Текст книги "Развод. Из Норвегии с любовью (СИ)"
Автор книги: Николь До
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Глава 11. Я здесь
Кирилл молчит. Смотрит на меня. В его взгляде мелькает что-то тёплое и грустное одновременно. Что-то, что заставляет меня чувствовать себя маленькой и виноватой. Как в тот вечер, когда я позвонила ему из аэропорта и сказала те слова, которые нельзя забрать обратно.
Он тогда долго молчал, а потом сказал: «Ну, будь счастлива». И повесил трубку.
А теперь он здесь. В Норвегии со своими булочками. В момент моего личного жизненного краха. Сидит на моей кухне и смотрит на меня так, будто я ничего не сломала в его жизни, будто мы с ним просто старые друзья, которые готовы поддерживать друг друга.
Это настолько дико, что у меня нет слов.
– Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь, – говорит Кирилл, пронзая меня твёрдым, уверенным взглядом. – Если нужна помощь. Если нужно будет уехать – я помогу. Билеты, деньги, всё что угодно.
Что? Он серьёзно?
– Спасибо, – шепчу я в полном шоке. В горле встаёт ком. Твёрдый, колючий, как ледышка. Дышать сложно, но я продолжаю: – Но почему?
– Почему? – его бровь приподнимается.
– Ну да. Почему ты помогаешь? Мы не виделись сто лет. Я тебя бросила. Телефонным звонком. А ты...
– А я, – усмехается он криво. В уголках глаз собираются морщинки, которых раньше не было. – Я, наверное, дурак. Но когда человек, которого ты когда-то любил, стоит на морозе и плачет, не важно, сколько лет прошло. Хочется помочь.
Я опускаю глаза.
Смотрю на свои руки. Они лежат на столе, белые, тонкие, с дрожащими пальцами. На обручальное кольцо, которое тускло блестит в утреннем свете. Эспен надел его мне на палец и сказал «навсегда». А сейчас «навсегда» трещит по швам.
Не знаю, что ответить Кириллу. Слишком много чувств. Настоящий коктейль из боли, стыда, благодарности и страха. Они клубятся внутри, как снег за окном. Белые, холодные, бесконечные. И нет среди них ни одного, которое подсказало бы, как правильно.
Что подумает Эспен, если узнает? Что я не одна? Что ко мне пришёл другой мужчина, пока он на работе? Он и так уже смотрит на меня волком после того разговора со свекровью. А если фру Ларсен увидит и расскажет, то он решит, что я ему изменяю. Что все его подозрения были правильными. Что я такая же, как он.
Я чувствую, как внутри всё сжимается. Обида на Эспена – за его холодность, за его молчание, за то, что он не пытается всё исправить. Как будто ему всё равно. Как будто наша семья – это не то, за что стоит бороться.
А вдруг он рад? Вдруг это повод? Вдруг он давно хотел уйти, но не знал как, а теперь я сама дала ему причину?
Мысль об этом обжигает. Я зажмуриваюсь на секунду, пытаясь её отогнать.
– Давай по-другому, – говорит Кирилл, наклоняясь ко мне через стол. Голос становится ещё мягче. – Давай так. Я сейчас здесь. Я пришёл с булочками. Я хочу тебя накормить, напоить кофе и убедиться, что ты не умрёшь с голоду. А потом я уйду. И ты подумаешь. Примешь решение. Не торопясь. Хорошо?
Я киваю.
Потому что не могу говорить. Потому что если открою рот, тогда точно разревусь. А плакать при Кирилле я не хочу. Не хочу, чтобы он видел меня такой слабой, раздавленной. Хватит того, что он уже видел на террасе.
Кирилл улыбается. Берёт булочку с корицей, протягивает мне.
– Ешь, – говорит. – Серьёзно. Ты пугаешь меня своим видом.
Я беру булочку. Откусываю маленький кусочек. Жую.
Вкуса нет. Есть только горечь и стыд. И ещё мысль, которая не отпускает: почему он – тот, кого я бросила, – заботится обо мне, а мой муж – тот, кому я отдала всё, – даже не пытается нормально поговорить, а только ставит ультиматумы?
