Текст книги "Последняя надежда. Шпионская сага. Книга 1"

Автор книги: Нина Башкирова

Соавторы: Исраэль Левин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

* * *

Обследование замочной скважины стало еще одним поводом для удивления: ключа в ней не оказалось. Отверстие достаточно большое, можно попробовать… Коридорное эхо от нескольких настойчивых звонков грубо взорвало тишину раннего утра. Из квартиры донесся слабый шорох шагов, затем прозвучал полусонный голос: «Кто это?» За дверью кто-то стоял. Почти одновременно со звуком выстрела раздалось легкое «А-а!», и через несколько секунд послышался звук падающего тела. Проделав несколько несложных манипуляций с отмычками, я вошел в квартиру и увидел лежавшего на полу Алекса. «Спи спокойно, дорогой товарищ», – пришла на память мрачная фраза. Я затащил охранника в квартиру, накинул на тело спящего Алекса мешок и немного передохнул: ноша-то нелегкая. Стараясь не думать о весе ценного груза, взвалил его на спину, захлопнул ногой дверь и вышел.

Мешок перекатывался из стороны в сторону, и каждый мой шаг сопровождался нелегкими поисками равновесия. Назад и вниз тянуло с такой силой, что казалось, мышцы вот-вот не выдержат, к тому же с каждым движением мне становилось труднее дышать.

Спасением оказалась тошнотворная мысль о предстоящем поражении. После мысленного признания, что больше так напрягаться невозможно и пускай все летит к черту, пришло ощущение, похожее на апатию, а затем – желание прикончить этого Алекса. Ведь это тоже устроит Веретенина, хотя только наполовину. Обещая себе, что при следующем шаге ноша непременно полетит на землю, я доковылял до машины. Приоткрытая заранее задняя дверь фургона легко открылась, и мешок с добычей перекочевал на свое место.

Положив руки на крыло машины, я попытался выровнять дыхание, что удалось только с третьей попытки. Взглянул на часы – 6:20. Пока что все идет по плану, даже с легким опережением в четверть часа. Придется провести их в машине, пока не подойдет караван грузовиков, покидающих базу.

Проверка на выезде оказалась лишь формальным просмотром документов, и в начале восьмого грузовик уже пылил по дороге, удаляясь от базы. Я отстал от основной группы, свернул в сторону и меньше чем через полчаса остановился у перекрестка. Почти сразу же ко мне подкатили две солидные легковые машины. В одну из них двое молчаливых молодцов быстро перенесли тело спящего Алекса. Туда же предложили сесть и мне.

«Шевроле» круто взял старт, и я инстинктивно оглянулся. Из второй машины выносили чьи-то тела. Инсценировка аварии? Что ж, неглупо. Клюнут на такую удочку вряд ли, но задержка и путаница в преследовании почти гарантированы. До начала предполагаемой погони оставалось около полутора часов. Мощный мотор урчал едва слышными ровными волнами; машина с бешеной скоростью глотала километры пустынной дороги, не тормозя даже на крутых поворотах. Конечно, за рулем – профессионал экстра-класса. Я посмотрел на часы: 8.30. Через полчаса пропажа обнаружится, а мы пока удалились примерно на сто тридцать километров. Проявлять любопытство было бы некстати, так что придется ждать. Бешеная гонка продолжалась, попутчики сосредоточенно молчали.

В слабо подрагивающем стекле машины появился небольшой городок. Увидев знак «Дорожные работы, замедли!», водитель посмотрел на сидящего рядом с ним оперативника и, получив ободряющий кивок, сбросил скорость. За поворотом показалась высокая куча песка, перекрывавшая почти всю правую сторону шоссе. Чтобы ее объехать, пришлось двигаться по встречной полосе еще медленнее. Неожиданно стоявший метрах в ста от нашей машины микроавтобус резко рванул с места. Мои сопровождающие переглянулись и почти одновременно вытащили пистолеты, но было уже поздно: автобус протаранил машину справа. Я увидел кровь, хлынувшую изо рта сидевшего на переднем сиденье оперативника, шофер и второй сопровождающий открыли беспорядочную стрельбу. Резкий приторный запах заполнил машину, и я провалился в забытье.

