Текст книги "Развод. Из Норвегии с любовью (СИ)"

Автор книги: Николь До

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Глава 8. Чаепитие

Эспен стоит с таким видом, будто готов прибить меня на месте.

Мне хочется отшатнуться, вжаться в стену, начать лепетать, что я не виновата, и вообще это он разрушает нашу семью, а не я.

Или ещё лучше – просто позорно сбежать.

Схватить ключи, вылететь за дверь, бежать по снегу в одном домашнем костюме, только бы не видеть этот взгляд. Только бы не чувствовать себя преступницей, которую поймали на месте преступления, хотя я ничего не сделала. Ничего!

Но сбежать – значит подтвердить все мысли, которые сейчас роятся в его голове. Значит, признать себя виноватой. Значит, проиграть.

А я не сдаюсь.

Не могу сейчас показывать своё истинное состояния. И я не позволяю себе начать оправдываться или пугаться.

Я делаю глубокий вдох. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Боль помогает держаться.

На лицо натягиваю точно такую же спокойную маску, как и у мужа.

– Это был Кирилл, – выдыхаю я максимально ровно. – Мой однокурсник, мы с ним учились в Москве вместе. Он прилетел на конференцию и просто проводил меня домой.

– В два часа ночи? – бровь свекрови взлетает вверх, как натянутая тетива. Она издаёт неопределённый звук – то ли хмыкает, то ли фыркает. – Как это... по-русски. Очень гостеприимно.

Она поворачивается к Эспену. Я вижу, как её глаза сужаются, как она сканирует его лицо, ищет реакцию.

– Сыночек, дорогой, – её голос сразу же становится мягким. – Ты знал об этом визите?

Эспен молчит.

Стоит, прислонившись к столешнице, и смотрит на неё. Потом медленно переводит взгляд на пакет с булочками, на меня, снова на мать.

И я вижу, как в его глазах гаснет последняя искра тепла.

Он верит матери. Он верит сплетням соседки. И, самое страшное, он теперь думает, что имеет полное право не оправдываться за свою «Ингунн». Потому что я такая же. Потому что мы оба такие. Потому что брак – это сделка, где изменяют все, и нечего устраивать истерики.

Господи, как гадко. Я никогда не думала, что у нас дойдёт до этого. Я верила, что между нами любовь. Та самая сказочная любовь, когда ты готов бросить всё и отправиться за любимым человеком хоть на край света.

– Мама, – говорит Эспен, игнорируя её вопрос. – Будешь кофе?

Какая нелепость!

В этом он весь. Мастер вести диалоги. Если не хочется отвечать на вопрос, то он просто не делает этого. Переводит разговор в нужное ему русло, как искусный штурман, который обходит айсберги. Не спорит. Не доказывает. Просто берёт и переключает тему, будто ничего не случилось.

Вот и сейчас, вместо того чтобы надавить на меня, потребовать объяснений, устроить сцену – он предпочитает просто сделать вид, что ничего не произошло.

Не то, чтобы я против. Я не готова к допросу с пристрастием. Но внутри меня всё клокочет. Потому что я знаю: он купился. Купился на эту дешёвую провокацию. Решил, что я тоже ему изменяю. И теперь может с чистой совестью продолжать свою тираду, что развода он мне не даст.

Мне придётся что-то придумать.

Я не смогу остаться здесь с ним и делать вид, что наша семья не рассыпалась как карточный домик под порывом ветра. Что не было этих разговоров за спиной, этих смешков, этих взглядов. Что не было поцелуя на террасе. Что не было его рук на её талии.

Нет. Я такое не смогу забыть. Даже если очень постараюсь. Даже если он будет стоять на коленях и умолять. Память – штука хитрая. Она записывает всё. И стирает только тогда, когда хочет сделать больнее.

Я медленно опускаюсь на стул.

