Текст книги "Последняя надежда. Шпионская сага. Книга 1"

Автор книги: Нина Башкирова

Соавторы: Исраэль Левин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Полгода преступников ждали во всех аэропортах, на вокзалах и пристанях. Они не появились, и поиск прекратили. Опытные офицеры следственного отдела войск особого назначения резонно полагали, что шансов выжить у сбежавших нет, и они скорее всего погибли в лесах Сибири. Этими двоими, так и не найденными, были Кузнецов – Шило и Кудрявцев – Змей.

Когда в 1988 году под Москвой произошла автокатастрофа, в машине обнаружили труп водителя, опознанного как Кудрявцев. Под правой грудной мышцей у него нашли чистейшей воды бриллиант, проходивший по одному старому делу, числившемуся тогда за нашей конторой. А дело это было связано с резидентом внешней разведки Канариса, которого не успели предупредить о входе советских войск во Львов. Я начал расследование, и оно привело меня к Шило, который тогда скрывался под именем Давида Зусмана. Но, выйдя на его след, я узнал, что он буквально месяц назад уехал в Израиль, куда, как ты помнишь, меня мое ведомство вскоре и послало.

Я умолк, посмотрев на Рафи: на этот раз у него в глазах читался не только неподдельный интерес, но и удивление. Видимо, деталей побега Зусмана Рафи не знал.

Я считал, что Кузнецов, сбежавший в 1979-м из лагеря, человеком не был. Не может человек хладнокровно устроить кровавую бойню, уничтожив столько народу. Не может человек перенести в тайге то, что он перенес. Как к зверю могут вернуться человеческие чувства? Он же ел человеческое мясо! Нет, не может он быть отцом Марины!

Но Рафи со мной не соглашался: с фактами не поспоришь.

– Расскажу кое-что, способное раскрыть тебе глаза. Я понимаю твои чувства, но возьми, например, волка. Защитники природы считают его этаким санитаром природы. Когда волки гонятся за стадом оленей, кого они ловят? Да, оленя, который болен, поскольку здоровый от волка уходит легко. А потом, когда волк забирается в овчарню, он убивает одну овцу потому, что голоден. Затем убивает остальных просто потому, что он – животное и не может остановиться, не встречая сопротивления. Добыча не убегает, и поэтому ее уничтожают, исходя из инстинкта. Так же поступают и лиса, и хорь в курятнике, ведь с собой можно унести только одну овцу или курицу, не больше. Но особо страшен волк, когда он обложен. Тогда он будет убивать всех, кто рядом. Свои, чужие – ему не важно. Он лют и зол, и поэтому наиболее опасен. Перед нами – настоящий волк, и наша задача – не дать ему пустить зубы в ход. Вижу, тебе трудно принять то, что я говорю, и я понимаю тебя. Но у меня только одна просьба: относись к нему как к волку.

Значит, отец Марины – преступник, рецидивист, убийца… Волк…

– И что я теперь должен делать? – спросил я Рафи.

Ответ меня немного успокоил. Оказалось, что Рафи только готовил операцию по его разработке. Он добавил:

– То , что ты мне рассказал, увеличивает значимость наших будущих действий. Этот человек – наш враг, причем особо опасный, а с таким врагом все средства хороши.

Я продолжал упрямо смотреть ему в глаза, словно спрашивая: что тебе от меня нужно? Это единственный родной человек моей любимой, и ты наверняка хочешь, чтобы я использовал их отношения в твоих шпионских планах. Что я скажу Марине? Как я объясню ей, что ее отец – враг, и не просто враг, а заклятый бандит, да еще и каннибал? И что вовсе не отец он ей, а зверь, убивший десятки людей. После вчерашнего инцидента со слежкой и моего решения поменять ее внешность (о чем я с ней еще и переговорить не успел) на мою голову падает новая проблема похлеще предыдущих. Справлюсь. Но я мужчина, а как перенесет еще одно несчастье эта бедная девочка?

