Текст книги "Развод. Из Норвегии с любовью (СИ)"

Автор книги: Николь До

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

Глава 17. Прощание

Аэропорт Ставангера маленький, и здесь непривычно много людей. Хотя может я просто не помню. Давненько я не летала. Очереди на регистрацию, люди с чемоданами, дети, которые носятся между рядами кресел, запах кофе из автоматов и свежих вафель из кафе. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то обнимается, кто-то прощается.

А я стою у стены и смотрю, как Эспен разговаривает с девочками.

Сейчас он не похож на того огромного, холодного викинга, который рубил дрова на морозе и сжимал меня в объятиях до хруста в рёбрах и целовал так, будто ставил на мне свою метку. Сейчас он просто папа. Обычный папа, который провожает своих дочерей.

– Пап, – Лив обхватывает его за шею, прячет лицо у него на плече. – Мы будем очень-очень скучать.

– Я тоже, – тихо отвечает он и гладит дочь по светлым волосам. – Но вы же едете к бабушке. Будет весело.

– Без тебя не будет весело, – всхлипывает Лив.

У меня сжимается сердце. Тяжело смотреть на них. Потому что несмотря ни на что, Эспен обожает своих дочерей, а они обожают его. И эта картинка въедается мне в сознание, и разрывает всё внутри на части.

Вчера он ни слова не сказал, когда я вошла в дом. Видел, что я обнималась со своим старым русским другом, и промолчал. А я ждала. Думала, что будет вспышка ревности или ещё что-то. Но не было. Он снова сидит в своей ракушке и не высовывается наружу.

Но и дрова не пошёл колоть. Просто провёл весь вечер, читая девочкам книгу, а потом лёг спать. А я думала, как по-идиотски у нас всё складывается. Либо ему всё равно, либо он думает, что я действительно такая же, как и он. И его это, наверное, устраивает. Не нужно объясняться и оправдываться передо мной.

Я отвожу взгляд в сторону. Смотрю в огромное панорамное окно на взлётную полосу, где самолёты заруливают на посадку, покрытые снегом. На лопасти, которые крутятся, на ветер, который поднимает снежные вихри.

Пытаюсь не плакать. Но к глазам подкрадываются предательские слёзы.

Терпи, Алина. Скоро ты сядешь в самолёт и станет легче. Наверное.

– Пап, – говорит Эмма, и я снова смотрю на них. Она уже не маленькая, не плачет при всех, но слёзы всё равно текут по её щекам, но она будто и не замечает. – Ты приедешь к нам? К бабушке в Россию? Когда освободишься на работе?

– Постараюсь, но ничего не обещаю, – отвечает он честно, и я вижу в его глазах такую вселенскую тоску, что сама я задыхаюсь от расстройства. Невозможно смотреть на это, но я не отвожу взгляд. – Я буду звонить, девочки. Каждый день.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он обнимает их обеих сразу. Они утыкаются в него, маленькие, по сравнению с ним, огромным, грузным. Обе плачут, я вижу, как их плечи трясутся. А он сжимает их в ответ сильнее.

Чёрт. Прощаются так, будто навсегда. Словно чувствуют, что я не собираюсь их возвращать назад. Они ведь не могут знать. Никто не знает, что у меня нет обратных билетов.

– Две недели – это слишком много, – шепчет Эмма, я слышу её приглушённый голос. – Мы не можем без тебя так долго.

– Сможете, – он гладит её по спине. – Вы сильные. Как и мама.

Я вздрагиваю. Он сказал про меня, отчего я чувствую себя сразу неловко. Будто я – причина того, что всё идёт крахом. Но ведь это не так.

– Ладно, – Эспен отпускает девочек. Взъерошивает им волосы, и они улыбаются сквозь слёзы. – Дайте нам с мамой попрощаться. Одну минутку.

Девочки как-то многозначительно переглядываются, а я отчего-то начинаю краснеть. Лив наклоняется к уху Эммы и шепчет, но выходит довольно громко. Я всё равно слышу каждое её слово.

– Не хотят, чтобы мы видели, как они целуются, – говорит дочь со смешком.

– Тш-ш-ш, – Эмма дёргает её за руку. – Пойдём.

Они отходят. Останавливаются у витрины магазина дьюти-фри и делают вид, будто разглядывают шоколад и игрушки. Но я знаю, что они подсматривают за нами. Нужно попрощаться спокойно, без драмы.