* * *

Информация об утреннем происшествии разнеслась по военной базе моментально. В 10:30 в кабинете начальника собрались все старшие сотрудники. Кей говорил в полной тишине:

– Примерно в пять утра агент вражеской разведки, по нашим предположениям, сотрудник КГБ, сумел вывести из строя охрану, вскрыл квартиру и похитил русского перебежчика. Он захватил грузовик и покинул базу, не вызвав ни малейшего подозрения на выезде, что само по себе позорит всю нашу систему охраны.

Кей помолчал, стараясь совладать с волнением, затем продолжил прежним бесстрастным тоном:

– Полицейского и нашего агента, которые стояли соответственно у входа в дом и у входной двери в квартиру, допросить невозможно, так как они до сих пор находятся в состоянии глубокого сна. В 9:10 началась погоня, в которой участвуют подразделения ЦРУ, ФБР и полиция штата. Поставлены заслоны на всех трассах, проверяются документы на въездах и выездах из каждого города в округе. Аэродромы, порты, вокзалы – все под наблюдением. Примерно в 9:45 обнаружен похищенный грузовик. По пути его следования был установлен дополнительный заслон, но шофер предпочел не останавливаться. Перестрелка закончилась взрывом, машина до сих пор горит. В фургоне обнаружены три обгоревших тела. Кабина между тем пуста. Есть основания предполагать, что, несмотря на экстремальные условия, шоферу грузовика удалось убежать. В настоящее время полиция прочесывает местность, так что его захват – дело времени. Скрыться от столь мощных блокирующих сил практически невозможно. Вместе с тем в данной ситуации это не принципиально: маловероятно, чтобы Алекс оказался в упомянутой четверке. Скорее всего, перестрелка и взрыв грузовика подстроены для отвода глаз. Если это так, то цель противника достигнута: в течение получаса внимание руководителей погони было приковано к горящей машине и поискам беглеца.

– Господа, призываю всех вас проявить понимание и выдержку. Я полагаю, что в свете изложенного никого из присутствующих не удивит моя просьба не покидать кабинет вплоть до окончания этой истории, – добавил в заключение адмирал с нарочито официальной интонацией, скрывавшей сильную досаду и раздражение.

Гул неодобрения заполнил комнату, ведь произошло нечто большее, чем обычный провал, и дело было весьма серьезным. Разразившийся тревожным звонком телефон мгновенно оборвал разговоры. В кабинете вновь повисло молчание.

Кей выслушал сообщение и задумчиво покачал головой. Затем произнес:

– На 186-м километре обнаружены два столкнувшихся автомобиля – восьмиместный «Шевроле» и микроавтобус. При первом обзоре фактов напрашивается вывод о хорошо спланированной акции. Судите сами, господа. На трассе выставлены щиты, предупреждающие о дорожных работах, прямо на шоссе – большая куча песка. Между тем, по информации управления дорог штата, на этом участке никакие ремонтные работы не проводятся. Версия неслучайного столкновения подтверждается также тем, что передняя часть автобуса бронирована. На сиденье «Шевроле» обнаружен погибший пассажир; проверкой установлено, что он состоит в штате советского посольства в Вашингтоне. По нашим сведениям – сотрудник КГБ. Если исходить из того, что Алекс находился в протараненной машине, нам ничего не остается, как предположить, что чья-то чужая рука, конкурирующая с КГБ, ловко подстроила перехват. Все спланировано и выполнено очень точно.

Кей нажал на кнопку внутренней связи, и вскоре кабинет оглушило мерным ревом вертолетных пропеллеров. Адмирал распорядился сконцентрировать усилия в районе, где, по его расчетам, должны прятаться беглецы, и после небольшой паузы продолжил совещание.