Рафи тем временем спокойно продолжил:

– Прошу тебя ничего пока не делать. Тебе в этой операции определена ведущая роль, но не сегодня. Я ввел тебя в курс дела для того, чтобы ты начал осмысливать ситуацию. Мы с тобой принадлежим к кругу людей, решающих проблемы. И теперь нам нужно решить проблему Кузнецова, или Гонзалеса, как он себя сейчас называет. Выяснилось, что у него огромные связи в международных преступных кругах. Он очень умело их использует. А мы по роду нашей службы эти связи должны пресечь. Нам необходимо открыть пути отмывания и перевода финансовых потоков Хезболле. Кей обещал мне всяческую поддержку, причем не только своей конторы, но и Федерального банка США. Вообще помощь любой американской или международной организации, в которой мы будем нуждаться, нам обеспечат. Получается, что у нас в руках одно из самых больших финансовых расследований века. И оно должно пресечь поток средств в Хезболлу, да и другие каналы финансовой поддержки террору.

Потихоньку я начал понимать, о чем идет речь. Меня хотят использовать в расследовании, в котором я, оперативник, нелегал-одиночка, стану действовать в команде. При мне будет целая «банда» бухгалтеров, компьютерщиков и других конторских спецов. Все во мне восставало против такой задачи, да оно и понятно. Когда закончат трясти «папашу», ни мне, ни Марине на этом свете места не найдется – слишком много мы будем знать. Но ответить отказом – тоже приговор. И я решил перевести разговор на другую тему.

– Совсем забыл: а что было в документах нашего старика? Он не разрешил мне их просмотреть, но велел спросить у тебя.

– Очень интересные вещи.

Рафи охотно поменял тему разговора и заговорил довольно оживленно:

– Я узнал, что несколько едва ли не самых блестящих операций Моссада проводились при содействии Тайной службы Хранителей. В некоторых из них я участвовал лично и должен отметить, что их помощь была незаметной, но результативной. Однажды, когда я считал, что мне уже крышка, все кончилось тем, что выбрался оттуда героем. Теперь получается, что мне помогли, а тогда я считал произошедшее чудом.

Я не знал, например, что в группе присланных НКВД в 1948 году в помощь израильскому правительству для организации службы безопасности тоже присутствовало несколько представителей Хранителей. Все эти двадцать гэбэшников с хорошим оперативным стажем были женаты на еврейках, некоторые евреи от рождения. Даже Исара Харэля, первого начальника израильской службы безопасности, звали Израилем Гальпериным, причем он имел звание капитана НКВД. Позднее двенадцать человек вернулись в СССР, а восемь остались в Израиле, в том числе Гальперин. Альвенслебен не написал, кто есть кто, хотя и так понятно. Кроме того, в иностранном легионе Моссада служат добровольно пришедших со всего мира ребята и девушки безо всяких еврейских корней. Это подразделение считается одним из самых серьезных, у них никогда не бывает провалов. Оказалось, что практически все эти молодые люди – из семей Хранителей, и именно в Моссаде проходили «крещение огнем». В свете изложенного становится понятно, как нам удавалось приводить совершенно невыполнимые операции и получать абсолютно недоступные сведения. Впрочем, все возможно, если иметь такую поддержку, как служба Хранителей. Но вернемся к «нашим баранам».

Рафи заговорил еще настойчивее, видя, что я слушаю его, уставившись в пол, а не глядя, как обычно, прямо в глаза:

– По Кузнецову-Гонзалесу операция готовится, завершится через пару месяцев, а пока тебе нужно выполнять поручения старика. Поедешь в Санкт-Петербург, документы и легенду получишь через неделю. Твоя задача – выяснить, кто получил задание выкрасть разработки по торсионным технологиям.

Я понял, что Рафи уже все знает, хотя не исключено, что знал и раньше. Может, то, что Альвенслебен поручил мне его вербовку, – спектакль? Откуда он узнал о проблеме Тайной службы Хранителей в Санкт-Петербурге? О разработках технологий, связанных с торсионными полями?

