вертится вопрос о секретах, которые храню я. Но стыд и сожаление не дают мне признаться в своих грехах. Страх потерять сына и жену слишком реален.

Утро тянется издевательски медленно, несмотря на многочисленные телефонные звонки и просмотренные сайты, в которых я изучаю все возможные сценарии развития болезни. Не зря врачи настоятельно просят своих пациентов воздержаться от использования интернета для самодиагностики. Можно начитаться всякого и на самом деле заболеть.

Отвлекаюсь от ужасов, расписанных в очередной статье про онкологию, я только тогда, когда мне приходит сообщение от Яны со временем и местом встречи. Прихватив с собой обед для жены, я выдвигаюсь в сторону больницы. Неизвестность сводит меня с ума. Но я думаю, что мы с Яной сможем найти способ справиться. Вместе.

Когда я подхожу к нужному кабинету, Яна уже сидит перед дверью. Я бросаюсь к ней и протягиваю пакет с обедом. Она смотрит на него с таким видом, будто это какая-то гадость, к которой она не хочет прикасаться, но в конце концов забирает и кладет на стул рядом с собой.

– Не голодная? – спрашиваю я, хотя знаю ответ заранее.

– Я бы не смогла сейчас есть, даже если бы от этого зависела моя жизнь, – Яна нервно усмехается, а затем внезапно замолкает, осознав, что сейчас сказала. – Плохая шутка. Прости.

– Ян, ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Нет, я больше ничего не знаю. Просто у меня плохое предчувствие. Знаешь… как будто все побочные эффекты от химии на самом деле не побочные эффекты от химии.

– Яна? Проходите, – дверь в кабинет открывается, в проходе появляется медсестра, и я не успеваю больше ничего спросить.

Медсестра снимает показатели Яны и записывает ее вес, и тут до меня доходит, насколько же она похудела за последние пару месяцев. Как бы мне хотелось, чтобы причиной такого изменения стал стресс, чтобы виноват был только я – это можно было бы исправить. Медсестра приглашает Яну присесть на кушетку, а мне указывает на стул в углу, но я едва ли могу пошевелиться и сделать шаг. Все внутри болезненно сжимается от страха, когда на меня, наконец, в полной мере обрушивается реальность происходящего.

Глава 22

Яна

Когда Степан Алексеевич сказал мне подойти к нему сегодня, я подумала, что это обычный осмотр для оценки промежуточных результатов химиотерапии. Но чем ближе наша встреча, тем больше подозрений закрадывается в голову.

Каким-то образом я заставляю свои ноги двигаться и рассеянно следую за медсестрой, пока не понимаю, что Вадима рядом со мной нет. Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, я понимаю, что он тоже все чувствует. Он ужасно бледный и дышит слишком часто. То же самое я чувствовала после того, как подтвердилось, что опухоль злокачественная. Потом еще раз, когда подтвердилось поражение лимфатических узлов.

Повернувшись и подойдя к мужу, я беру его за руку и сжимаю ее, заставляя обратить на себя внимание. Вадим все еще такой красивый. Возраст сделал его только привлекательнее. Сосредоточив свои мысли на нем, я успокаиваю сердце и замедляю дыхание.

– Вадим, сделай медленный, глубокий вдох, иначе потеряешь сознание, – тихо говорю я. – Сейчас мне очень нужно, чтобы ты был рядом.

Страх в его глазах рассеивается, и он наконец-то видит, что я стою перед ним. Он кивает, и хотя его подбородок дрожит, он старается держать себя в руках.

Мы проходим вглубь кабинета и садимся рядом, крепко держась за руки. Медсестра только качает головой, но ничего не говорит.

Хотелось бы мне сейчас свалиться в обморок, лишь бы не слышать новости, не знать, насколько все плохо, остаться в счастливом неведении со своими надеждами решить все малой кровью.

Папки, лежащие на столе, искушают меня почти до предела. Если в этой стопке есть моя история болезни, то все ответы, которые мне нужны, находятся именно там. Единственная причина, по которой я не копаюсь в них прямо сейчас, заключается в том, что по этическим соображениям мне запрещено лезть в карты других пациентов. И еще потому, что где-то за нашими спинами маячит медсестра.

– Какие побочные эффекты? – внезапно спрашивает Вадим, отвлекая меня от желания выяснить все подробности диагноза самостоятельно.

– Что? – я не понимаю, о чем он говорит.

– Ты сказала, что побочные эффекты могут быть чем-то серьезнее. Какие симптомы?