Я стою, сжимаю ручку рюкзака и не знаю, куда деться. Смотрю на его заснеженные, мокрые ботинки. Поднимаю взгляд чуть выше на его тёмно-синюю, кожаную куртку, ту самую, которую я уговорила купить в Осло. На его сильные, большие руки.

Эспен поворачивается ко мне.

Я поднимаю глаза.

Он делает шаг ко мне. Я же стою на месте и не шевелюсь. Неотвратимо жду того, что будет дальше. Не знаю, что он мне скажет, но что-то ведь должен? Замираю статуей и забываю, как дышать.

Он подходит вплотную. А потом одним резким, властным движением Эспен притягивает меня к себе. Его рука ложится на поясницу, вдавливая меня в себя. Вторая рука зарывается в волосы, портя причёску.

Я утыкаюсь носом ему в шею. Чувствую его родной аромат, тот, от которого дыхание перехватывает, тот, от которого всегда теплеет в груди. И сейчас это сродни пытке. Потому что напоминает о том, что я потеряла.

Закрываю глаза, позволяя себе эту слабость. Последний раз дышать им, последний раз чувствовать эту мёртвую хватку на себе. Слышу, как быстро, неровно, бьётся его сердце. Понимаю, что моё сходит с ума точно так же.

– Запомни, Алина, – хрипло говорит он мне в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. – Я никогда тебя не обманывал. Никогда.

Я замираю.

Вдох. Выдох. В горле образуется нервный ком. Слёзы подступают к глазам.

Поднимаю веки и смотрю на родинку за его ухом, которую целовала тысячу раз. Чувствую щекой его щетину. Отодвигаюсь и гляжу на его красивое в своей суровости скандинавское лицо. Глаза у него всегда были добрыми, а сейчас в них боль. В них что-то странное, отчаянное, что-то, что прячется глубоко-глубоко, под слоями льда и молчания.

Эспен держит меня, не отпускает. Его глаза перемещаются к моим губам.

И я жду.

Да, как идиотка, стою и жду поцелуя от неверного мужа.

Здесь, на этом дурацком аэропортовском полу, среди запаха кофе и духов дьюти-фри, под взглядами случайных прохожих. Жду, что он поцелует меня как тогда, в гостиной. Жадно, требовательно, так, что мир исчезнет, а останется только мой северный мужчина.

Я почти верю, что он меня не обманывал. Почти верю, что совершаю ошибку. Хочу верить.

Эспен убирает руку с моего затылка и касается пальцами моих губ.

Смотрит тяжело.

– Ты моя жена, – выдыхает он упрямо. – Моя.

И… отпускает. Отступает на шаг. Опускает руки.

Я стою, смотрю на него. На этого человека, который только что держал меня так, будто я – самое важное, что у него есть. И который сейчас стоит в двух шагах от меня, будто чужой, несмотря на свои собственнические слова.

– Счастливого полёта, – говорит он спокойно.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать, да и потому, что в горле проклятый ком. Мнусь пару мгновений, понимая, как рвётся к нему сердце, как мне до одури хочется плюнуть на всё и прыгнуть снова в его объятия, но я отворачиваюсь.

Я всё решила, заставляю себя двигаться и не думать. Иду к девочкам на автомате. Беру их за руки. Лив шмыгает носом, Эмма смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто ждёт объяснений.

А я просто молча веду их на паспортный контроль.

Вот и всё. Ничего не изменилось. Мы улетаем, а он не останавливает меня.

Глава 18. Новая жизнь

Мы с девочками едем в такси через весь город. Я пытаюсь прочувствовать этот момент. Что я снова дома, что я там, где столько времени прожила, где родилась, но внутри меня пустота. И вместо бесконечных верениц машин, рекламных щитов и домов, я вижу перед глазами лицо Эспена.

Его прощальные слова, сказанные мне, и наши объятия.

Что ж. Я приехала строить новую жизнь, разобраться в себе, а вместо этого чувствую, будто вырвала часть себя. Ужасно, неправильно, но я тоскую по нему. Это меня раздражает, сердце рвёт на части, но я понимаю, что не могу пока избавиться от этих ощущений.

Девочки смотрят в свои телефоны с расстройством. Они пытаются поймать сеть, но роуминг не ловит.