Краем глаза наблюдаю, как Эспен готовит кофе для мамы. Свекровь садится напротив меня. Устраивается поудобнее, поправляет юбку, кладёт руки на стол. И я чувствую, как она гипнотизирует меня взглядом.

Наверняка ей хочется ещё поговорить о Кирилле. О том, как он выглядит, чем занимается, почему приехал, сколько будет здесь жить. О том, какие у нас с ним были отношения и не возобновились ли они.

Я готовлюсь к допросу. Выпрямляю спину ещё сильнее. Заставляю себя расслабить плечи, хотя они каменные.

Эспен ставит перед матерью чашку кофе.

– Спасибо, сынок, – она берёт чашку в обе руки, делает маленький глоток. – Вкусно. Ты научился делать превосходный кофе.

– Алина научила, – говорит он коротко.

И смотрит на меня.

Я чувствую его тяжёлый взгляд, как будто он видит меня насквозь. Как будто читает мои мысли, мои страхи, мои сомнения. Будто пытается заглянуть в мою душу. Меня внутренне передёргивает, но я не позволяю вежливой маске слететь с моего лица.

– Алина, – говорит свекровь и растягивает губы в ненастоящей улыбке. – А что твой друг... Кирилл, да? Чем он занимается?

– Он инженер-нефтяник, – отвечаю я. – Приехал на стажировку.

– Ах, нефтяник. Это хорошая профессия. Мой покойный муж тоже работал в нефтяной сфере.

– Я знаю.

– И он один приехал? Без семьи?

– Не знаю. Не спрашивала, – произношу ложь, понимая, что голос всё-таки дрогнул.

В голове вспыхивают слова Кирилла, и я гоню их прочь. Сейчас точно не время рефлексировать над его признаниями.

– Странно. Обычно женщины спрашивают о таких вещах у старых друзей.

Я сжимаю челюсть. Молчу.

Эспен садится рядом со мной. Близко. Слишком близко. Так, что его колено касается моего. Я чувствую тепло его ноги даже через ткань домашних штанов. По телу бегут мурашки. Хочется отодвинуться, но я не могу пошевелиться.

Эспен смотрит на мать, меня теперь будто не замечает. Но его рука... его рука лежит на столе, в паре сантиметров от моей. Ощущение, будто своим присутствием, своими почти касаниями, он хочет показать, что ничего не изменилось.

– Ты не пьёшь кофе, Алина? – спрашивает свекровь.

– Я уже пила.

– А булочку? Я пекла специально для тебя. С корицей. Ты же любишь корицу?

– Да, – говорю я. – Спасибо.

Я беру булочку, ведь это так вежливо. Я привыкла к тому, что должна быть хорошей, послушной женой в этой семье. Особенно при свекрови. Всё происходит на каком-то извращённом рефлекторном уровне.

Я отламываю маленький кусочек, кладу в рот, жую, но не чувствую вкуса. Только сухое тесто и горечь.

– Ты какая-то бледная, – свекровь наклоняет голову. – Не заболела?

– Устала.

– От чего? Дети уже большие. Домашняя работа – это ведь совсем не так сложно. Сейчас всё так технологично.

Я молчу. Потому что если открою рот, скажу что-то, о чём пожалею. И внутри меня снова всё дрожит. Я злюсь. Меня просто вымораживает, когда свекровь напоминает мне о том, что я простая домохозяйка.

Эспен вдруг кладёт руку мне на колено. Я вздрагиваю. Его тёплые, сильные пальцы чуть сжимают мою ногу. Как напоминание: ты моя. Ты никуда не денешься.

Я не дёргаюсь. Не отодвигаюсь. Сижу ровно, как статуя, и смотрю на свекровь, которая что-то говорит про погоду, про снегопады, про то, что в этом году зима холоднее обычного.

Я киваю. Улыбаюсь. Делаю вид, что слушаю.

А сама считаю секунды до того момента, когда смогу встать и уйти.

