Текст книги "Развод. Из Норвегии с любовью (СИ)"

Автор книги: Николь До

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5. Веришь?

Свет из коридора падает на его лицо. Волосы растрёпаны. Снег растаял, превратился в капли, стекает по вискам. На щеках румянец от холода. А его глаза сейчас тёмные, мрачные, настороженные.

– Алина, – выдыхает он. – Ты дома.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю от него назад, как загнанный в угол зверь.

– Не подходи.

Эспен замирает.

Его руки, которые уже тянулись ко мне, опускаются. Он смотрит на меня с удивлением во взгляде. Хмурится.

– Алина, – ровно спрашивает. Таким тоном, каким он говорит с девочками, когда они плачут и не могут объяснить, что случилось. – Что произошло? Почему ты ушла?

– Ты ещё спрашиваешь?

Слова вылетают острыми, колючими. Я сжимаю челюсти, чтобы не начать кричать. Надо тише. Дочери услышат, а я не хочу сцены. Не хочу потом сидеть и объяснять, что между случилось между папой и мамой. Только не сейчас, когда я на грани истерики.

– Я искал тебя, – говорит он. – Обыскал всё здание. Думал, может, ты в туалете. Потом на улице. Тебя нигде не было.

Он искал меня. Смотрит вопросительно. Но не спрашивает. Просто продолжает мрачно взирать на меня.

– Я ушла, – говорю я глухо. – Я тебя видела.

– Где?

– На террасе.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются его челюсти. Он вспоминает. Этого достаточно для меня. Он всё понимает. Знает, что именно я видела. Понимает, что я его застукала с поличным.

Может быть, стоило подойти и начать выяснять отношения прямо там? Может быть. Но теперь уже время упущено. Да и что выяснять? Он меня предал. Этого достаточно, чтобы уйти.

– Я выходил подышать, – говорит он медленно. – Там было душно.

– Душно, – хмыкаю я горько. – О, видимо так. Было душно тебе и той девушке, которую ты с таким удовольствием обнимал.

Тишина.

Он смотрит на меня. Странно. Но после моих слов он будто бы… расслабляется. Такое ощущение, будто в его глазах мелькает облегчение, словно он боялся чего-то худшего.

То есть… это не самая страшная его тайна?

– Алина, – он делает ещё один шаг, и я отступаю, пока не впечатываюсь спиной в стену. Он замечает это, останавливается. Остаётся в полуметре от меня. – Это Ингунн. Она работает со мной. Она просто поблагодарила меня. За помощь с проектом.

– Она тебя поцеловала.

– В щёку.

– Ты обнял её в ответ.

– Это... – он вздыхает. Я знаю этот вздох. Он так вздыхает, когда объясняет девочкам, почему нельзя кормить диких уток. – У нас так принято. Просто вежливость. Дружеский жест.

– Вежливость, – повторяю я. Слово обжигает. – А то, что она шептала тебе на ухо – это тоже вежливость?

Он молчит. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ты ревнуешь, – говорит он наконец. И это совсем не вопрос.

Его спокойствие сводит меня с ума.

– Да! – не сдерживаюсь я больше. Голос срывается на крик, и я тут же прикусываю губу. Девочки. Нельзя, чтобы они слышали. – Я ревную, Эспен! Потому что моему мужу шепчут что-то на ухо чужие женщины! Потому что он обнимает их! Потому что я слышала, как твои коллеги обсуждают, какой ты горячий в постели!

Он замирает.

В его глазах что-то меняется. Тревога уходит, уступая место чему-то тяжёлому, холодному.

Он медленно приближается ко мне, а мне уже некуда отступать дальше. Свет из коридора падает на его лицо, и я вижу, как напряжены у него скулы.

В нос ударяет его запах. Я чувствую телом его тепло. Слишком близко, слишком привычно, слишком болезненно. Когда он передо мной – вроде такой же, но уже словно чужой, совершенно незнакомый мне.

– Кто это сказал? – его голос становится ниже, твёрже.

– Не важно.

– Кто, Алина?

– Я не знаю! Какие-то девушки!

Он закрывает глаза. Я вижу, как двигается кадык, как он тяжело сглатывает. Сжимает кулаки. Разжимает.

– Это неправда, – говорит он со своим привычным ледяным спокойствием.