Где справедливость? Где логика?
– Спасибо, – шепчу я.
– Не за что, – он откидывается на спинку стула. Смотрит на меня. – Мы же друзья, Алин. Бывшие, но всё-таки друзья.
Я молчу.
Друзья. Это слово звучит странно. Мы никогда не были просто друзьями. Сначала он добивался меня, потом я бросила его, потом мы не виделись годами. Какие у нас могут быть дружеские отношения?
Но сейчас мне не хочется спорить. Сейчас мне хочется, чтобы кто-то просто посидел рядом. Не задавал вопросов. Не требовал ответов. Просто был.
Мы пьём кофе. Сначала молча. Потом он рассказывает про Москву, про работу, про то, как изменился город за те годы, что меня там нет. Я слушаю в пол-уха. Киваю. Улыбаюсь. Делаю вид, что мне интересно.
А сама думаю о своём.
Злюсь на Эспена. Злюсь так сильно, что внутри всё кипит. Как он может быть таким спокойным? Как он может делать вид, что ничего не произошло? Я обвинила его в измене, а он просто ушёл на диван. Не оправдывается. Не кричит. Не доказывает свою правоту. Просто... молчит.
В голову лезут слова свекрови:«Она разрушит твою жизнь. Она уже разрушает».
А что, если она права?
Я смотрю на Кирилла. Он что-то рассказывает про новый торговый центр в Москве, про стеклянные мосты и панорамные лифты. Я почти не слушаю. Я думаю о том, что, если я уйду, Эспен в итоге не будет удерживать меня. Но заберёт девочек. А я останусь одна. В Москве. Без них.
Нет. Этого не может быть. Я не позволю.
Булочки заканчиваются, я даже не заметила, как впихнула в себя их. Кофе остывает окончательно, я почти не запивала еду.
Кирилл смотрит на часы. Встаёт.
– Мне пора, – говорит. – У меня ещё встреча.
Он идёт в прихожую. Я следую за ним. Надеваю улыбку, как маску. Не хочу, чтобы он видел, насколько мне плохо. Кирилл неспешно надевает пальто, выходит на порог. Морозный воздух щекочет мне щёки.
– Спасибо, что зашёл, – говорю я смущённо. – За кофе и за булочки.
– Не за что, – отвечает Кирилл. Медлит. Смотрит в глаза. – Помни, Алин. Я здесь. Если что – звони. В любое время.
Он наклоняется и обнимает меня.
Я замираю на секунду. В голове проносится: «Эспен. Что, если он увидит? Что, если фру Ларсен смотрит? Что, если это дойдёт до него?». Но я слишком устала, чтобы отстраниться. Слишком опустошена, чтобы думать о последствиях.
Обнимаю в ответ. Коротко, по-дружески. Еле касаюсь спины руками и тут же отстраняюсь.
– Всё будет хорошо, – шепчет Кирилл. – Ты справишься.
Он разворачивается и спускается вниз по ступенькам, а я кутаюсь сильнее в халат. И в этот момент я замечаю фру Ларсен. Она стоит у своего забора и смотрит прямо на меня. Её взгляд перемещается на Кирилла, на машину.
В её глазах светится торжество.
«Я знала, – читаю я в её взгляде. – Ты неверная жена. Я всегда это подозревала».
Вот блин…
Внутри всё обрывается.
Кирилл уже медленно отъезжает от нашего дома, тает в снежной пелене. И мой взгляд снова сталкивается с соседкой. Представляю, какой у меня вид. Волосы растрёпаны, халат мятый, под глазами синяки. Идеально.
Я мысленно ставлю крест.
Никто не поверит, что между мной и Кириллом ничего нет. Ни фру Ларсен. Ни свекровь. Ни Эспен.
– Доброе утро, фру Ларсен, – говорю я громко, чтобы она услышала.
– Доброе утро, – отвечает она и улыбается. Такая довольная, такая предвкушающая. – Хороший у вас сегодня гость.
– Да, – киваю я. – Друг из России.
Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. И понимаю, что теперь всё будет только ещё сложнее.