–...и фру Ларсен сказала, что у неё в саду лиса зайца поймала, – продолжает свекровь. – Представляешь, в городе! Лиса!

– Ужас, – говорю я.

Эспен убирает руку. Берёт свою чашку, делает глоток. Ставит на стол. Опять смотрит на меня.

Я чувствую его взгляд. Каждой клеточкой. Каждым нервным окончанием.

Мне хочется встать и выбежать из кухни. Не могу больше. Не могу сидеть здесь, притворяться, что всё нормально, когда внутри меня всё кипит, когда я на грани истерики.

– Извините, – говорю я, поднимаясь. – Мне нужно в туалет.

– Конечно, – свекровь кивает. – Иди.

Я выхожу из кухни. Успеваю дойти до двери, как слышу торопливые слова свекрови. Так и застываю с открытой дверью в ванную комнату.

Подслушивать нехорошо? Но она ведь особо и не скрывается. Да, сделала тон ниже, но начинает обсуждать меня, как только я вышла. Да пошла она! К чёрту всё. Я прислушиваюсь.

–...я вижу, что вы в ссоре, – голос свекрови.

– Мам, не надо, – голос Эспена.

– Нет, нет, ты послушай. Я тебе столько раз говорила. С самого начала говорила. Она тебе не пара. Слишком эмоциональная. Слишком громкая.

Пауза.

– Эспен, милый, – она понижает голос ещё ниже. – Ты только подумай. Ингрид... ну, дочь Кристины, моей подруги. Она не замужем. Она окончила экономический, работает в банке, такая спокойная, воспитанная. Вы бы были отличной парой.

У меня сердце останавливается. Что?

– Она не скандалит, – продолжает свекровь. – Не устраивает истерик. У неё хорошая семья. И она норвежка. Ей не нужно будет объяснять, как тут всё устроено. Она не будет тосковать по дому и плакать по ночам.

– Мам...

– И дети. Твои девочки. Им нужна спокойная, надёжная мать. Которая не будет разводить драму на пустом месте. Которая будет заботиться о них, а не бегать по ночам с какими-то бывшими...

– Хватит.

Голос Эспена звучит резко, жёстко. Я никогда не слышала его таким.

Но она не замолкает.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. А с ней... с ней ты не будешь счастлив. Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает. Посмотри на себя. Ты похудел. Глаза красные. Она высасывает из тебя силы.

И в этот момент я слышу другой звук. Хлопок входной двери. Девочки. Я запрыгиваю в ванную комнату так быстро, что сердце выскакивает из груди. Прижимаюсь лицом к холодной плитке.

Боже… Свекровь меня никогда не переваривала. Но я не знала, что она ещё и сватала Эспену дочь своей подруги. Как отвратительно.

Глава 9. Снова он

Выходные тянутся как резина.

Я почти не сплю.

Лежу в темноте, смотрю в потолок и слушаю дом. Тишина стоит такая, что слышно, как в трубах булькает вода. Девочки засыпают под какой-то фильм. Я слышала приглушённые голоса из их комнаты, потом щелчок выключенного телевизора, потом молчание.

Эспен в гостиной. На диване. Он не напирает, не приходит, не пытается говорить. Лежит в темноте, смотрит в свой телефон или в стену. Я не знаю. Я слышу только редкие скрипы дивана, когда он ворочается.

В прошлый раз, когда мы ссорились – ну, если это можно было назвать ссорой, потому что мы вообще не умеем ссориться как нормальные люди, я кричу, а он молчит, – он пришёл через два часа. Сел на край кровати, вздохнул, сказал «прости» – за что, непонятно, потому что он никогда не признаёт себя виноватым, просто говорит «прости» как пароль, как волшебное слово, которое должно всё исправить.

А сейчас он не приходит. В этот раз молчит.