– Господа, прошу взглянуть сюда, – он поднял папку, на обложке которой под напечатанным именем «Леонид Гардин» был добавлен гриф «Особо опасен». – Этот агент руководит операцией захвата. Должен признаться, я его недооценил. В штате спецагентов-одиночек КГБ он новенький, но, как оказалось, очень удачливый. Предлагаю запомнить это имя. Думаю, мы еще встретимся с ним, и я не уверен, что во время допроса.

Выслушав очередной доклад по телефону, Кей нехотя добавил:

– Обнаружен сбежавший шофер. Заурядный уголовник, уразумев после короткого разъяснения, чем может закончиться связь с врагами нации, перестал упорствовать и рассказал, что нанялся за три тысячи долларов перегнать из Калифорнии в Нью-Мексико грузовик с телами погибших в аварии рабочих-мексиканцев. Наниматели объяснили ему, что мексиканцы въехали в страну незаконно, поэтому перевезти тела официальным путем не представлялось возможным. Чтобы не усложнять и без того неприятную историю, компания решила скрытно перевезти тела и на месте закрыть счета с семьями, не связываясь ни с какими страховыми компаниями. Объяснение вполне устроило шофера, да и цена подходящая, зачем же отказываться?

Отряды полицейских, усиленные агентами секретных служб, продолжают прочесывать местность. Они проверяют каждую машину, пассажиров, не имеющих при себе документов, задерживают до установления личности. Те м не менее пока не появилось даже малейшего намека на местонахождение группы захвата.

Пока у меня все, господа.

* * *

Я тяжело приходил в себя, ощущая, что кто-то несильно шлепает меня по щекам. С трудом приподнявшись в кресле, я открыл глаза. Давид, связной из Сан-Франциско, высился напротив, протягивая мне чашку дымящегося кофе.

– Где я? – Из-за шума в голове собственные слова доносились до меня, словно эхо.

Давид приставил палец к губам. Я залпом проглотил кофе и почувствовал небольшое облегчение, хотя голова по-прежнему оставалась чугунной. Осмотрелся. Я полулежал в глубоком кресле в большой комнате, походившей на гостиную типичного американского фермерского дома, шофер и второй сопровождающий сном младенцев спали на диване. Третьего участника сумасшедшей гонки видно не было. В углу сидел Алекс со связанными руками. Я кивнул в его сторону:

– Хеллоу, мистер Алекс, – негромко обратился я к нему по-русски. – Надеюсь, не слишком потревожил ваш покой?

На лице похищенного появилась виноватая улыбка, глаза ненадолго заволокла то ли печаль, то ли усталость. Но он не произнес ни слова.

– Он что, разучился понимать родной язык? Что происходит?

– В этом-то как раз и проблема, – тихо проговорил Давид. – Тебя лихо обвели вокруг пальца. Это не Панов.

Дурнота подступила к горлу: значит, передо мной – двойник Алекса! Так вот почему мне удалось провести сложнейшую операцию без особого труда. Все быстро встало на места: и задремавший агент, и отсутствие в нарушение инструкции ключа в замке двери, и абсолютно непрофессиональная проверка на выезде. Цепочка событий проносилась в голове, пока «пленка» не остановилась и не начала плавиться на месте столкновения с микроавтобусом.

– Это вы протаранили машину? Хотели перехватить ценный груз?

– Постарайся обойтись без лишних вопросов, тем более в такой обстановке…

– Понятно… Значит, надули меня, а заодно и вас. Ну и дела!

Вместо долгожданной передышки мне предстояло искать выход из сложнейшей ситуации. Еще немного, ребята из КГБ проснутся, и тогда вся история с захватом выйдет наружу.

– Давид, – прошептал я ему на ухо, – необходимо уничтожить двойника и бежать отсюда, тогда при любом варианте развития событий найдутся свидетели, которые подтвердят, что задание выполнено.

– Мыслишь в верном направлении, это обнадеживает… Я усыплю его, а затем подготовлю все необходимое, чтобы побег прошел без проблем. Тебе тоже скучать не советую, подумай о том, как в случае потасовки разыграть более или менее достоверную сцену.