Глава 12. Выбор сделан
Я сижу на кухне после ухода Кирилла и смотрю в стену.
Снег за окном всё идёт. Крупный, липкий. Он залепляет стёкла, превращает мир за окном в белую кашу, в которой ничего не разобрать. Практически так же, как и в моей голове, где всё спуталось.
Дом молчит. Только холодильник гудит, да часы тикают на стене. Тик-так, тик-так. Отсчитывают время до того момента, когда всё рухнет окончательно.
Эспен на работе. Девочки в школе. А я сижу и думаю о том, что фру Ларсен уже наверняка набрала свекровь. Или ещё хуже, что она написала самому Эспену. Я почти вижу это сообщение:«Твоя жена снова принимала гостей. Того самого русского. Они обнимались на пороге. Я видела своими глазами. Тебе стоит задуматься, Эспен».
Я представляю его лицо, когда он прочитает. Как сожмётся его челюсть. Сильно. Так, что побелеют скулы. Как он медленно уберёт телефон в карман и ничего не скажет. Не спросит меня. Не устроит сцену. Не примчится домой с криками: «Что это было?!».
Потому что он никогда ничего не говорит. Только молчит. И копит внутри. Каждую обиду. Каждое невысказанное слово.
А потом он взорвётся. Но опять же не криком. Нет. Он не умеет кричать. Он просто сделает что-то холодное, рациональное и непредсказуемое. То, от чего у меня кровь застынет в жилах.
Мне страшно.
Не от того, что он может сделать мне больно физически. Нет, Эспен не такой. Он ни разу не поднял на меня руку, даже в самых отвратительных ссорах. Хотя наши ссоры вообще по пальцам можно пересчитать.
Я боюсь, что он может сделать больно по-другому. Он может забрать девочек. Он обеспечивает нас всех, а я не смогу заботиться о них. У меня нет работы, мне придётся заново учиться, заново осваиваться. В этом холодном норвежском мире.
Я останусь одна. Без них. Без воздуха. Без смысла.
Закрываю глаза. Пытаюсь успокоить дыхание. Вдох-выдох. Но это не помогает.
В голову лезет безумная, страшная мысль. И в то же время такая простая, что я удивляюсь, почему не подумала о ней раньше.
Зимние каникулы.
В Норвегии дети учатся до середины декабря. Потом наступают долгожданные рождественские каникулы. Две недели. Иногда почти три. Девочки в этом время будут дома. Эспен будет на работе. У него всегда много дел перед Рождеством: отчёты, проекты, конференции, эти дурацкие корпоративы.
Он будет занят с утра до вечера.
А я... я могу уехать.
Забрать девочек и полететь в Москву. Сказать, что мы едем к бабушке на праздники. Он не сможет отказать. Наши дети ведь имеют право видеть мою маму. Он сам говорил, что важно знать корни. Что девочки должны говорить по-русски, помнить, откуда их мама.
А в Москве... в Москве у меня есть квартира. Маленькая двушка в спальном районе, которую мама оставила мне после того, как переехала к тёте в Подмосковье. Она обычно сдаёт её, но сейчас там пусто. Недавно съехали квартиранты, она мне сама жаловалась, что нужно искать новых.
Квартирка, конечно, тесная, старая, с ободранными обоями, скрипучими полами, но наша. Моя. Никто не выгонит меня оттуда. Ни свекровь с её намёками, ни холодный Эспен с его молчанием. Ни мама, которая будет рада, что я снова рядом.
Если я уеду с девочками, то он не сможет их вернуть сразу. Бракоразводный процесс в Норвегии долгий. Нужно жить раздельно не меньше года, если нет согласия. А согласия у нас нет. Он сам сказал: «Я не подпишу».
Но если мы уедем... он будет далеко. За тысячи километров. А я буду там. Я найду работу, встану на ноги. Девочки пойдут в русскую школу. Привыкнут. Конечно, привыкнут. Заведут там друзей.
А если не захотят? Если будут кричать, что хотят к папе? Если возненавидят меня за то, что я оторвала их от дома?