Неправда. Отлично. Будто достаточно сказать, что это «неправда», и я поверю. Поверю его словам, а не тому, что видела. Как он обнимался с девушкой, как другие рассказывали, что он «горячий». Всё ерунда, глупое стечение обстоятельств. Конечно, я просто надумала!

Какой же он лицемер. Я же вижу, что он что-то скрывает.

– Я видела своими глазами!

– Ты видела, как коллега благодарит меня. Ты слышала, как люди сплетничают. Это не одно и то же, – возражает тихо.

– А задержки на работе? – выдыхаю я со злостью, сжимая руки в кулаки. – Ты постоянно задерживаешься! Говоришь, что у тебя проекты, что нужно закончить отчёт, что важная конференция! А я сижу дома с детьми, варю суп, стираю твои рубашки и жду, когда ты соизволишь вернуться!

– Это работа, – холодно произносит, но я чувствую под его спокойствием сталь. – Ты знаешь про проекты. Ты знаешь про китовую миграцию. Я показывал тебе карты, я рассказывал...

– Ты много чего рассказывал! – перебиваю я. – А теперь я не знаю, чему верить!

Эспен смотрит на меня. Долго, тяжело. Молчит. Его лицо каменное. Только желваки ходят на скулах, только в плечах, в руках, во всей его позе – дикое напряжение. Он смотрит на меня, и в его взгляде читается злость. То, чего я никогда не видела. Он никогда не злится. Никогда. Даже когда я довожу его до предела.

– Алина, – выдыхает он сквозь зубы. – Я никогда тебе не изменял. Никогда. Веришь?

Я смотрю на него. На этого человека, ради которого я оставила всё. На его светлые волосы, на его бороду, на его глаза – серо-голубые, как фьорд в пасмурный день.

Внутри меня всё переворачивается. Часть меня желает верить его словам, но другая шепчет – ты будешь одной из тех, кого обманывают мужья. Той, об кого вытирают ноги. Только позволь ему переступить эту черту. Ты же видела! Всё своими глазами видела.

– Не верю, – шепчу я.

Он закрывает глаза. На секунду. На одну долгую секунду, когда я вижу, как сжимаются его кулаки, как напрягаются мышцы на руках, как он борется с собой. Когда он открывает их, в них уже нет ничего, кроме ледяного спокойствия.

Молчит. Несколько мгновений молчит, а потом разворачивается и идёт к двери.

Медленно. Тяжело. Каждый шаг отдаётся в моём сердце.

Он уходит. Как всегда. Когда трудно – он уходит. Молчит. Закрывается. А я остаюсь одна с нашими проблемами.

Я стою, прижавшись спиной к стене. Смотрю на дверь, за которой он только что скрылся. Сползаю на пол. Сажусь, обхватываю колени руками и плачу. Тихо, чтобы не услышали девочки. Чтобы не услышал он.

Потому что если он услышит – он вернётся. Он всегда возвращается, когда я плачу. Садится рядом, обнимает, молчит, ждёт, пока я успокоюсь. И я ненавижу это. Ненавижу, что он такой спокойный. Ненавижу, что он не кричит, не бьёт посуду, не делает ничего, что делают нормальные люди, когда им больно. Он просто стоит, сжимает кулаки и уходит.

Как сегодня.

Как всегда.

Я закрываю глаза, и в голове всплывает голос. Голос его матери. Мы сидели на кухне, я готовила ужин, она говорила по телефону в гостиной, думала, что я не слышу.

«Она слишком эмоциональная. Русское торнадо. Эспен такой спокойный, такой вразумительный, а она всё разрушает. Я боюсь, что однажды она сломает его».

Сломает его.

Это я его сломаю?!

Я смотрю на свои руки. Они дрожат.

И в этот момент я слышу звук.

Странный звук. Глухой, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

Я поднимаю голову. Прислушиваюсь.

Он доносится с улицы. С заднего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Ноги не слушаются, но я иду к окну. Раздвигаю шторы.

И замираю.

На заднем дворе, под светом единственного фонаря, стоит Эспен.

Он без куртки. Без свитера. Без рубашки. Голый по пояс, в одних джинсах, на морозе, который сейчас, наверное, градусов десять. В руках – топор.

Он рубит дрова.