– Твоя задача – найти шпиона. Мы проверили все, что можно. В институт за последний год никого на работу не приняли, значит, действует кто-то свой.

* * *

…Итак, у меня всего неделя, чтобы спрятать Марину, то есть организовать для нее пластическую операцию. Времени немного, но достаточно. Самое трудное и важное сейчас – убедить ее в необходимости поездки в швейцарскую клинику.

В тот же день я вылетел к моей любимой в Амстердам, сочинив в дороге целую лекцию на тему о том, что в наше время такая операция – сущая пустяковина, к тому же ею займется опытный врач, и какой красавицей она после этого станет… Но тревога меня не покидала. Я продолжал испытывать едва ли не физическую боль при мысли о том, что именно должен буду предложить Марине. Я дал себе слово: что бы ни случилось, я эту женщину не оставлю, даже если она будет выглядеть совсем по-другому. Все эти годы она была моей единственной ниточкой, связывающей с прошлым. Нет прошлого, как говорили мудрецы, нет и будущего. А я давно позабыл всех и вся. Не помнил друзей по школе и институту, даже тех, с кем учился в школе КГБ, сослуживцев. Да и родителей вспоминал лишь изредка, но о Марине думал каждый день. Только мысли о ней и позволили мне не превратиться в робота, остаться человеком. Всякое бывало. Одно время даже сон не приносил отдыха от тоски по ней, потом, помню, не мог видеть улыбающихся людей. А теперь чужой смех меня не раздражает и не злит, я стал улыбчивее. Я спешу к ней, к моей женщине, чтобы прижаться к ней. Мне нравится вдыхать ее запах, слышать ее голос. Я хочу быть с нею рядом, и это мое самое сильное желание. Кстати (точнее – совсем даже некстати, но что поделать!), надо что-то убедительное приготовить для «папаши», ведь он – мое будущее задание. Я уже придумал кое-что, но это потом, а сейчас – к Марине.

Раздумывая об операции, о разговоре с Мариной и ее отцом, о том, чем нужно будет заняться как можно быстрее, я не сразу заметил, что самолет выпустил шасси, готовясь к посадке.

Быстро пройдя паспортный контроль, я направился к стоянке такси и, пропустив несколько машин, чуть не вприпрыжку вскочил в одну из них.

Через полчаса я уже стоял у дома, в котором меня ждала Марина. Сгорая от нетерпения, взбежал на второй этаж и внезапно остановился. Отчаяние острым ножом полоснуло по сердцу. Казалось, никогда еще я не испытывал такой опустошенности, граничащей с безнадежностью. Как говорить с нею? К тому же ожесточение на неизвестного пока врага росло, как на дрожжах. Я знал, что испытывать страх, отчаяние или ненависть очень плохо. Страх парализует, не дает мозгу работать, не позволяет принимать правильные решения. Но я тем не менее боялся, причем не за себя, а за Марину. Еще хуже ненависть. Когда ненавидишь, то не в силах сосредоточиться, понять, где опасность, какая она. Любая ненависть ослепляет. На курсах Моссада нам объясняли физиологические аспекты этих чувств. Когда ты испытываешь страх или злость, организм выделяет гормоны стресса – адреналин и норадреналин. В критических ситуациях они выручают, так как при их повышенном содержании тело становится сильнее, способно быстрее двигаться. Но их длительная выработка приводит к повышению давления, сердечным заболеваниям и другим сбоям в работе организма. Но я ничего не мог с собой поделать. Я ненавидел того, кто вынуждает меня предложить любимой женщине такое, что, как говорится, и язык не поворачивается произнести.

Но выбора у меня нет.

Поднявшись на четвертый этаж, позвонил в дверь, как мы условились – два коротких звонка, один длинный. За дверью послышались шаги, и через несколько минут я увидел Марину. Она порывисто и нежно обняла меня за шею и поцеловала в губы. От гнетущих мыслей, владевших мною минуту назад, не осталось и следа.