– Сколько людей в твоей команде?

– Еще двое. Ты понял, о чем речь?

– Не волнуйся, все будет исполнено как надо.

Давид усыпил мнимого Алекса уколом в вену и вышел из комнаты.

Примерно через полчаса члены группы захвата КГБ начали просыпаться. Тот, что сидел за рулем, по-свойски пнул меня ногой. Проснувшиеся переглянулись; похоже, все поняли, что операция провалилась. Инструкция на сей счет была однозначной, и ее выполнение взял на себя шофер. Он подошел к спящему сзади, накинул на шею тонкий шелковый шнурок и резко, с силой натянул его. После судорожных конвульсий тело двойника обмякло, голова безжизненно свалилась на плечо.

Теперь предстояло выбраться из закрытой комнаты с двумя зарешеченными окнами. Во дворе стоял «Форд» не очень старой модели – «гранада». Сопровождающий посмотрел в замочную скважину, приложил к ней ухо и прислушался. Простояв так несколько минут, он, совершенно ошарашенный, подошел ко мне:

– Та м говорят по-русски…

Я подкрался к двери. Действительно, слова звучали чисто, без акцента.

– Да, правда, – подтвердил я, – чертовщина какая-то!

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Ровно столько же, сколько и ты…

– Во что мы вляпались – одному Богу известно. Но почему нас перехватили свои?.. Ладно, сейчас не до этого, прежде всего надо найти выход.

Сценарий побега долго обсуждать не пришлось. Двое притворились спящими, а я принялся колотить в дверь. Показавшийся в проеме двери Давид рухнул на пол, когда на его голову обрушился молниеносный удар. Его напарник быстро отскочил назад, но мы успели опередить и его. На сопротивление ни тому, ни другому не осталось ни малейшего шанса – слишком быстро все произошло.

Втроем мы стояли в коридоре старого деревянного здания, с трудом веря привалившей удаче. Дверь одной из комнат неожиданно распахнулась, и в коридор выпрыгнул человек в военной форме с автоматом в руках. Но выстрелить он не успел: шофер одним прыжком настиг его и ударил ногой в грудь. Остальное было делом техники.

Мы торопливо собрали оружие и выскочили на улицу. Резко вырвав из-под замка зажигания целый пучок проводов, шофер умело соединил два нужных, и мотор машины заурчал. Я швырнул незакрытую канистру с бензином на крыльцо дома, бросил в нее самодельный факел и вскочил в заднюю дверцу стартовавшего «Форда».

Помчались мы быстро. Второй «пленник», неразговорчивый парень, молча смотрел назад, на охваченный пламенем дом, пока тот не скрылся из виду.

Примерно через пару десятков километров мы наткнулись на дорожный патруль, перекрывший всю автостраду. Неразговорчивый парень в нарушение правил вышел из машины и потряс перед полицейскими дипломатическим паспортом. До границы штата Калифорния подобные сцены повторялись несколько раз.

После пересечения границы мы почувствовали некоторое облегчение. Неразговорчивый парень, сотрудник посольства, оказался одним из людей Веретенина в Вашингтоне, капитаном КГБ. Безапелляционным тоном он приказал мне выйти из машины, найти себе скромное жилище и сидеть тихо, а через неделю вернуться в Тель-Авив.

* * *

…Через десять дней в тель-авивской явочной квартире я сидел напротив Рафи. Мне показалось, что привычно ровное настроение его покинуло, да и вещи, о которых он говорил, оказались не очень-то приятными.