Я сжимаю виски пальцами так сильно, что становится больно.
Тогда я переживу это. Как-нибудь. Выдержу. Ради них. Но оставаться здесь, в этой ловушке, с человеком, который меня обманывает, и с его матерью, которая мечтает подсунуть ему Ингрид, дочь своей подруги, – я не могу.
Я открываю ноутбук. Пальцы дрожат над клавиатурой. Мне страшно. Каждое движение – как шаг в пропасть.
«Школьные каникулы в Норвегии»– пишу в поисковике.
Страница загружается медленно. Я смотрю на экран и жду.
Вот. Рождественские каникулы – с 21 декабря по 6 января. Две с половиной недели. Эспен вернётся усталый, злой вечером домой. А я скажу ему, что мы едем в Москву к бабушке на Рождество.
Я просто поставлю его перед фактом. Скажу спокойным, ровным голосом, глядя прямо в глаза. Пусть видит, что я не закатываю истерику, что я просто хочу взять паузу и успокоиться, что я чиста перед ним, не обманываю, предупреждаю.
Он не сможет отказать. Он сам говорил, что девочкам нужно увидеть Россию, учить русский, знать культуру. Он не будет препятствовать.
Только он не будет знать, что мы не вернёмся.
Мысль обжигает. Я чувствую себя предательницей. Как в тот день, когда позвонила Кириллу из аэропорта и сказала: «Прости, я встретила другого». Тогда я тоже бросала человека. Тоже убегала. Тоже выбирала себя.
Но что мне остаётся? Ждать? Смотреть, как он уходит на работу и возвращается, и мы делаем вид, что ничего не случилось? Сидеть на кухне с его матерью, которая называет меня истеричкой, и улыбаться?
Я смотрю на его куртку, висящую в прихожей. Тёмно-синяя, кожаная, дорогая. Я уговорила его купить её в Осло два года назад. Он не хотел, говорил, что старая ещё хорошая. А я настояла. Сказала, что ему идёт. Он послушался. Купил. И теперь носит почти каждый день.
Перевожу взгляд на его часы на тумбочке. Швейцарские. Он получил их в подарок от института за десятилетие работы. Гордился. Показывал мне, улыбался, говорил «смотри, какие красивые». Я радовалась за него.
На стену смотрю. Фотография в деревянной рамке – мы стоим на фоне фьорда, обнявшись, смеёмся. Эспен в той самой синей куртке, я в своём любимом свитере. Тогда была весна. Цвела черёмуха. Мы гуляли по набережной, ели мороженое, целовались под солнцем. Счастливые.
Тогда мы были счастливыми.
Что случилось? Где мы потеряли друг друга? На каком повороте? В какой день? В какой ссоре? В каком молчании? И можно ли это вернуть?
Я не знаю.
Я открываю сайт авиакомпании. Начинаю вводить даты – 22 декабря. Пункт отправления – Ставангер. Пункт назначения – Москва. Количество пассажиров – три.
Курсор мигает на кнопке «Найти билеты».
Я замираю, не нажимаю пока.
В голове вспыхивает мамин голос. Она всегда говорила:«Не принимай решений в гневе и в обиде. Поспи. Остынь. Утро вечера мудренее».
Я смотрю в окно. Снег всё идёт.
Может, я совершаю ошибку? Может, нужно попытаться поговорить? Может, Эспен прав? Может, я действительно всё придумала, и не было никакой измены? Может, мне просто показалось? Может, та девушка на террасе действительно просто коллега? Может, она просто поблагодарила его за помощь? Может, их разговор – о работе?
Может, я разрушаю семью из-за собственной глупости?
Может те девушки, говорящие про горячего в постели Эспена – плод моего больного воображения?
Сомнения душат. Я убираю руки с клавиатуры, откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза.
И в этот момент звонит телефон.
Я вздрагиваю всем телом. Экран загорается:«Сив».
Та самая коллега Эспена с корпоратива. Лаборантка из отдела планктона.
Блин, а ей что он меня нужно? Надеюсь, она звонит не по указке Эспена? Я не хочу с ней разговаривать, но дурацкое любопытство перевешивает всё.