Не размыкая губ, не разнимая рук, сбрасывая с себя одежду, мы бросились в комнату, чтобы рухнуть, обнявшись, на диван. Как же я ждал этой минуты!

Прошло немного времени. В такие минуты абсолютного понимания слова способны только помешать. Мы лежали, отдыхая после любовного марафона и постепенно проникаясь ощущением того, что мы снова вместе. Двигаться не хотелось, разговаривать тоже…

Но вскоре Марина встала, быстро приняла душ и сварила свой знаменитый кофе. Ничего не поделаешь – молчанием наших проблем не решить, а времени слишком мало, чтобы провести его в ничегонеделании.

Глубоко вздохнув и стряхнув с себя остатки расслабленной неги, я решил начать неприятный разговор. Пришлось рассказать Марине о частном детективе, о ее фотографии и о том, что, скорее всего, у нас появился новый враг, могущественный и безжалостный. А если допустить его (их?) осведомленность в том, что именно мне поручено сорвать их планы относительно нового оружия, то наши дела – хоть плачь.

– Значит, наша совместная работа не получится? – почему-то шепотом спросила Марина. – И мы не сможем быть вместе?

– Постоянно – нет. Придется расстаться на время, пока все уляжется и прояснится расклад сил.

– Я не смогу долго без тебя. – Марина опустила голову. – Не смогу и не захочу.

– Милая моя, – начал я, – мы не расстанемся, но какое-то время вместе быть не сможем. Я тоже не хочу жить без тебя, но у меня сейчас задача поважнее – как тебя защитить. Тебе необходимо поменять внешность, может быть, временно уехать в Штаты. Та м тебя искать значительно тяжелее, а потом, немного погодя, мы опять будем вместе. Знаю, как тяжело дается человеку новая внешность. Сам проходил через это, но я был один, и единственное, что меня держало на плаву – это надежда тебя увидеть. Сейчас тебе предстоит то же самое, но я буду рядом и постараюсь помочь тебе. Если это вообще возможно.

К моему удивлению, Марина не плакала, не отказывалась, даже не спрашивала почти ни о чем. Она согласилась почти без колебаний, правда, засомневалась, как объясниться с отцом. У меня уже были кое-какие соображения на сей счет, но делиться ими с Мариной я пока не стал, пообещав, что все улажу. Честно говоря, я не ожидал от нее такой реакции. Бедная, что же ей предстояло! Ведь мне придется рассказать ей правду и об отце! Я решил пока не думать об этом. Проблемы нужно решать в порядке их поступления, как учили в армии, а на курсах мне постоянно твердили, что каждый день будет начинаться с проблемы, у которой решения нет. Ничего страшного, нужно всего лишь дожить до завтра. Завтра появится другая, тоже нерешаемая задачка, и так каждый день. А в экстремальных ситуациях нужно справиться лишь с одной, наиболее важной, остальные подождут или исчезнут.

Собрались мы очень быстро. Предстоящий пропуск занятий не составил особой проблемы – на курсах вопросов не задавали. Через два дня мы вылетели в Берн к доктору Харберу. Операция и последующая реабилитация Марины должны были занять полтора-два месяца.

Это время я планировал провести в Санкт-Петербурге, чтобы выяснить, кто же охотится за торсионными технологиями в Институте физики. Задание как задание, но меня поразило, как Альвенслебену удалось привлечь к его выполнению самого Рафи. Как я понял из последней встречи с ним, Кею оказалось вполне достаточно материалов, которые я привез. Связь нацистов с Аль-Каидой его устраивала, поскольку вписывалась в концепцию вражеского заговора. Если у американцев что бы то ни было укладывается в стройную теорию, то дело считается закрытым. Рафи также сообщил, что Кей сдержал слово и отменил приказ о моей ликвидации. Так я ему и поверил! А кто же за мной следил в Тель-Авиве? Вообще-то полномочия ЦРУ значительно меньше возможностей Агентства национальной безопасности, а приказы о поисках неизвестного ранее оружия шли именно оттуда. А уйти от АНБ значительно труднее, если вообще возможно.