– Веретенин догадался, что утечка информации шла от тебя. После возврата его сотрудников в Вашингтон, где было проведено служебное расследование, решили допросить резидента ГРУ в Вашингтоне, которого сотрудники КГБ просто похитили. Обе организации конкурируют – это известно, и часто соперничают одна с другой не хуже, чем с американцами. Но бедняге, понявшему, кто его взял после всего, что он перенес на допросах, даже перед смертью сказать было нечего. Единственным каналом утечки мог быть только ты. Тщательно, буквально по минутам, проверив расписание операции, аналитики КГБ нашли в нем несколько «дыр», когда у тебя, мой друг, была возможность выйти на связь, и я думаю, что они знают, кому ты позвонил. Приказ о твоей ликвидации уже отдан. Причем это полбеды, за тобой теперь охотится не только КГБ, но и ЦРУ. Та м тебя тоже приговорили к высшей мере. Поэтому вот тебе твои новые документы и билеты в Буэнос-Айрес. Лети туда. Отсидись две-три недели и позвони по этому телефону. Это клиника в Цюрихе. Доктор Харбер – пластический хирург, мы периодически работаем с ним. Он поменяет тебе лицо. Держи деньги, – Рафи протянул мне толстый конверт. – Плати за все только наличными. Оклемаешься после операции где-нибудь в Европе. И никаких звонков никому! Я организую твое исчезновение. Если понадобится что-то, вот номер телефона. Отвечать буду я, и только по четвергам, с 18:00 до 22:00 по тель-авивскому времени. А сейчас – вперед! И чтобы духу твоего здесь не было!

Спрашивать, откуда у Рафи данные из ведомства Веретенина, я не стал. На этот раз осложнения были слишком серьезными. Я забрал свои новые документы и деньги и вышел на улицу. Чутье подсказывало, что для меня наступали смутные времена.

Глава 8

Буэнос-Айрес. Отель «Ривьера»
20 июня 1991 года, 23:00

Тишина в неосвещенном номере скромной гостиницы лишь изредка нарушалась шуршанием автомобильных шин. На столике напротив допотопной железной кровати стояла полупустая бутылка хорошего коньяка и бокал. Лучи фар немногочисленных в поздний час автомобилей освещали часть комнаты, и тогда темно-коричневая жидкость на дне бокала вспыхивала красноватыми загадочными бликами.

Но меня совсем не волновала игра света и тени. Я неподвижно лежал на кровати лицом к стене и если и поворачивался с боку на бок, то лишь для того, чтобы в очередной раз глотнуть коньяку. Вечер полз медленно, вяло, словно не подчиняясь времени, которое всегда исчезает, когда не ждешь чего-то определенного.

Прикрыв глаза, я ждал, когда тяжелые мысли перестанут мучить наконец мою ноющую душу. Искренняя, почти детская радость от понимания того, что самое худшее позади, быстро сменилась ощущением пустоты и собственной ненужности. Мучительные размышления о смысле моего существования, от которых раньше удавалось с легкостью отмахнуться, преследовали меня днем и ночью.

Кто я теперь? Агент Моссада? Живой беглец-труп, человек без имени? По-видимому, да. Но почему так спокойно, не задумываясь о последствиях, я отказался от своего прошлого? Это так непохоже на меня, привыкшего все просчитывать на много ходов вперед, оценивать возможные последствия каждого своего шага…

События последних лет наверняка должны были превратить меня в бездушного робота, исполнителя чужих приказов, с легкостью снимающего с себя всякую ответственность… Я подумал, что такая интенсивная в последние два года и, по сути, бессмысленная и жестокая, с точки зрения нормального человека, жизнь могла бы убить во мне все живое, научить не принимать ничего близко к сердцу, относиться цинично и равнодушно к людям, их проблемам и горестям. Однако душа нестерпимо болела, а раз она болит, значит, живет, страдает, и в этом страдании излечивается, очищается, что ли… Такие мысли вселяли некоторый оптимизм, но легче не становилось. Наконец, поняв, что созерцание стены не поможет мне уйти от тяжелых мыслей, я решил отправиться в город.

Ночная жизнь засасывает незаметно и, как правило, отпускает свою жертву-новобранца лишь в состоянии полного опустошения. Рулетка по соседству с «однорукими бандитами», дискотеки, клубы средней руки – стандартный набор развлечений, словно щупальца громадного спрута, захватывающие всякого, кто рискнет приблизиться к ним на опасное расстояние.