Я не хочу говорить. Не потому, что снова собираюсь держать все в тайне, а потому, что пытаюсь сдержать собственный страх, не давая ему почву для роста. Но я уже и так скрыла от мужа достаточно.

– У меня были боли в груди и кашель. Но это может быть из-за ослабленной иммунной системы.

– Может, – с задержкой соглашается Вадим. В голосе нет уверенности.

– Извините, что заставил вас обоих ждать, – говорит Степан Алексеевич, заходя в кабинет и закрывая дверь. Он садится за свой стол и открывает ящик, чтобы достать мою карту. Открыв папку, он изучает результаты слишком долго, чтобы новости могли быть хорошими. Я закрываю глаза и сжимаю руку Вадима. Он сжимает мою ладонь в ответ, разделяя мой страх и делясь своей силой.

– Вы уже и так все знаете. Не надо подбирать слова, просто скажите мне.

– Сразу видно настоящего медицинского работника, – Степан Алексеевич улыбается, но это грустная улыбка. – Ваш сухой кашель во время лечения обеспокоил меня, поэтому я попросил коллегу поднять ваши снимки с прошлой недели, чтобы еще раз взглянуть на них, и прислать мне результаты как можно скорее. Мне грустно сообщать вам, Яна, но рак вашей груди дал метастазы в правое легкое. Как вы знаете, если рак груди переходит в другой орган, это меняет ваше лечение в долгосрочной перспективе.

Я едва могу дышать и воспринимать информацию. Вадим – это якорь, который удерживает меня в теле. Это сон или реальность? Я одновременно ничего не чувствую, но ощущаю слишком многое.

– Сколько времени у меня есть, прежде чем я пройду точку невозврата? – это мой голос, но я понятия не имею, как задала вопрос, учитывая, что мой мозг явно не работает.

Степан Алексеевич выглядит неловко. Когда онколог выглядит неловко, невозможно настроиться на позитивный лад.

– Вы знаете, я не могу вам этого сказать, Яна. Мы продолжим курс химиотерапии, а затем определим варианты хирургического вмешательства для удаления опухоли из вашей груди. Мы должны посмотреть, как опухоль реагирует на препараты. В вашем легком есть несколько участков, которые химиотерапия, надеюсь, стабилизирует. После операции потребуется еще курс.

Когда я смотрю на Вадима, я вижу, что он хочет задать много вопросов, но грамотно сформулировать их никак не получается. Расплывчатый подход «подожди и увидишь» плохо сочетается с его потребностью все исправить прямо сейчас. Но он ничего не может сделать с этой ситуацией.

Лекарства от моей прогрессирующей болезни не существует. Есть только лечение, которое, надеюсь, предотвратит рост и распространение опухоли. Если бы мы обнаружили болезнь раньше, мои шансы были бы намного выше.

Вадим еще не понимает, что не может меня спасти. Он не может меня вылечить.

Он не может заставить рак исчезнуть.

Единственная гарантия во всем этом двусмысленном сценарии – этот монстр однажды убьет меня. Как сказать мужу и сыну, что я умру?

– Мы можем получить второе мнение, Яна. Найти другую больницу, – Вадим поворачивается ко мне, в итоге просто игнорируя моего врача.

Я качаю головой.

– Мне не нужно второе мнение, Вадим. Я знаю, что это правда. Боли в груди, сухой кашель. Все логично.

– Яна, советую вам взять несколько дней отпуска на работе. Вам не помешало бы отдохнуть, чтобы обдумать, что делать дальше, – у моего врача благие намерения, но его предложение выглядит так, будто он советует мне как можно скорее привести свои дела в порядок.

– Может, вы и правы.

– Давайте я сам позвоню в отделение интенсивной терапии и попрошу их найти кого-нибудь вам на замену, а вы отправитесь домой, – предлагает Степан Алексеевич.

– Яна, соглашайся. Думаю, нам обоим нужно время, чтобы осмыслить все, что мы только что услышали, – просит Вадим. – Костя знает о твоем раке. Он подслушал ваш с Леной разговор. Нашей семье нужно время, милая.

– Хорошо, да. Как скажешь, – мне нужно позволить Вадиму взять все в свои руки. Я едва могу держаться.

Степан Алексеевич сам договаривается о моем вынужденном отпуске, а я вместо благодарности только отрешенно киваю, пока Вадим благодарит его и прощается. Мне больше не хочется ни говорить, ни задавать вопросы.