И я не знаю, что это значит. Он обижен? Зол? Ему всё равно? Может, он уже принял решение, и теперь просто ждёт, когда я смирюсь с тем, что он мне изменяет? Ждёт, когда я приду и попрошу прощения за то, что посмела усомниться в его верности?

Я закрываю глаза и снова вижу её лицо. Рыжая, с длинной шеей. Как она смеётся, запрокидывая голову. Как касается его плеча.

Потом вижу своё лицо. В зеркале. Утром. Красные глаза, синяки под глазами.

В воскресенье девочки уходят гулять с утра. Я слышу, как они перешёптываются в коридоре, как Лив спрашивает «мама спит?», а Эмма отвечает «не лезь». Они что-то замечают, но не лезут.

Эспен возится на кухне.

Я лежу, смотрю в потолок и думаю, как выпутаться из этого тупика.

Развестись. Это единственное, что приходит в голову. Уехать в Москву. Забрать девочек.

Но девочки не поедут. Я знаю. Они обожают папу. Для них он – идеал. Спокойный, заботливый, никогда не повышает голос. Даже когда они принесли двойку по математике, он просто сказал: «В следующий раз будет лучше». И они поверили. А я бы устроила скандал, потому что я не могу спокойно реагировать, когда переживаю за их будущее и за то, как им будет трудно без хорошего образования.

Здесь они не будут со мной. Они выберут его.

А я люблю их, я не могу оставить девочек.

Мысль об этом высасывает все силы.

Почти всё воскресенье провожу в комнате. Хотя обычно это наше время. Семейное. Мы любим кататься по стране, посещать необычные места или хотя бы приезжать в гостиничные дома, как их тут называют хютте, чтобы просто сменить обстановку.

Вечером я ложусь спать раньше обычного. Закрываю глаза и проваливаюсь в тяжёлое, липкое забытьё. Мне снится, что я плыву по фьорду. Вода ледяная, чёрная, но я не тону. Я просто плыву, и вокруг никого нет.

Просыпаюсь от того, что кто-то говорит на кухне. Голоса. Эспен и девочки.

–...мама устала, – это Эспен. Голос ровный, спокойный, как обычно. – Не трогайте её. Пусть поспит.

– А завтрак? – Лив.

– Я сделаю.

– Ты не умеешь делать блины, – Эмма.

– Сделаю овсянку.

– Овсянку мы сами можем.

– Тогда сделайте овсянку. И не шумите.

Шаги по коридору. Дверь спальни приоткрыта. Я вижу полоску света из коридора. Эспен заглядывает внутрь. Смотрит на меня. Долго стоит у порога и смотрит. А я притворяюсь спящей. Дышу ровно, не двигаюсь. Но сердце колотится как бешеное.

Он вздыхает. Закрывает дверь.

Я слышу, как он уходит на работу. Шаги в прихожей, звук застёгиваемой куртки, щелчок замка. Потом девочки собираются в школу. Они уже сами могут собраться. Взрослые. Одеваются, что-то обсуждают, смеются над чем-то своим.

– Мам, мы ушли! – кричит Лив из коридора.

Я молчу. Притворяюсь, что всё ещё сплю.

– Мама спит, – говорит Эмма. – Пойдём.

Дверь хлопает. Тишина.

Настоящая. Глубокая. Такая, что звенит в ушах.

Я лежу ещё несколько минут. Потом сажусь в постели.

Голова кружится от резкой смены положения. Я не ела нормально со вчерашнего дня. Или с позавчерашнего? Я уже не помню.

Натягиваю халат. Иду на кухню.

На столе – остывшая овсянка в кастрюле. Две тарелки грязные – девочки поели и ушли, не помыв за собой, а Эспен либо не ел, либо за собой убрал. Ведь он всегда за собой прибирает, на автомате. Третья чистая – для меня.

Я смотрю на эту тарелку и чувствую ком в горле. Эспен поставил. Даже когда мы в ссоре, он ставит для меня тарелку. Как будто ничего не случилось. Как будто я просто проспала, а не лежала и смотрела в потолок, решая, как жить дальше.