– Мам, я не могу написать папе, – бурчит недовольно Лив по-норвежски, и таксист с интересом косится назад через зеркало заднего вида. – Нет интернета.

– Приедем – подключимся к вайфаю, – отвечаю я по-русски.

Они ведь умеют, они со мной чаще всего говорят на моём языке, но я понимаю, что сейчас они специально капризничают. Чтобы показать, как им не нравится моя идея с каникулами, чтобы показать, как хотят снова к папе.

Боже. Справиться бы с этим.

Подростковый возраст – самый сложный. Я впервые это проживаю и сразу в двойном объёме. Плюс ещё наша ссора с Эспеном. С ним мне было бы проще управляться с девочками, но…

Но всё это из-за него и происходит.

– А где вайфай будет? – уточняет Эмма тоже по-норвежски. Вредничает тоже. – Ты имеешь в виду у бабушки?

– Нет, мы пока не поедем к бабушке. У меня же здесь есть квартира. И в квартире обязательно должен быть роутер.

– А почему мы едем не к бабушке? – включается снова Лив.

– Потому что бабушка живёт с сестрой. Там у неё очень тесно.

– А роутер точно работает?

– Не знаю. Посмотрим, – пожимаю я плечами.

Лив вздыхает. Эмма молчит, поворачивается к окну и смотрит на панельные пятиэтажки, которые тянутся бесконечной чередой. Я вижу её бледное отражение в стекле.

Я переключаюсь на дорогу. Смотрю прямо перед собой, стараясь выкинуть всё лишнее из головы. Мне нужно строить план на будущее, а не прозябать дальше в своём горе. Если сосредоточусь на этом, то быстрее вернусь в строй.

Жизнь не закончилась с уходом от Эспена. Она только началась.

– Мам, – зовёт меня Лив. – А нам долго ещё ехать?

– Мы уже рядом.

Наконец такси сворачивает во двор. Старая панельная пятиэтажка, облезлая, с граффити на стенах и мусорными баками, которые давненько не вывозили. Детская площадка дышит на ладан. Всё кругом покрыто снегом, дорога грязная, мокрая.

Мы выбираемся из машины, я расплачиваюсь, перехватываю чемодан поудобнее. Лив смотрит на всё кругом с открытым ртом. Эмма же напротив поджимает губы. Но ясно одно. Мои девочки явно не рады представленному зрелищу.

– Мы здесь живём? – неуверенно уточняет Лив, окидывая многоэтажку подозрительным взглядом.

– Да.

– А на каком этаже?

– На четвёртом.

Мы входим в подъезд, и оказывается, что лифт сломан. У девочек в голове это не укладывается. Они несколько раз меня переспрашивают, а по лестнице поднимаются с таким видом, будто это всё одна большая неудачная шутка. Чемоданы тяжёлые, девочки пыхтят, Лив спотыкается на лестнице, Эмма помогает ей подняться.

Добираемся до квартиры. Внутри, конечно, атас. Не понимаю, почему мама не навела порядок перед нашим приездом. Впрочем, наверное, ей тяжело было сюда ехать. Окна закрыты, пахнет затхлостью, сыростью и пыль. Как в подвале или в старом шкафу, который не открывали годами.

– Фу, – морщится Лив. – Чем тут пахнет?

– Ничего страшного. Просто давно не проветривали помещение, – говорю я, заходя внутрь.

Вот мы и дома. В нашей маленькой, тесной двушке с низкими потолками и скрипучими полами. Коридор узкий, ванная совмещённая, на кухне – старая плита и холодильник, который, естественно, выключен, но когда я включаю он начинает тарахтеть так, будто сейчас взорвётся. Мебель старая, пыльная, покрытая слоем грязи.

Открываю окна в комнате девочек, чтобы проветрить там. Попутно отмечаю, что и постельного у нас здесь нет, и подушек нормальных. В шкафах шаром покати. Оно и понятно, здесь же жили постоянно разные люди.

Катастрофа. О таких бытовых мелочах я и подумать не успела. И теперь срочно нужно что-то делать. На карте почти ничего не осталось. Хочется реально сесть где-нибудь в уголочке это квартиры, обхватить колени руками и вволю порыдать.

Но вместо этого я натягиваю улыбку, нахожу какие-то тряпки и моющие средства. Уборка. Вот что поможет привести в порядок чувства. Хотя на деле я едва ноги переставляю. Перелёт вымотал меня изрядно.