* * *

…Доктор Харбер принял нас, едва закончив свои дела в операционной. Великолепно сложенный солидный брюнет с ярко-голубыми глазами и сильными руками, такой холеный – видно, что привык следить за своей внешностью, – с нашей последней встречи нисколько не изменился.

Он усадил Марину перед собой, несколько минут внимательно рассматривал ее лицо, затем спросил дату рождения. Я удивленно посмотрел на него, ведь один из пунктов нашего негласного уговора гласил: никаких данных, позволяющих определить личность.

– Не волнуйтесь, – ответил он на мой незаданный вопрос, – меня интересует не имя, а только астрологический знак. Люди, рожденные под одним знаком зодиака, имеют сходные черты. Вот вы, – он галантно повернулся к Марине, – Скорпион, а это значит, что вы эмоциональны, притягиваете к себе людей, но не слишком быстро приспосабливаетесь к ним. Вам на это нужно время. Считается, что ни один другой тип людей не приобретает себе такое количество друзей, как Скорпионы, и лучше всего они чувствуют себя в качестве консультантов, советчиков, для чего необходима соответствующая внешность. Еще могу сказать, что женщины-Скорпионы очень сексуальны. И я должен в вашем новом лице, мадам, подчеркнуть эти качества. Кстати, они также прекрасные кулинары, вы уж постарайтесь. А еще для Скорпиона характерна огромная работоспособность. Так что вопрос мой не праздный. Сейчас у вас чуть-чуть высоковаты скулы – наверняка славянские предки… да и немного курносый нос говорит об этом. Я предложу вам слегка удлинить подбородок, утончить нос. Зубы мы немного подровняем (два передних зуба Марины немного выдавались вперед). Тогда получится типично белая англосаксонская раса, и о славянских корнях никто и не догадается. Дальше мы изменим цвет волос. На глаза поставим специальные линзы, не влияющие на зрение, а только меняющие цвет радужной оболочки. У вас серо-зеленые глаза, такой цвет легко поддается изменению. Вы можете выбрать голубые, карие или подобрать другие оттенки.

Доктор говорил очень логично, доступно, применяя четкие, хорошо взвешенные аргументы. Впрочем, у нас не было ни выхода, ни альтернативы, и мы согласились. Я не стал оспаривать предложенную цену, хотя она показалась мне завышенной. Доктор Харбер назначил операцию на послезавтра. Договорились, что я побуду около Марины, пока она не очнется от наркоза, а затем уеду.

Швейцарская клиника работала, как их знаменитые часы, и уже через двое суток Марина лежала в послеоперационной палате. Наркоз в наше время – дело отработанное. Боли она не чувствовала, хотя оставалась в сознании, и на протяжении всей процедуры с ней разговаривали. Я находился в соседней комнате, внимательно слушая, о чем они там беседовали. Марина могла проговориться под наркозом и выдать себя или нас, но ничего подобного не произошло. Убедившись, что она пришла в сознание, я попрощался с нею и вылетел в Вену. Мне стало легче: Марина в безопасности, да и по отношению к старику Альвенслебену я не чувствовал неловкости – его семья давно вернулась домой, и ничего тяжелого или опасного в санатории, куда мы их отвезли, с ними не произошло. Девочки обрадовались неожиданным каникулам, а их мать вообще не задавала лишних вопросов: ее беспокоило только здоровье домочадцев.

Мне нужно было получить новые документы, выучить легенду и отправляться в Санкт-Петербург.

* * *

Альвенслебен ждал меня с нетерпением. Я не стал объяснять ему причины задержки – не хотел посвящать в подробности, касаемые Марины. Согласно документам, теперь я – гвардии майор Груздев, закончивший службу в одной из частей спецназа российской армии, награжденный боевыми медалями и орденами, по ранению вышедший в отставку. На гражданке я, естественно, начал служить в солидном охранном агентстве, и теперь направлялся работать в качестве заместителя начальника отдела безопасности в институт физики Академии наук России. Легендой этой я уже пользовался в прошлом.