«Карантинные» дни в Буэнос-Айресе превратились в непрекращающееся развеселье. В Швейцарию летел опустошенный, уставший, измученный сомнениями человек, готовый бежать из аргентинской столицы в любом направлении.

* * *

В Цюрихе полученный от Рафи телефон сработал, как ключ от сейфа. Меня немедленно устроили в шикарный номер закрытого пансионата, и мне оставалось только ждать звонка из приемной знаменитого хирурга-косметолога.

Доктор Харбер принял меня с исключительным вниманием и радушием. После небольшого обмена любезностями он предложил рассмотреть варианты «проекта» будущего лица. Видимо, я выглядел растерянным, и он тут же начал меня успокаивать.

– Я не знаю, на чем остановиться, – я даже не пытался скрыть своего замешательства. – Мне ведь никогда прежде не приходилось иметь дело с подобным выбором, так что… Хотелось бы уяснить, какими критериями следует руководствоваться.

– Ну что ж, давайте вместе попробуем подобрать что-либо приемлемое! – ответил доктор, вложив в улыбку все свое обаяние.

Я рассматривал эскизы предлагаемых вариантов и нервничал сильнее и сильнее: одни лица казались мне более подходящими, другие не нравились вовсе, но все они выглядели угрожающе чужими. Я с тоской подумал, что совсем не хочу расставаться со своей внешностью… Но выбора, похоже, не было.

– Если вы согласны прислушаться к моему совету, я бы предложил вот это, – сказал доктор, прямо-таки светясь от удовольствия, – Хотя общность черт выражена неявно, но, по сути, это лицо наиболее близко вашему характеру. О человеке с таким обликом можно сказать – волевой, решительный, умело скрывающий свои эмоции.

С рисунка смотрел субъект с довольно строгим и холодным выражением лица. Характеристика вполне соответствовала моим представлениям о себе, хотя я знал, что оценка собственной личности редко бывает объективной. Так что же, опять погружаться в тяжкие раздумья? «Была не была», – вполне по-русски подумал я и решительно произнес вслух:

– Знаете ли, господин доктор, ваш вариант мне подходит. Когда операция?

Согласившись, я вдруг испытал огромное облегчение. В конце концов, так ли уж важно, в которого из чужаков превращаться?

– Завтра… В первой половине дня я, к сожалению, занят, так что жду вас между двумя и тремя пополудни.

Надежда на то, что бегство от самого себя удастся оттянуть, не оправдалась. «Сколько же ему платят мои новые хозяева за внеочередное обслуживание? Если бы не обстоятельства, заставившие меня приехать сюда, возможно, мне было бы приятно осознавать себя столь важной персоной… Да уж, раньше обо мне никто так не заботился.

* * *

Через пару недель после операции я увидел в зеркале свое новое лицо: жесткий подбородок, вполне волевое выражение лица, немного удлиненный разрез глаз… Дотронувшись до лба, я слегка вскрикнул от боли: подушечки пальцев с измененным кожным рисунком болезненно воспринимали всякое прикосновение.

Белые шторы на окне, белоснежное белье, ежедневно сменяемые душистые простыни – безраздельное господство быстро надоедающего белого цвета создавало странное ощущение. Не нахожусь ли я в доме для людей, потерявших рассудок? Я ли это? Что я позволил с собой сделать и ради чего?

– Добрый день, как мы себя чувствуем? – Доктор Харбер выглядел стандартно оживленным, стандартно вежливым и милым, стандартно же скрупулезным во время врачебного осмотра непростого пациента. – Ну что ж, все идет по плану, никаких отклонений от нормы. Небольшие надрезы скоро заживут, и вы сможете отправиться домой.

От его слов мне захотелось взвыть. Как бы подоходчивее объяснить этому обладателю счастливой белозубой улыбки, что от слова «дом» у меня начинаются судороги? Как ему растолковать, что в такой тягостный период, как нынешний, я желал самому себе только напастей и ничего хорошего… Чем хуже, тем лучше…

– Вас что-то беспокоит?