Мы не пользуемся камином. Он есть в гостиной, но мы никогда не зажигаем его. А он рубит дрова. В декабрьскую ночь. Без одежды.

Тук. Тук. Тук.

Каждый удар топора отдаётся во мне. Я смотрю на его широкую, мускулистую спину, покрытую потом, который тут же замерзает на морозе. Смотрю на его сильные руки с вздувшимися венами, сжимающие топор. На его бороду, на которую налипает снег. Он не вытирает его, и тот стекает по груди.

Он никогда не делает так. Никогда.

Я не видела его злым. Я видела его раздражённым, когда что-то идёт не так на работе. Я видела его уставшим. Я видела его растерянным, когда рождалась Лив и врач сказала, что нужно кесарево. Но я никогда не видела его таким.

Он не кричит. Он не бьёт стены. Он выходит на мороз и рубит дрова для камина, которым мы не пользуемся.

Потому что не умеет выражать эмоции иначе.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Я вижу, как напряжены его мышцы, как каждый удар топора – это удар по чему-то внутри него. Я вижу, как снег тает на его плечах, на его груди, на его лице. Как он поднимает голову к небу – и там, в этом движении, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.

Я думала, он – скала. Думала, он никогда не треснет. Но теперь понимаю. Это случилось. Только во мне ли причина? Или в том, что я узнала то, чего не должна была знать? Я так запуталась.

Глава 6. И в горе, и в здравии

Я не сплю всю ночь.

Лежу на кровати, смотрю в потолок и слушаю, как за стеной иногда скрипит диван. Он тоже не спит. Ворочается, вздыхает, иногда встаёт, ходит по гостиной. Я слышу его медленные, тяжёлые шаги. Как вчера на террасе. Как сегодня в спальне.

Под утро я проваливаюсь в какое-то липкое, тяжёлое забытьё. Мне снятся фьорды. И топор. И снег, который падает на голую спину. А потом я просыпаюсь от того, что за окном уже серо и кто-то возится на кухне.

Девочки.

Я встаю. Смотрю на себя в зеркало – глаза опухшие, под ними синие круги, на щеке след от подушки. Выгляжу как персонаж фильма ужасов. Надо бы умыться, привести себя в порядок, но сил нет даже на то, чтобы дойти до ванной.

Я натягиваю халат и выхожу в коридор.

Эмма и Лив сидят за кухонным столом. Перед ними стоят тарелки с овсяной кашей, которую они ненавидят, но едят, потому что папа сказал, что это полезно. Эспен стоит у плиты, спиной ко мне. На нём серая футболка и домашние штаны. Волосы мокрые – он уже принял душ. Он не оборачивается, когда я вхожу, но я вижу, как напрягаются его плечи. Он знает, что я здесь.

– Мама, – Лив поднимает на меня глаза. – Ты плохо выглядишь.

– Спасибо, доченька, – говорю я. Голос хриплый, как после болезни. Выдавливаю из себя кривую усмешку. – Ты прямо дипломат.

– Правда, мам, – Эмма смотрит на меня оценивающе. В её взгляде скользит какое-то холодное наблюдение. Она сканирует меня, как рентген, ищет слабые места. – У тебя глаза красные.

– Бессонница. Надо меньше кофе пить, – пожимаю плечами.

Эспен поворачивается. Медленно. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу его лицо. Перед глазами мелькают кадры. Он и та рыжая женщина, он и его взгляд на мне в спальне, он, рубящий дрова на улице в снегу.

Это похоже на какую-то дешевую мелодраму, но это моя жизнь. Всё это было вчера. Несколько часов назад. И всё это перевернуло наш брак. И теперь я должна как-то вариться в этой новой реальности.

Эспен берёт чайник, наливает кипяток в кружку. Не смотрит на меня. Так ни разу и не поднял на меня глаз. Злится? Стыдно? Или ему всё равно? Считает, что вчерашнее ничего не изменит между нами?

Что я побешусь, как обычно, и всё закончится. Жизнь войдёт в привычную колею?

– Кофе? – спрашивает он.

– Да.

Эспен ставит кружку передо мной. Чёрный кофе, без сахара. Именно такой как я люблю. И молчит. Стоит, опершись руками о столешницу, и смотрит в окно. На снег, который всё идёт и идёт.

В кухне воцаряется гнетущая тишина.