– Алина! Привет-привет! – лицо Сив заполняет экран. Она улыбается, щебечет, как всегда. Слишком громко, слишком радостно. – Как ты?
– Привет, Сив, – выдавливаю я. – Нормально. А ты?
– Ой, а у нас новости! Я хотела тебе рассказать! – тараторит, не замечая моего состояния. – Мы тут проект новый запускаем, по миграции китов, Эспен прямо с утра пропадает, мы его даже на кофе не можем вытащить. Ты его дома кормишь вообще?
Я заставляю себя улыбнуться.
– Кормлю.
– Ну и хорошо, – смеётся она. – А я звоню по делу, забыла совсем. Помнишь, ты обещала мне дать тот рецепт? Ну, булочек этих с корицей? И ещё книгу про русскую кухню? Мы с тобой ещё на прошлой неделе говорили, ты сказала, что у тебя есть.
Я не помню. Ни про какой рецепт. Ни про какую книгу. Либо вылетело из головы, либо я сейчас просто туго соображаю.
– Да, конечно, – говорю механически. – Найду. Передам.
– Ой, спасибо! Ты просто спасешь меня! Я хочу на Рождество что-то необычное приготовить. Твои булочки с корицей – это просто божественно. Когда Эспен их привозил в институт, тут все слюнями изошлись.
Я открываю рот, чтобы снова сказать, что поищу рецепт. Но замечаю знакомую фигуру на заднем плане. За спиной Сив кто-то проходит. Рыжие волосы. Высокий хвост. Длинная шея.
Это Ингунн. Та самая женщина. Та, что была с Эспеном на террасе. Та, что обнимала его.
Она идёт по коридору, держит в руках папку с документами, улыбается кому-то за кадром. Просто идёт мимо. Обычным шагом.
Но у меня перед глазами всё взрывается.
Яркая, острая картинка. Она шепчет ему на ухо. Её руки на его талии. Его руки на её спине. Она целует его. И он не отталкивает. Он обнимает её в ответ.
Снег. Терраса. Шапка с бубенчиком. И мои слёзы.
Всё это возвращается за одну секунду. За одно мгновение. За один вдох.
– Алина? Алина, ты слушаешь? – голос Сив доносится откуда-то издалека.
Я смотрю на экран. Сив смотрит на меня с недоумением. А за её спиной – снова пустой коридор. Ингунн уже ушла.
– Я перезвоню, – говорю я, проглатывая слёзы. – Прости, Сив. Потом. Не сейчас.
– А что случилось? Ты бледная...
– Потом.
Я сбрасываю вызов.
Сомнений больше нет.
Никаких «а что, если». Никаких «может, я ошибаюсь». Никаких «поговорить».
Я поднимаю руки к клавиатуре и нажимаю «Найти билеты».
Сайт предлагает варианты. Утренний рейс. Три места в одном ряду. Цена – почти все мои сбережения. Но я уже не думаю, я просто заполняю данные.
Алина Викторовна Солхейм. Эмма Солхейм. Лив Солхейм.
Нажимаю «Оплатить».
Секунда. Две. Экран моргает. Приходит смс от банка:«Списание одобрено», а следом падают билеты на почту. Я проверяю. Три посадочных талона. Ставангер – Осло – Москва. 22 декабря.
Обратного билета нет.
Я закрываю ноутбук. Кладу руки на крышку. Чувствую, как дрожь отдаётся в кончиках пальцев, в запястьях, в плечах, во всём теле.
Вот и всё. Выбор сделан.
Глава 13. Разговор
Прежде чем рассказать девочкам о нашем путешествии, я всё-таки решаю переговорить с Эспеном. Так кажется мне правильным. В конце концов, он их отец. И даже если между нами всё рухнуло, они не должны страдать от того, что мы не можем найти общий язык.
Но смотрю на его огромную, мощную фигуру, которая возвышается на диване в полумраке гостиной, и никак не могу решиться. Сердце колотится как безумное, ладони потеют, дыхание сбивается.