Как пояснил Альвенслебен, моя легенда без проблем продержится около трех месяцев. За этот срок я обязан раскрыть агента и под уважительным предлогом уволиться из института, не вызывая подозрений. Иначе не смогу пользоваться этим именем в будущем, ведь начнутся проверки, и ФСБ узнает, что институтом интересуются. Это заставит их еще серьезнее подойти к проблеме безопасности проекта. Я посмотрел на свои документы. Выглядели они не новыми, изготовлены просто великолепно. «Наверняка меня даже в список избирателей занесли», – подумал я и улыбнулся.

Что ж, задача ясна. Я не собирался проводить в Питере столько времени. Раз уж Марина должна выйти из клиники через полтора-два месяца, то за этот срок я и должен управиться.

Целый день я изучал легенду и вызубрил ее до такой степени, когда даже во сне мог бы пересказать самые незначительные детали событий, якобы произошедших за последние несколько лет.

Через три дня я прибыл в Санкт-Петербург.

Глава 19

Санкт-Петербург, ул. Бакинских Комиссаров. Институт физики Российской академии наук
14 января 2003 года, 10:00

Академик Павел Ильич Страхов, заведующий лабораторией аномалий электромагнитных полей Санкт-Петербургского института физики, слыл человеком молчаливым и сдержанным. Если и существовали люди, удостоившиеся видеть выражение каких-либо чувств на его лице, то таковых было совсем немного. Обращаться к нему с личными вопросами и просьбами считалось абсолютно бесполезным: неслужебных проблем академик не признавал. Поэтому подчиненные академика и прозвали его «Пашей Бесполезным».

Каждый новый сотрудник лаборатории – а новичков, несмотря на широкий спектр разрабатываемых в институте проблем, принималось немного, – в течение года-полутора неизбежно приходил к пониманию общеизвестной для старожилов истины: у завлаба что-либо просить, пытаться доказывать или инициировать бесполезно. Настроение у Павла Ильича, как правило, было плохим, и просьбы, наивно извлекаемые на свет, скользили по его ушной поверхности, не проникая внутрь. Исключение составляли редкие эпизоды, когда Павел Ильич предполагал, что проситель может быть полезен ему лично. Работать с ним – настоящее счастье, как считал Паша Бесполезный, и обычно вел себя в соответствии с этим нетривиальным тезисом.

Сегодня же весь его облик – смутная полуулыбка и светящиеся глаза – выдавали относительно хорошее, а может быть, даже и радостное настроение. Павел Ильич важно восседал в массивном кресле в своем огромном, обставленном на старинный лад кабинете. С утра позвонил заместитель губернатора Николай Рассомахин, приятель еще со студенческих лет, и попросил о небольшом одолжении, с просьбой о котором к нему в свою очередь обратился не кто-нибудь, а сам генерал Кушнеренко, заместитель начальника военного округа.

Речь шла не о пустяке, конечно, но и не о чересчур большом одолжении: один из офицеров войск специального назначения после какой-то особо сложной операции и полученного ранения вынужден был оставить армейские ряды и начал работать в охранном агентстве. Рассомахин просил помочь устроить офицера на руководящую должность в охране института. Страхов всегда лично отбирал сотрудников, как в лаборатории, так и во вспомогательные службы, и к слову «протекция» даже во времена Советской власти относился отрицательно. Но здесь случай особый: вот уже почти год, как директор института серьезно болен, и Страхов исполняет его обязанности. Не сегодня завтра придется решать вопрос об официальной замене руководителя института, и кто, как не Страхов, подходит на высокую должность? Это понимают все, включая конкурентов, претендующих на высокий пост. Но чиновники могут решить не в пользу имени ученого и его организаторского таланта, а остановить свой выбор на том кандидате, чья поддержка окажется мощнее. Подобное уже случалось, и этого академик Страхов опасался более всего.