Девочки переглядываются.

– Мы пойдём гулять, – говорит Эмма решительно. – Пока снег не растаял.

– Снег в декабре не тает, – замечает Лив.

– Помолчи.

Они встают из-за стола, убирают тарелки в посудомойку, надевают куртки, шапки, варежки. Всё это время Эспен не двигается. Стоит у окна и молчит. А я прислушиваюсь к тому, как наши дочери собираются гулять.

Я медленно сажусь за стол и смотрю на его спину. На широкие плечи под серой футболкой. На руки, которые вчера сжимали топор. На его шею, которую я столько раз целовала… Всё это было ложью?

Неужели после того, как он бывал со мной, он проводил время и с другими женщинами? Или вчерашняя новая коллега – первая в его коллекции? Но нет же. Я ведь слышала разговоры двух девушек. Они обсуждали моего мужа и его горячее поведение в постели. Это не могло быть ошибкой.

Я слышала. Своими ушами слышала всё.

Ну и как я могу не верить в это?

– Пока, мам, – Лив чмокает меня в щёку. Губы у неё холодные.

– Пока, – Эмма кидает на меня короткий взгляд, и я читаю в нём: «Мы поговорим, когда вернёмся».

Дверь хлопает. Наступает тишина.

Мы С Эспеном одни в кухне.

Я делаю глоток кофе. Горчит. Как вчерашний вечер.

– Эспен, – начинаю я со вздохом. – Нам нужно поговорить.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах я вижу усталость, но и какую-то твёрдую решимость. Вчера там этого не было.

– Да, – говорит он. – Нужно.

– Я думала всю ночь.

– Я тоже.

Он садится напротив меня. Складывает руки на столе. Смотрит прямо в глаза. Так, что мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Мы должны что-то решить. И я точно не буду мириться с тем, что случилось.

Я не хочу гадать, не хочу мучиться подозрениями. Слишком яркие улики. Всё указывает на то, что он лгал мне. А это не то, на что я соглашалась, когда мы заключали наш союз. Это не то, о чём я мечтала, когда бросала свой город, свои планы… всё бросала ради него.

– Я не знаю, как нам быть дальше, – говорю я. Каждое слово даётся с трудом. – Но я не могу... я не могу делать вид, что ничего не случилось.

– Ничего не случилось, – спокойно говорит он. – Ты придумала то, чего не было.

– Я не придумала! – возмущаюсь я горько. Глубокий вдох. Выдох. – Я видела. Может, для тебя это ничего, а для меня...

– Что для тебя? – перебивает он твёрдо. – Поцелуй в щёку? Дружеское объятие? Это для тебя измена?

– Это для меня ложь! – я стучу ладонью по столу.

Кружка подпрыгивает. Кофе расплёскивается. Но я даже не подрываюсь, чтобы вытереть. Я смотрю только на него. И чувствую, как меня выводит из себя его невозмутимость. Как он может быть таким ледяным айсбергом, когда мы обсуждаем такие вещи?

– Она моя коллега, – он говорит так, будто объясняет ребёнку, что два плюс два – четыре. – И Ингунн замужем. Она благодарила меня за помощь. Вот и всё.

– А девушки за спиной? – я уже не сдерживаюсь. Голос звенит от напряжения. – Их шёпот? «Горячий в постели»? Это тоже «ничего»?

Он молчит. Смотрит на меня. Сжимает челюсть так, что по скулам идут желваки. Он злится, но привычно глушит в себе эмоции. Разжимает. Вздыхает.

– Я не знаю, кто это сказал, – говорит он наконец. – Но я знаю, что это неправда.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я ни с кем не спал. Кроме тебя.

Я смотрю на него. На этого человека, который говорит такие слова спокойным голосом, как будто обсуждает погоду. И я не могу поверить ему. Не могу. Я ведь не сошла с ума. Я слышала. И видела.

А он пытается навязать мне, что всё это плод моего воображения. Что я надумываю то, чего нет. Это дикость какая-то. Всё ведь очевидно. Ясно.

– Я не могу так жить, – шепчу я. – Я не могу постоянно сомневаться. Постоянно думать, где ты, с кем, почему задержался.

– Тогда не сомневайся.

– Это не так работает!