Ненавижу его за это. За его дурацкую тарелку.

Я завариваю кофе. Беру ноутбук, сажусь за стол, открываю браузер.

Пальцы сами набирают: «развод в Норвегии с иностранкой».

Читаю.

Скучно. Казённо. Много про документы, про сроки, про то, что нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. Согласия у нас нет – он сказал, что не подпишет. Значит, год.

И это не всё. Поскольку дети несовершеннолетние, то придётся пройти через консультацию с медиатором, то есть семейную консультацию. На ней будем с Эспеном договариваться, где лучше жить девочкам, обсуждать режимы встреч и родительскую ответственность.

Как же всё сложно. И страшно.

Закрываю вкладку. Открываю новую: «авиабилеты Ставангер Москва».

Смотрю на цены. Дорого. Очень дорого. У меня есть немного своих денег. Я отложила их ещё, когда работала в кафе. Но на билеты для нас троих не хватит. А лететь одной – значит оставить девочек. Значит, признать, что я их бросаю. Значит, стать той самой матерью, которую они будут ненавидеть.

Закрываю и эту вкладку.

Пью кофе. Смотрю в окно. Снег идёт. Всё идёт. А у меня на душе метель и ощущение, что я в ловушке, из которой нет выхода.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь.

Я замираю.

Кто это может быть? В двенадцать дня, в понедельник? Эспен на работе, девочки в школе, свекровь вряд ли заявится, учитывая, что она только недавно была у нас. Надеюсь, что не соседка. Не хватало ещё вести светские беседы и поить её кофе, когда мой мир рухнул.

А фру Ларсен ещё и добила своей подозрительностью.

Звонок повторяется. Настойчивый. Делать нечего. Приходится подняться с места и не делать вид, что меня нет дома.

Я подхожу к двери. Открываю.

На пороге стоит… Кирилл.

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Он здесь, в моём норвежском доме, на моём крыльце, под моим снегом. В чёрном пальто, с небрежно повязанным шарфом, в дорогих ботинках, которые, кажется, не боятся ни холода, ни слякоти.

– Ты? – выдыхаю я. – Ты что здесь делаешь?

Глава 10. Гость

Кирилл смотрит на меня и улыбается. Широко и открыто, будто это в порядке вещей приезжать ко мне в гости, будто мы и не расставались на кучу лет, и всё такие же с ним друзья.

В одной руке у него бумажный, крафтовый пакет, из какой-то дорогой пекарни. Я чувствую запах свежей выпечки. Булочки, корица, ваниль, в животе всё скручивается от голода.

А потом до меня доходит. Я вообще-то в халате. В старом, выцветшем халате, который ношу уже лет пять. Волосы немытые, собраны в небрежный пучок на макушке. Лицо опухшее. Я ведь даже умыться не успела.

Кирилл смотрит на меня без всякой брезгливости, я бы даже сказала, что с большим любопытством, будто не видит, какая я лохматая и жалкая сейчас, будто ему нравится то, что он видит, но мне всё равно становится стыдно.

– Да я просто мимо проезжал, – говорит он. – Решил заскочить, проведать.

– Мимо проезжал? – выдыхаю я смущённо, но тут же чувствую укол сомнения. – Ты... ты что, на машине?

– Арендовал, – спокойно заявляет и пожимает плечами. – Надо же как-то передвигаться. Фьорды смотреть, природу, всё такое. Когда я ещё побываю в Норвегии?

Он поднимает пакет.

– Я зайду? Замёрз стоять.

И делает шаг вперёд, не дожидаясь моего разрешения. Он напирает, а я теряюсь и отступаю, не зная, что и делать. Просто пропускаю его внутрь, пытаясь понять, настолько разумно, что мой русский друг будет в моём доме?