Мой ответ прозвучал вяло и неубедительно:

– Нет-нет, доктор, все в порядке! Я хорошо себя чувствую, просто еще не привык к новому облику.

– О да, осознание себя в новом качестве потребует некоторого времени. Что поделать! – Доктор элегантно, словно дирижер, взмахнул холеными руками. – Это своеобразное искусство, которое требует определенной жертвы.

Привыкание шло трудно и болезненно. Воспоминания о прежней «мирной» жизни все время наплывали, усиливая и без того ощутимую душевную боль. Те м не менее привычка к самоконтролю не позволяла мне расслабиться настолько, чтобы забыть о предстоящих делах.

Главное, от чего невозможно было отмахнуться ни при каких обстоятельствах, – это неутихающая боль, связанная с мыслями о родителях, которым так и не суждено узнать, что стало с их единственным сыном. В свое время мой выбор пришелся им не по душе: работа профессионального следователя, да еще в КГБ, казалась им опасной и вызывала лишь постоянную тревогу. Мама преподавала сольфеджио в музыкальной школе неподалеку от дома, отец не мыслил жизни без своего МАДИ, где учил студентов сопромату. Узнав о моем направлении в КГБ, они очень расстроились. Мама плакала, отец пробовал меня отговаривать… Но в нашей семье уважали мнение друг друга, и родители приняли мой выбор, хотя я навсегда обрек их на постоянную тревогу за единственного сына. За себя то есть.

И как же они оказались правы! С получением извещения о моей смерти, что входило в мою легенду, жизнь бедных стариков наверняка потеряла и цель, и смысл. Когда дети хоронят родителей, это естественно, хотя всегда кажется, что они могли бы пожить еще немного. Но когда родители стоят у могил своих детей… это противоречит природе. Однако ни могилы, ни обстоятельств гибели, никаких человеческих подробностей, обычно остающихся в памяти родителей, переживших своих детей, – ничего этого не было у моих отца и матери.

Помню, мама когда-то сказала, что любит наш старенький дом потому, что так долго живет в нем, и за то, что и ее родители жили в нем. Чей теперь этот дом? Кто в нем живет? Всякий дом ценен благодаря истории жизни его обитателей. Дом жив, пока не прерывается цепочка поколений семьи. И вот по моей вине эта цепочка оборвалась. Я знал, что виноват перед ними, и вину мою не искупить, но понимал, что давно уже не принадлежу себе. Любой намек или случайно оставленный след, подтверждающий, что бывший агент КГБ Леонид Гардин жив, явился бы для меня претворением в жизнь смертного приговора как со стороны русских, так и американцев. Этот приговор я честно заработал, и страх разоблачения, ежеминутное ощущение возможного провала, неминуемо оказавшегося бы первым и последним, стали теперь моими постоянными спутниками.

Единственным связующим звеном с прошлой жизнью оставался Моссад. Я начал сотрудничать с израильскими спецслужбами, когда почувствовал, что вместо настоящей разведывательной деятельности занимаюсь непонятно чем. А в Израиле я стал настоящим разведчиком (по крайней мере, я так думал). Именно Моссад сказал «Нет!» всей моей прошлой жизни, и тогда я понял, что никогда не увижу родителей, и никогда больше не встречусь с любимой…

Вот о чем я размышлял, приходя в себя после операции. Примерно через месяц двое молодцов привезли меня на небольшую виллу в окрестностях Амстердама.

– Здесь тебе предстоит жить и готовиться.

– Готовиться к чему? – Я был мрачен, даже сердит.

– Надо полагать, к будущей жизни, но уже другого человека.

Видимо, я не производил слишком жизнерадостного впечатления, и, уходя, один из них уже от двери сказал:

– Впрочем, прости. Ты прав: это не входит в нашу компетенцию.