Он встаёт. Подходит к окну. Стоит ко мне спиной, снова смотрит на снег. Мне даже кажется, что он сейчас просто выйдет из кухни и оставит меня наедине с моими мыслями и сомнениями.

– Алина, – говорит он твёрдо. – Я не дам тебе уйти.

Я замираю.

– Что?

Он оборачивается. Смотрит на меня. В его глазах читается что-то такое тёмное, холодное, первобытное, от чего у меня мурашки бегут по спине.

– Ты слышала.

– Ты… ты не можешь меня удержать, – выдыхаю я. – Мы не в средневековье живём. Я свободный человек. Если я захочу уйти – я уйду.

– Я не подпишу документы.

– Что?

– Ты слышала.

Он делает шаг ко мне. Подходит. Я вжимаюсь в стул под его пристальным, холодным взглядом.

– Эспен, это безумие. Ты не можешь...

– Могу, – он упирается одной рукой в стол, а второй в мой стул. Смотрит сверху вниз в мои глаза. – В горе и в здравии… Пока смерть не разлучит нас. Помнишь? Ты обещала.

Глава 7. Его мама

Я смотрю на него снизу вверх и не знаю, как реагировать.

В горе и в здравии. Пока смерть не разлучит.

Это он сейчас о чём? Угрожает? Предупреждает? Или просто напоминает, что я сама давала эти обещания, когда мы стояли у алтаря в маленькой церкви на берегу фьорда и я смотрела на него влюблёнными глазами и думала, что это навсегда, что этот день никогда не кончится, что я наконец-то дома?

– Ты не имеешь права, – выдавливаю я наконец-то. Голос звучит как-то жалко и неуверенно, но я заставляю себя продолжить. – Ты сам нарушил клятву, Эспен. Ты первый.

– Я не нарушал.

– Я видела!

– Ты ошиблась.

Он говорит это спокойно, ровно, как будто обсуждает, что на ужин приготовить. И меня это бесит до зубовного скрежета, до дрожи в коленях, до слёз, которые снова подступают к горлу.

Почему он не кричит? Почему не оправдывается, не падает на колени, не умоляет простить? Почему так твёрдо стоит на своём, когда я привела неопровержимые доказательства?

Даже если поцелуй и объятия – так по-норвежски, то как объяснить слова женщин за моей спиной? Это не ошибка, не галлюцинации. Я всё слышала!

Я хочу закричать ему в лицо, что он не имеет права удерживать меня, что я не вещь, не собственность, что я уйду, когда захочу, и он ничего не сделает. Хочу доказать, что я сильная, что я справлюсь, что он не сломает меня.

Но я молчу.

Потому что он давит. Своей энергетикой, своим ростом, своим пронзительным взглядом, от которого невозможно спрятаться. Он стоит так близко, что я чувствую тепло его тела, запах мыла и мяты, слышу его ровное дыхание, как будто он не стоит на краю пропасти, а медитирует.

И ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда мы ругаемся, когда я почти уверена, что он мне изменяет, моё тело всё равно тянется к нему. Пальцы хотят коснуться его груди. Ладони – обнять его за шею. Губы – вжаться в его губы и забыть, забыть всё, что было вчера, забыть про рыжую женщину, про шёпот за спиной, про топор и снег.

Его взгляд опускается на мои губы.

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Что это? Неужели даже в момент ссоры, когда мы на грани разрыва, когда я обвиняю его в измене, он думает о том, чтобы меня поцеловать?

Это вседозволенность? Наглость? Желание прогнуть меня, показать, что я всё равно его, что бы ни случилось? Что мои обвинения – пустой звук, а его желание – вот оно, живое, настоящее, не требующее слов? Или он просто не знает других способов достучаться до «русского торнадо», кроме как приручить его силой?

Может любит, но изменяет за моей спиной? Как говорят мужчины обычно? Что это просто физиология, это ничего не значит, девочка моя, но люблю я только тебя?

Но я не успеваю додумать эту мысль, потому что в прихожей раздаётся звук. Кто-то открывает дверь.

Девочки уже вернулись с улицы? Замёрзли всё-таки?

Но спустя пару мгновений я понимаю, что ошиблась. Это не дочери. Это фру Солхейм. Моя свекровь, мать Эспена.

– Алина, ты пролила кофе, – доносится до меня голос фру Солхейм вместо приветствия.