Сколько к нему в свое время обращалось с разными просьбами – не перечесть! Он всегда принимал на работу только тех, кто был достоин работать рука об руку со специалистом такого масштаба, как он. Зато и коллектив у него – один специалист лучше другого! Поток заказов от армии только за последние пять лет вырос почти в два раза, и это в нелегкое для страны время. Однако по части личных связей он далеко не продвинулся, нет… В ученом мире – да, конечно, что и говорить, среди генералитета тоже, конечно, имя не последнее… Но вот среди чиновников и аппаратчиков… Нет, здесь похвастаться особо нечем… Рассомахин – единственная серьезная величина в списке тех, с кем можно говорить, не утруждая себя намеками. Но и это не приобретение, а Богом данное везение.

Звонок пришелся как нельзя кстати. Конечно, он возьмет к себе этого вояку – как его там… Груздева. Возьмет, даже без особой проверки, и поможет всемерно, если только тот не полный кретин. Ведь Рассомахин намекнул, что не просто просит о трудоустройстве, а есть подозрение об утечке информации из стен института, и Груздев должен будет это проверить.

Страхов нажал кнопку Интеркома и привычно властным тоном распорядился:

– Галина Петровна, как только позвонит майор Груздев, назначьте ему встречу в тот же день.

– В тот же день? – проработавшая со Страховым не один год секретарша не смогла скрыть удивления.

– Да-да, в тот же день…

* * *

Гвардии майор запаса Груздев, то есть я, позвонил через день, и встречу с академиком Страховым мне назначили уже завтрашним утром. Что я и сделал.

Институт находился неподалеку от Выборгского шоссе. Достаточно крупный комплекс, состоящий из восьми корпусов, представлял собой огороженный высоким забором закрытый городок с целым набором систем автономного обеспечения. Еще с советских времен институт работал на оборонную промышленность, что, видимо, продолжал делать и при новой власти. Судя по размаху и величине антенн, видных издали, институт был неплохо защищен от радиоэлектронной разведки. Пропуск ждал меня в контрольно-пропускном пункте, но любому человеку, не работающему в этом учреждении, передвигаться по территории без сопровождения запрещалось, и поэтому из офиса Страхова за мной прислали лаборанта. Получив карточку, я убедился, что это не просто пропуск, а электронная карта, каждую секунду показывающая, где именно я нахожусь. Даже незначительное изменение разрешенного мне пропуском маршрута передвижения автоматически включит сигнал тревоги. Что ж, мудро, ничего не скажешь. Мы прошли еще через один контрольный пункт при входе в здание, где находился кабинет моего будущего начальника, и меня провели к нему сразу же. Зная его характер и прозвище «Паша-бесполезный», я мог только удивляться уровню полученной протекции.

Страхов показался мне весьма любезным: когда я вошел в его огромный кабинет, он встал мне навстречу, крепко пожал руку и лично усадил в кресло.

– Ну, молодой человек, – по-профессорски начал он беседу, – расскажите, кто вы и откуда? Должен сразу сказать: мы очень благосклонно относимся к людям военной профессии и будем чрезвычайно рады вашему участию в нашей работе. Вы получите от меня полную поддержку.

Страхов явно намекал на то, что знает, почему я здесь нахожусь, но это не мешало ему сопровождать свои слова открытой доброжелательной улыбкой. Весь облик профессора и тон разговора не соответствовали его прозвищу, настолько внимательно, участливо и благожелательно он беседовал со мной. Интересно, что же ему такого про меня сообщили? Я коротко рассказал свою историю, объяснил, что со школьной скамьи полюбил научные исследования, но, поскольку нужно было служить Родине, пошел в армию, так как мои отец и дед тоже были офицерами. История ему понравилась, а дальше все пошло настолько быстро, что не минуло и недели после последней встречи с Альвенслебеном, как я приступил к исполнению служебных обязанностей. «Какие же рычаги нужно было задействовать, чтобы так лихо, словно взмахом руки, провести подобное дело?» – подумал я, готовясь приступать к новому заданию.