Там фру Ларсен, наверное, от интереса с ума сойдёт. Надеюсь, что она не выйдет сейчас на улицу и не увидит перед нашим домом машину незнакомую. И ещё надеюсь, что она не смотрит сейчас в окно и не написывает уже сообщения свекрови или Эспену, что ко мне пришёл снова этот друг.

Блин. Вот и что мне делать?

У меня итак семейные проблемы, и я не хочу, чтобы обо мне ходили неправильные слухи. Это может сыграть роль против меня в бракоразводном процессе. Девочки, опять же. Они могут решить, что мы с папой расходимся из-за того, что я виновата, а не он.

– Но... Кирилл... послушай… это будет неудобно...

– Алина, – перебивает он и останавливается в шаге от меня. Смотрит в глаза. – Я пришёл не кусаться. Принёс кофе и булочки. Давай поговорим. Твоя семья дома?

Я смотрю на него. На его улыбку. На его карие, тёплые, как шоколад глаза. На пакет, из которого пахнет умопомрачительно вкусно.

– Я не ждала гостей, – говорю тихо. – Муж ушёл на работу, а дочери уже в школе. Я одна…

– Ну ничего страшного, – кивает он, и его улыбка становится только шире. – В следующий раз с ними познакомлюсь.

Он проходит в прихожую. Оглядывается. Вешает пальто на крючок рядом с курткой Эспена. На несколько мгновений застывает и смотрит на его тёмно-синюю, кожаную куртку, будто о чём-то размышляет важном.

– Уютно здесь у вас, – говорит Кирилл. – Дорогие вещи. Норвежцы умеют жить на полную катушку.

– Кирилл...

– Я серьёзно, – он поворачивается ко мне. – Паркет, мебель, картины. Какой у вас красивый и качественный дом. Он хорошо зарабатывает, да? Твой викинг.

У меня внутри всё переворачивается.

Викинг.

Он так выплёвывает это слово, будто в нём до сих пор сидит обида за то, что я с ним рассталась из-за Эспена. Столько лет уже прошло… Я думала, что Кирилл меня забыл. Жил своей жизнью, как и я – своей.

Я ведь его и не вспоминала. Я так ушла в этот норвежский мир, в новую для себя реальность, что просто вычеркнула всё и забыла. Я жила своей семьёй, я наслаждалась тем, что есть. Я любила Эспена и разделала все его интересы, была всегда рядом, полностью растворилась в своём… викинге.

Вот. Для Кирилла мой муж так и остался тем, кто украл у него его девушку. Он винит не меня, а его. А ведь в ту туристическую поездку я без памяти влюбилась в Эспена и не смогла сопротивляться искушению. Мне казалось, что я нашла свою родственную душу.

Эспен не стал бы напирать, если бы я сказала, что я несвободна. Но я промолчала. Потому что была до наивна, глупа и поражена тем, какой он взрослый, красивый, как умеет ухаживать. Просто нырнула в эти отношения и потеряла покой.

Я молчу. Мне становится неловко.

Не хочу обсуждать деньги. Не хочу обсуждать Эспена. Не хочу с Кириллом вообще ничего обсуждать. Я просто хотела побыть одна и подумать.

Но он уже здесь. И мне теперь неудобно его выгонять. В груди вспыхивает стыд. За то, что я так легко вычеркнула его из жизни и забыла, а он меня – нет. Что я построила семью, а он всех сравнивал со мной.

Гадко как-то.

И я чувствую часть своей вины за всё это.

– Иди на кухню, вон туда, – говорю я устало и киваю в сторону кухни.

Кирилл снова расплывается в улыбке и кивает. Будто радуется, что победил. Он идёт, а я следую за ним.

На кухне он останавливается. Оглядывается. И я краснею. Потому что до меня доходит, что я так и не закрыла страницу с билетами на моём ноутбуке, и Кирилл это видит. А ещё он видит остывшую овсянку и пустую кружку из-под кофе.