Она заходит на кухню, не дожидаясь приглашения. Эспен резко выпрямляется, разрывая ту невидимую нить, которой он только что пригвоздил меня к стулу. Между нами ещё вибрирует его «не дам тебе уйти», а в дверях уже стоит воплощение норвежского порядка: идеально отглаженное пальто, жемчужная брошь и пакет из пекарни, который она ставит на стол так, будто водружает флаг на завоеванную территорию.

– Здравствуй, мама.

Эспен отзывается спокойным голосом, но я вижу, как у него на шее продолжает пульсировать жилка.

– Я привезла скиллингсболлер, – она даже не смотрит на сына, её взгляд прикован к пятну кофе на столе и к моим дрожащим рукам. – Вижу, утро у вас выдалось... активным.

Я поднимаюсь с места и хватаю тряпку. Начинаю тереть столешницу, всем своим существом ощущая, как свекровь сверлит мне макушку. Она всегда так делает – находит изъян и ждёт, когда я под ним сломаюсь.

Так было всегда. Кажется, я никогда не дотягивала до нужного уровня в этой семье. Слишком шумная, слишком острая на язык, слишком эмоциональная. Настоящий шторм рядом с ледоколом Эспеном.

– Алина плохо спала, – бросает муж.

Я вздрагиваю. Невольно перевожу на него взгляд. Но он на меня даже не смотрит. Снова подошёл к окну и взирает во двор с видом хозяина положения.

Надеюсь, что он не додумается выносить сор из избы? Не станет рассказывать маме почему именно я плохо спала?

Господи. Ещё мне нравоучений свекрови не хватало. Она ведь скажет, что такой замечательный мужчина, как её сын, никогда бы не опустился до измен. Или ещё лучше. Что-нибудь про терпение и про то, что я сама виновата. Может быть была недостаточно заботливой, спокойной, хорошей.

Меня внутренне передёргивает от этих предположений. Душно. Как же хочется уйти, побыть одной. Ну почему сегодня выходной день? Почему я не могу сбежать? Куда я могу пойти?

За всё время жизни здесь я не обзавелась близкими подругами. Я общаюсь только с жёнами друзей Эспена. А я не могу с ними обсуждать свои личные проблемы, свои отношения с мужем. Это будет как-то неловко.

В голову влезает Кирилл. Я бы могла позвонить ему, просто посидеть с ним в кафе, вспомнить Россию, общих знакомых, вспомнить те времена, когда всё было ещё хорошо.

Нет. Чёрт. Конечно, нет.

Это будет странно и неправильно. Тем более после его вчерашних слов про его одиночество. Будто я дам ему надежду на что-то. А этого никогда не будет. Даже если хочется отвлечься от своих проблем, бежать к бывшему другу – не выход.

– Это заметно, – фру Солхейм снимает перчатки, палец за пальцем. – Наверное, из-за поздних прогулок? Я встретила фру Ларсен у почтовых ящиков. Она была очень... взволнована. Сказала, что видела тебя ночью у дома с каким-то мужчиной. Не с тобой, Эспен.

Я замираю с мокрой тряпкой в руке. Сердце делает кульбит и летит прямиком в пятки. От неожиданности, от шока и от понимания, что сейчас может подумать Эспен.

В кухне становится так тихо, что слышно, как тикают часы в гостиной.

Тик. Так. Удар.

Свекровь переводит взгляд с меня на сына. В её глазах – торжество, прикрытое фальшивой тревогой.

– Она сказала, – продолжает фру Солхейм, – это твой «старый друг» из России, Алина? Фру Ларсен упомянула очень... очень тесные объятия.

Я медленно поднимаю голову. Эспен стоит неподвижно. На его лице сейчас – маска из серого гранита. Но в серо-голубых глазах вспыхивает нечто ледяное и смертоносное. Такого взгляда я не видела никогда.

Отлично.

Спасибо, фру Солхейм. Только вы могли донести слухи так, что теперь я выгляжу мерзкой изменщицей.

Представляю, как в голове Эспена складывается идеальная картинка: Алина устроила скандал на пустом месте только для того, чтобы оправдать свой побег к другому.

Теперь виноватой стала я. И этот «гранитный» мужчина напротив меня явно не собирается слушать оправдания.