Мы выходим из кабинета, оба занятые тревожными мыслями. Я забираю свою сумочку с рабочего места и позволяю увести себя из больницы. Сейчас я не могу подобрать слова, но я так рада, что Вадим был рядом со мной, когда я узнала эту ужасную новость. Ему не нужно ничего говорить или делать, чтобы утешить меня, – то, что он здесь, уже имеет огромное значение.

Вадим не отпускает мою руку до тех пор, пока мы не подъезжаем к дому. Как только мы оказываемся в квартире, я едва успеваю дойти до кухни, прежде чем он хватает меня, поворачивает лицом к себе и заключает в крепкие объятия. Моя щека прижимается к его груди, руки обхватывают его талию, и я чувствую себя в безопасности. Мы стоим так несколько минут, не двигаясь.

Хоть и с неохотой, но через некоторое время мы наконец отпускаем друг друга. Я подхожу к окну, за которым падает снег, и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу.

– Поговори со мной. Скажи, о чем думаешь. Не держи все в себе, – просит Вадим.

Я не могу смотреть ему в глаза. Я просто еще не готова. Я даже не уверена в том, что чувствую и о чем думаю, мне просто плохо, больно и страшно. В любом случае, сказать ничего я так и не успеваю.

– Мама? Что происходит? – растерянность и беспокойство в голосе Кости разрывают мое сердце в клочья.

Я не хочу начинать этот разговор. Но он не может больше ждать. Времени, кажется, не осталось. Я поворачиваюсь к Косте и Вадиму лицом, больше не скрывая своих эмоций.

– Садитесь, нужно поговорить.

Мои нервы совсем сдали, и я с тревогой провожу руками по лицу и волосам. На пальцах остаются тонкие запутанные пряди. Все тело пробирает дрожь отвращения. Приходится идти выкидывать клочья волос в мусор. Вадим и Костя, не отрываясь, следят за моими движениями.

– В ближайшие несколько дней нам всем придется привыкнуть к этому, – говорю я, тоже садясь. – Костя, папа сказал мне, что ты знаешь больше, чем я думала. Но, боюсь, у меня есть еще одна плохая новость, которой я должна с тобой поделиться. Несколько месяцев назад я узнала, что у меня рак груди. Сам по себе этот диагноз был достаточно плохим, но с ним можно было справиться с помощью курса химиотерапии и, возможно, нескольких недель лучевой терапии. Но оказалось, что изначально мне поставили неверный диагноз. Рак дал метастазы в легкое. Поскольку он уже распространился, мое состояние более запущенное, чем мы думали сначала. Вы оба должны кое-что понять в связи с изменением диагноза, и нам всем придется признать ужасную правду. От такого рака нет лекарства.

Костя молча, непонимающе смотрит на меня в течение нескольких долгих секунд. Я знаю, что он чувствует. Для семнадцатилетнего подростка понять все жуткие последствия моей болезни – это слишком.

– Лекарства нет? Что это значит, мам?

Я больше не могу сдержать слез. Вадим откидывается на спинку стула и тяжело вздыхает.

– Это значит, что в какой-то момент рак меня убьет.

– Сколько времени у тебя осталось? – Костя задает вопрос шепотом, как будто боится говорить такие слова громко.

– Некоторые женщины живут с этим заболеванием два-три года. Иногда больше пяти лет. В редких случаях до двадцати лет. В диагнозе так много переменных, что сейчас невозможно даже предположить.

Тишина за столом оглушительная. Они не знают, что сказать, и я могу их понять. Перспективы мрачные. И моя способность сохранять самообладание ослабевает.

– Ребята, я знаю, что это очень тяжело. Честно говоря, мне нужно время, чтобы самой осознать происходящее. Я пойду в спальню. Хочу немного побыть одна.

– Ты обещала не сдаваться, – напоминает мне Вадим.

– Я не сдаюсь. Мне просто нужна передышка. А потом все вернется в норму… в то, что при наших обстоятельствах может называться нормой.

Костя встает и обнимает меня. Мой большой, сильный мальчик плачет, как маленький ребенок. Мне нужно быть сильной хотя бы ради моего сына.

– Эй, – говорю я мягко. – Я не сдаюсь, и ты не сдавайся. Что бы ни случилось, все будет хорошо, малыш.

Костя крепко сжимает меня и несколько раз кивает. Прежде чем отпустить, он целует меня в щеку. Я знаю, что он пытается показать, как сильно любит меня, неспособный сейчас говорить. Я отвечаю ему таким же поцелуем в щеку, а затем иду в спальню, чтобы попытаться пережить свои чувства наедине с собой.