– Не завтракала, – констатирует он. – Плохо.

– Не хотелось.

– Из-за него?

Я снова молчу. С одной стороны, хочется сказать, что это не его дело, а с другой – излить душу. Но я не буду. Нет, ни в коем случае не буду делать ни того, ни другого. Я просто попью с ним кофе, как это принято в Норвегии.

Здесь же все такие вежливые и гостеприимные.

А потом попрощаюсь и завалюсь в постель. Буду смотреть снова в потолок и размышлять о том, что вся моя жизнь рухнула.

Я сажусь на стул. Смотрю в окно.

Кирилл так и не дожидается моего ответа. Начинает хозяйничать, как у себя дома. Достаёт из пакета картонные стаканчики с кофе. Два. Один ставит передо мной. Второй – себе. Потом вытаскивает булочки с корицей, с кремом и с шоколадом. Раскладывает на тарелке, которую безошибочно находит в шкафчике над раковиной.

Всё происходящее так сюрреалистично, но я даже не удивляюсь.

Кирилл всегда был немного наглым, только раньше мне это нравилось. Он и меня добился таким образом. Просто не давал прохода, пока я не сдалась и не сказала ему «да». Тогда случилось наше первое свидание.

– Ешь, – говорит Кирилл. – Выглядишь как смерть.

– Спасибо, – криво усмехаюсь, заправляя прядь за ухо. – Ты всё так же умеешь делать шикарные комплименты.

– А зачем мне врать? – он садится напротив. Смотрит на меня. – Ты не спала, судя по синякам под глазами. Не ела. Плакала. И выглядишь как...

– Как смерть, я поняла.

Морщусь и тянусь к кофе. Есть и не хочется. Ничего мне не хочется.

– Я хотел сказать, что ты выглядишь, как человек, который оказался в тупике.

Я поднимаю на него глаза. В этот раз Кирилл не улыбается. Он смотрит на меня серьёзным, сосредоточенным взглядом, от которого мне становится не по себе. Снова попадает в точку, хотя, наверное, у меня действительно всё написано на лице.

– Рассказывай, – говорит он. – Что случилось? Почему ты была расстроена на вечеринке в институте? Это ведь был твой муж там на террасе, да?

Я отвожу взгляд в сторону. Он же видел всё. И сложил картинку. Но обсуждать это я до сих пор не желаю. Только у меня даже сил нет, чтобы перевести разговор в другое русло и сделать вид, что у меня всё супер.

– Кирилл… не хочу об этом говорить, – всё-таки решаюсь выдавить из себя.

– Конечно, ты можешь не говорить, но я же тебе не враг. Иногда разговор помогает. Кстати, а ведь я эту парочку видел несколько раз за вечер. Сначала они активно флиртовали у бара, а потом пошли на улицу. Я хотел выйти на террасу покурить, но увидел тебя. Ты стояла там и смотрела на них. Я не сразу понял, что случилось. Я просто был безумно рад тебя видеть.

В сердце будто иголки вонзаются. Я на секунду прикрываю глаза, пытаясь отогнать эти картинки с Эспеном и той рыжей. Они ведь так и продолжают волей-неволей крутиться в моей голове.

– Ты же не куришь, – говорю я хоть что-то, чтобы не молчать.

– Уже курю. Давненько. Сразу, как ты меня бросила.

Я вздрагиваю. Нет. Только этих разговоров мне не хватало. Ну зачем он начинает давить и напоминать о том, как я плохо поступила? Я была молода, взбалмошна. Да и не так долго мы встречались, не клялись друг друга любить… как мы с Эспеном.

– Знаешь, Алин, – говорит он тихо. – Я хочу признаться, что обманул тебя. Я не проезжал мимо. Я специально сюда приехал.

Чёрт. Так я и знала.

– Зачем же? – спрашиваю я и поднимаю на него глаза.