Быстренько начинаю протирать пыль. Девочки нехотя присоединяются. Демонстративно долго елозят по поверхностям, морща носики. Обычно они не ведут себя так. Дома всегда спокойно делали уборку, готовили, мыли посуду. Но здесь им не нравится, и они не скрывают своего отношения.

– Я есть хочу, – спустя время тянет Лив.

– Я знаю. Давайте закончим с уборкой, разберём вещи. А потом я схожу в магазин, куплю что-нибудь поесть.

Это немного оживляет процесс. Я переключаюсь на мытьё полов. Оттираю следом столешницу на кухне, которая вся в разводах из-под кофе. В квартире становится проще дышать.

Уже нет этого ужасного запаха.

Я собираюсь на улицу за продуктами, а девочки проверяют интернет. Роутер действительно есть, а на полке в прихожей я нахожу документы на тариф и прочее. Мама, значит, когда-то подключала, а те, кто снимал квартиру оплачивали себе.

Отлично. Значит, вернусь и займусь этим вопросом.

Девочки ещё возятся со своими вещами, а я выбираюсь из квартиры.

Ну что ж. Первый шаг сделан. Я вырвалась из Норвегии, и мы даже довольно бодро убрались в нашем новом уютном гнёздышке. Точнее таковым оно станет позже, когда мы обживёмся.

А теперь надо купить самое необходимое и надеяться, что моих средств хватит на это всё. Я ведь и забыла какие цены в столице и настолько они отличаются от привычных мне норвежских.

Глава 19. Мама

Мы едем к бабушке на метро.

Девочки вертят головами, рассматривают переходы, эскалаторы, людей. Лив всё время крутится, задирает голову вверх, пытаясь разглядеть своды станции. Эмма держится ближе ко мне, но тоже с интересом оглядывается. Я вижу, как они сравнивают – здесь и там, Москва и Ставангер. Пока не знаю, в чью пользу будет сравнение.

– Мам, а бабушка нас ждёт? – спрашивает Лив, когда мы выходим на улицу.

У меня ёкает сердце. Конечно, я безрассудно сорвалась сюда, конечно, я не продумала множество вещей. И конечно, мама вчера была в шоке, когда я ей позвонила и сказала, что я в России. Надо было её как-то подготовить.

Но я думала совсем не об этом. Сказала, что Лариса – её сестра и моя тётя – уехала на новогодние каникулы к своим детям на север. Так что моя мама сейчас одна в квартире. Она безумно рада, что мы составим ей компанию на этих каникулах.

– Ждёт, конечно, – отзываюсь я и выдавливаю улыбку. – Я ей позвонила вчера, сказала, что мы сегодня навестим её.

– А почему она не приехала к нам? Почему не встретила в аэропорте? – Эмма смотрит на меня. В её глазах снова читается подозрение, которое в последнее время слишком часто там появляется. – Почему мы сами едем?

– Потому что бабушке тяжело, – признаюсь. – У неё ноги болят.

– Ноги? – переспрашивает Лив, делая большие глаза. – А что с ногами?

– Артрит. Она с трудом ходит.

Девочки молчат. Лив смотрит на меня с сочувствием, Эмма – с недоверием. Но вопросов больше нет. Остальной путь проделываем быстро. Заходим в многоэтажку. Она выглядит чуть приличнее нашей. Вот только лифт здесь тоже не работает. Прямо подстава какая-то, честное слово.

Девочки вздыхают, но поднимаются без жалоб. Забавно, как быстро они смирились с тем, что приходится по лестнице топать. В этот раз хотя бы без тяжёлых чемоданов.

Выходим на шестом этаже. Находим дверь в квартиру тёти Ларисы. Я звоню три раза, как в детстве, когда приезжала сюда в гости. Были времена, когда я даже с ночёвкой оставалась вместе с дочками тёти Ларисы. Было весело.

У меня остались воспоминания только самые приятные об этом времени. Мы тогда так чудили. Вся квартира на ушах стояла.

– Иду-иду! – слышу из-за двери знакомый голос.

Сердце пропускает удар. Я не видела маму так давно. Мы созванивались, списывались, но этого мало. Я чувствую, как внутри всё сжимается. Как к глазам невольно подкрадываются слёзы, и я с трудом проталкиваю их вглубь себя.

Дверь открывается.