Настало время размеренной, распланированной деятельности, столь непривычной для человека моего образа жизни. Лишних вопросов начинающему сотруднику не задавали. Я догадывался, что принявший меня под свое покровительство Страхов провел с подчиненными соответствующую подготовительную работу. Его лаборатория занимала два здания, одно – обшарпанное, одноэтажное, куда меня и определили, другое – двухэтажное, выглядевшее намного респектабельнее первого. Та м находился и кабинет академика.

Двухэтажный корпус работал в особом режиме. Если при входе в институт дежурили гражданские охранники, то это здание охраняли солдаты, и зайти сюда без специального пропуска не представлялось никакой возможности.

Так или иначе, но моему присутствию в лаборатории никто не удивился. Начальник охраны, симпатичный, общительный полковник в отставке, познакомил меня с сотрудниками лаборатории и выдал для ознакомления их личные дела. Я принялся за работу. Почти все биографии выглядели на редкость однообразно: Московский или Ленинградский/Санкт-Петербургский университеты, поступление на работу, аспирантура, защита диссертации, иногда не одна, семейное положение, круг друзей, увлечения. Никаких поездок за границу – весь персонал института считался невыездным. Вот, пожалуй, и все, о чем говорили отметки в личных делах.

Я довольно быстро привык к рабочему дню в десять – двенадцать часов, и дни потекли за днями. В течение нескольких ближайших недель я только и занимался тем, что уточнял сведения из личных дел персонала лаборатории, пользуясь услугами сотрудников режимного отдела. Работать приходилось очень напряженно, так как втайне я искал закрытую информацию о разработках и исследованиях лаборатории. Но не только явных, а даже косвенных следов искомых технологий не обнаруживалось. Еще при поступлении на работу начальник отдела охраны предупредил: часть лаборатории – отдельное здание – работает в спецрежиме и находится под охраной спецподразделения ФСБ. Отдел внутренней охраны института не имеет к этому прямого отношения, в его функции входит лишь обеспечение общей безопасности лаборатории.

Каждый вход и выход в спецздание, включая перекуры, обеденный перерыв или передвижения по территории института, с неизменной строгостью отмечались в журнале. В соответствии с обстановкой секретности вели себя и люди, работавшие «на секретку»: ни один из них не шел практически ни на какой контакт. Их-то я быстро вычислил, благо было таких немного, всего семеро.

Так прошло пять недель. Мои попытки познакомиться с засекреченными сотрудниками успеха не имели: система безопасности блокировала всякую подобную возможность. Любая, даже самая невинная попытка кого бы то ни было попасть в «закрытую зону» немедленно фиксировалась в журнале посещений. Расспрашивать же сотрудников «моей» лаборатории я тоже не мог, поскольку причины, объясняющей мой повышенный интерес к засекреченным сотрудникам, не изобрел. Удалось лишь узнать, что за последние два года на работу не приняли ни одного новичка, за исключением меня. Текучки кадров здесь не наблюдалось, значит, завербовали кого-то изнутри, из ветеранов. Так считал Альвенслебен, а в достоверности его информации я уже убедился.

Единственным местом, где я мог бы «случайно» встретиться с тщательно «опекаемыми» коллегами, оставалась столовая, а за столом всегда что-нибудь незначительное, но все же обсуждалось. То , что мне удалось узнать из обрывков разговоров, только усилило мой пессимизм. Подтвердилось, что большая часть сотрудников института ни разу не бывала за границей и, наверное, никогда России не покинет. В советские времена они даже жили в отдельных домах под постоянным наблюдением службы безопасности. Правда, с соцпакетом дела у них обстояли не так уж плохо: с квартирным вопросом проблем не возникало – для них достаточно активно строили жилье, открыли детский сад-ясли, поликлинику, давали путевки в санатории и дома отдыха… Сегодня почти ничего подобного не наблюдалось, но институт не бедствовал.