Так начался новый этап подготовки профессионального агента-одиночки: занятия всеми видами рукопашного боя, радио и компьютер, иностранные языки, работа с психологом. Из меня действительно лепили другого человека. Время проходило в напряжении, я был постоянно занят, но не лишен комфорта. Жил я на маленькой уютной вилле, в тишине, кормили вкусно. «Учителя» приходили на дом, а сам дом располагался на обширной территории, точнее, в выгороженной части леса, весьма способствующей прогулкам и раздумьям. Занятия шли на редкость эффективно. Уже через полгода, к собственному удивлению, я начал бегло болтать по-французски, по-немецки, по-арабски. Правда, с письмом дело обстояло сложнее. Но языковая подготовка на этом не заканчивалась.

Весь тот год я продолжал усиленно заниматься и отрабатывать легенду своей новой жизни. Отныне я – молодой американский еврей Йонатан Рош, который после гибели родителей в автокатастрофе решил уехать из Флориды, где жила моя семья, в Израиль. Поэтому, ко всему прочему, со мной работали над американским акцентом во всех языках, включая английский. Со временем я начал говорить на иврите и на русском, как говорят истинные американцы. Теперь вычислить мои славянские корни по произношению стало невозможно.

С новым лицом, с новыми документами и знаниями я был готов к любым заданиям. Но тут выяснилось, что мне предстояло еще два года учебы в Колумбийском университете Нью-Йорка. А учиться оказалось нелегко, несмотря на то что занятия вели частные преподаватели. Теперь я изучал микро– и макроэкономику, статистику и другие заумные вещи, причем совсем не те и не так, как меня учили в СССР. Мне пришлось трудновато – все-таки давно вышел из студенческого возраста, – но впервые в жизни мне стало интересно читать экономическую литературу. Если раньше я только о том и думал, как дожить до завтра, то теперь начал кое-что понимать в абсолютно реальной области – экономике. А она, как известно, движет политикой и, соответственно, будущим. Я понял, что могу не только стрелять, прятаться и искать других, но и заниматься делами, важными в нормальной жизни, что само по себе немало. Но при этом я понимал, что Рафи от меня не отстанет. Судя по вкладываемым средствам, он готовит нечто особенное. Как ни странно, с нашей первой встречи и после заданий, которые я для него выполнял, меня не покидало ощущение, что когда-нибудь я перестану представлять собой интерес для любых спецслужб мира. Когда-нибудь я снова стану обычным человеком.

Через два года я получил диплом магистра экономики. Буквально на следующий день пришло сообщение от Рафи, и мы встретились с ним в Вашингтоне.

Как всегда, босс был серьезен.

– На следующей неделе ты начинаешь оформлять документы на репатриацию в Израиль. Постарайся осесть в Тель-Авиве. Иди в ульпан. Учись, ищи работу. Пока это все…

Я не ожидал такого поворота событий. Израиль… Для чего я там нужен?

Итак, я второй раз проходил иммиграционную канитель, и опять я оле хадаш – новый иммигрант. Но теперь из Америки, а к таким репатриантам власти относятся повежливей. И в ульпане, где я старательно имитировал американский тип поведения, у меня отбоя не было от красивых репатрианток из Восточной Европы. Свои преимущества! Так прошел 1995 год.

А потом много чего случилось. После ульпана – служба в армии. Да-да, Рафи вновь преподнес мне сюрприз.

– Пойдешь в армию, – сообщил он мне. – И не куда-нибудь, а постараешься попасть в элитные части.

– Но в армию берут только после двухлетнего пребывания в стране.

– Это не твоя забота, для тебя сделаем исключение.

И сделали. Оказался я в парашютно-десантных войсках и уже через несколько месяцев подготовки был послан в ливанскую зону безопасности. Меня решили окрестить боем. Служба, как и следовало ожидать, оказалась тяжелой. В этой прекрасной, когда-то цветущей стране, глаз теперь повсюду наталкивался на искореженные, расстрелянные такси, джипы и грузовики. Везде валялись мешки с песком. Сухая колкая пыль летела в лицо. На разделительной полосе посередине проезжей части торчали толстые обрубки – стволы пальм без макушек. Бесчисленные смерти… Земной рай, в котором творились эти жуткие вещи, еще долго будет напоминать о человеческом зле.