Мама стоит на пороге. Маленькая, худенькая, с коротко стрижеными волосами, в свитере и домашних брюках. Морщины вокруг глаз стали глубже, но глаза – те же, внимательные, с прищуром, которым она смотрит на меня всю жизнь.

– Алина, – выдыхает она. – Дочка.

Я не выдерживаю и бросаюсь в её крепкие материнские объятия. Вдыхаю родной запах, такой же, какой помню из детства. Из глаз всё-таки срываются слёзы, но я уже не останавливаю их.

Оказывается, я соскучилась. Ужасно по ней соскучилась.

– Мам, – шепчу я. – Привет.

– Приехала, – она отстраняется, смотрит на меня, потом на девочек, которые стоят за моей спиной. – А это... это мои внучки? Боже. Как вымахали! А какими же крошечками вы были. Красавицы мои.

– Бабушка, – Лив подходит к ней первой.

Неуверенно, она ведь её совсем почти не знает. Говорит в этот раз по-русски, уже не вредничает. Моя мама обнимает её, гладит по голове. Потом переводит взгляд на Эмму.

– А ты, Эмма, какая большая стала. Совсем взрослая.

– Здравствуйте, бабушка.

Эмма подходит, позволяет себя обнять, но я вижу, как она напряжена.

– Проходите, проходите, – мама машет рукой. – Я пирогов напекла. С капустой, с яблоками. Вы же любите?

– Любим, – Лив уже вбегает в коридор. – А здесь пахнет, как у нас дома, когда мама печёт! Она вообще очень вкусно готовит!

Я улыбаюсь. Вытираю слёзы и иду за всеми. Сначала мы пьём чай с пирогами и болтаем о всяком-разном. В основном девочки рассказывают о своей учёбе, маме всё интересно. Она спрашивает и спрашивает. Я почти не участвую. Сижу, пью потихоньку чай, а мысленно возвращаюсь к Эспену.

Мама ведь наверняка спросит, как у нас дела. Стоит ли беспокоить её правдой? Или лучше просто промолчать. Сказать, что всё в порядке. Но она ведь узнает. Конечно. Она чувствует. Даже сейчас я ловлю на себе её взгляды.

Девочки перебираются в комнату, листают альбомы с фотографиями – мама достаёт все, что у неё есть. Лив громко смеётся над моими детскими снимками, Эмма молчит, но тоже рассматривает.

Я вызываюсь помочь маме мыть посуду. Точнее, отправляю её сидеть, а сама хозяйничаю на чужой кухне. Стою у раковины, смотрю на воду, которая течёт из крана, и понимаю, что мама ждёт, что я теперь расскажу о своей жизни.

Но что мне сказать? Я до сих пор не уверена. Заканчиваю с последней тарелкой и неловко устраиваюсь на табуретке напротив мамы.

– Рассказывай, – говорит она.

Я пожимаю плечами.

– Мам, да всё... – вздыхаю, кусаю губу и понимаю, что не могу врать. Просто не могу. – Я ушла от Эспена.

Она будто бы не удивляется. Кивает так, словно уверена была, что именно это я ей и расскажу. Ни капли сомнения в глазах. Да как она вообще могла понять по мне? Я же всё та же Алина, её дочь. Не может быть так заметно по мне, что я убита горем. Я ж стараюсь держаться.

Но, видимо, материнское сердце чувствует.

– Ушла? Что у вас случилось?

Пауза. Я слышу, как из комнаты доносится смех Лив. Как мама тяжело вздыхает. Как я нервно тереблю край скатерти. Поднимаю на маму глаза.

– Он изменил мне, – выдыхаю я.

– Ты… уверена? – она поднимает бровь.

– Мам, я видела. Я не слепая. Видела, как он обнимал другую женщину. Как она целовала его. И коллеги за спиной обсуждали, какой он... – я замолкаю, сглатываю. – В общем, всё ясно.

Настолько ясно, что я до сих пор на эмоциональных качелях катаюсь из разряда – правда или вымысел. Почему он категорично отрицает? Ведь норвежцы вообще к этому проще относятся. Если женщина хочет уйти, они не удерживают. Уважают её выбор.

А Эспен не хочет. Или не может. Я не понимаю. В этом вопросе он вообще ведёт себя нетипично. Не так, как принято у них в стране.

Мама как-то подозрительно долго молчит, что мне становится не по себе. Она так смотрит на меня, будто собирается ставить диагноз. Словно рассматривает рану, как в детстве, и думает, чем бы её помазать лучше, чтобы быстрее зажило.

– А он что говорит?

– Говорит, что ничего не было, – признаю, как есть. – Что она просто коллега, поблагодарила за помощь, поцеловала в щёку. Норвежский этикет.

– А ты не веришь.

– Я видела своими глазами!

– Глаза иногда обманывают, – мама кладёт руки на колени. – Особенно когда ты уже готова увидеть что-то плохое.

Ну нет. Я не хотела этого видеть. Я думала, что у нас идеальная семья. Я смотрю на маму, и мне хочется кричать, доказывать, что я не сошла с ума, что я не выдумываю и что я видела то, что видела.

Да ещё и у мамы такое выражение лица, будто она не на моей стороне. Это режет по живому. Я никак не ожидала, что в этом вопросе она займёт сторону Эспена. Он же для неё вообще всегда был непонятным человеком, а я… я же дочь.

– Алина. Возможно, ты ошибаешься. Когда я была у вас, я видела его трепетное отношение к тебе…

– Ты давно его не видела, мам, – перебиваю я прохладно. – С тех пор многое изменилось.

– Изменилось? – она наклоняет голову. – Что именно? Он перестал любить девочек?

– Нет, девочек он любит.

– А тебя?

Я молчу. Не знаю. Но даже если любит, это, видимо, не мешает ему изменять мне.

– Я видела его, Алина, – твёрдо произносит мама. – Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрел на тебя так, будто ты – солнце, которое светит для него одного. И я не думаю, что такой взгляд можно подделать.

Я отвожу глаза.

– Он сказал тебе, что не изменял, а ты… не веришь. Почему?

– Потому что... потому что я видела...

– Ты уже говорила.

Я сжимаю губы. Внутри всё клокочет.

– Знаешь, дочка, – мама откидывается на спинку стула. – Когда так любят, не изменяют. Я не знаю, что ты там видела, но если он говорит, что ничего не было – я бы ему поверила.

– Легко тебе говорить.

– Легко? – мама усмехается. – Думаешь, мне легко? Ты уехала за тридевять земель, вышла замуж за человека, которого я почти не знаю, родила детей в чужой стране. Я молилась за вас каждый день. И теперь ты приезжаешь и говоришь, что всё разрушено. Мне легко?

У меня ком в горле. Я пытаюсь сглотнуть его, но ничего не выходит.

– Он любит тебя, – повторяет мама. – А ты его морозишь. Приберут его к рукам, пока ты здесь – и пеняй на себя.

– Кто приберёт?

– Кто-нибудь. Ты же сама сказала – вокруг него женщины. А ты уехала. Оставила его одного. Что ты думаешь, он будет делать? Сидеть и плакать?

– Я не знаю, – шепчу я.

– А я знаю, – мама подаётся вперёд. – Он будет ждать, но не вечно. Никто не ждёт вечно.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Её слова бьют больнее, чем я ожидала.

– Я не могу вернуться, – говорю я. – Не могу делать вид, что ничего не случилось.

– А ты не делай вид. Разберись. Поговори с ним нормально, без криков. Но для этого нужно быть рядом, а не за тысячи километров. Для этого надо общаться, а не гордо вздёргивать подбородок и делать вид, будто ты сильная и тебе плевать на всё.

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю, – соглашается она. – Но я знаю одно: вы построили семью. Создали своё счастье. И разрушить его можно за один день. А построить заново – годы нужны. Если вообще получится.

– Я помню, как было у тебя, – вырывается у меня. – С папой. Ты тоже думала, что он любит. А он...

– Не надо, – мама резко перебивает меня. Я чувствую в её тоне боль. Старую, застарелую боль, которую она прячет глубоко. – Это было совсем по-другому.

– Почему же? Он тоже говорил, что любит, а сам...

– В его глазах никогда не было такой любви ко мне, как у Эспена к тебе. Никогда.

Я замираю.

– Никогда, – повторяет она. – Я знаю, что такое, когда тебя не любят. А ты... ты уходишь от мужчины, который смотрит на тебя так, будто ты его самое большое сокровище.

Боже… Почему опять так больно? Как же разобраться в этом клубке лжи и обмана? Я чувствую, что-то не так. Но я не понимаю… Теперь я только ещё больше запуталась. Разве изменяют, если любят?