Эмма и Лив уже ушли спать. Я слышала, как они возились в своей комнате, потом щелчок выключателя, потом тишину. Я всё хожу из угла в угол спальни – уже, наверное, час – и не могу заставить себя выйти к мужу.
Пятый круг. Десятый.
Останавливаюсь у зеркала, смотрю на себя – бледную, растрёпанную, в старом халате.
Ну же, соберись, Алина.
Я не могу тянуть до самого отъезда. Не могу сделать ему больно вот так – подло, за спиной, когда мы уже будем в аэропорту. Да, он предатель. Да, он меня обидел. Но он всё равно родитель. И ставить его перед фактом перед выездом как-то совсем уж некрасиво.
Я не хочу быть как он. Не хочу опускаться до лжи и молчания.
Вздыхаю, поправляю халат. Одёргиваю ворот, затягиваю потуже пояс, заправляю выбившуюся прядь за ухо. Потом решительно выхожу из спальни.
Эспен сидит на диване. Телевизор выключен. Телефон лежит рядом с тёмным экраном. Он просто сидит, откинувшись на спинку, и смотрит в стену. На фотографию, где мы оба смеёмся. Наши девочки тогда были маленькие – Эмме было два, а Лив ещё ползала, и мы только переехали в этот дом.
Он даже не оборачивается, когда я вхожу. Но я знаю, что он слышит меня. Чувствует. Замечаю, как напрягаются его плечи. Смотрю на него и иду, пока не растеряла всю свою решительность, которая с каждым шагом тает как снег.
Какой же он иногда бывает пугающий. Той своей внутренней силой, этой непробиваемой стеной, за которой ничего не разобрать. Как тогда с топором на морозе. Или в тот момент, когда нависал надо мной на кухне и рассказывал про «горе и в радости, пока смерть не разлучит нас». Тогда в его глазах было что-то первобытное, древнее – то, от чего у меня мурашки бежали по спине.
Я съёживаюсь на секунду. Сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Даю себе секунду, чтобы снова набрать воздуха в лёгкие. Глубокий вдох. Выдох.
Делаю последний шаг.
Появляюсь в поле его зрения.
Медленно сажусь рядом.
Выходит слишком близко. Я хотела сесть на край, на безопасном расстоянии, но ноги сами принесли меня почти вплотную. Так, что чувствую тепло его тела – горячее, живое, совсем не арктическое. Он пахнет мятой и морем – его шампунь, его кожа, его запах, от которого у меня внутри всё переворачивается. Даже сейчас, когда я злюсь на него, даже когда почти уверена, что он предал меня, моё тело помнит.
Хочется дёрнуться в сторону, отодвинуться, создать безопасную дистанцию. Но я не позволяю себе. Я пришла говорить, а не убегать.
Он не двигается. Смотрит прямо перед собой. Профиль у него резкий, красивый. Скандинавский. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Борода чуть отросла, щетина темнеет на скулах. Его выразительные серо-голубые глаза сейчас кажутся почти чёрными.
Большой. Холодный снаружи. От него веет этим арктическим льдом – таким далёким, чужим, непроницаемым. Но внутри, я знаю, там что-то есть. Тлеет. Иначе он не рубил бы дрова на морозе с голым торсом.
Я помню. Помню, каково это быть в его объятиях. Когда он обнимает меня, то весь мир исчезает. Нет ни снега, ни ветра, ни этих дурацких сплетен за спиной, ни свекрови с её намёками. Есть только он. Его сильные, надёжные руки. Его ровное, спокойное дыхание. Его тихое, почти неслышное «ты моя», которое он шепчет перед сном.
Было. Раньше.
Я закрываю глаза на секунду. Открываю.
– Эспен, – говорю тихо. – Я хотела сказать… на следующей неделе мы с девочками летим в Москву. Я хочу проведать маму.
Эспен даже не дышит, кажется. Всё так же молчит. Смотрит в стену. Только желваки на скулах ходят. Он сжимает челюсть.
– На Рождество, – добавляю я, чтобы заполнить тишину, которая давит на меня. – Билеты уже есть. Утренний рейс.
Он не оборачивается. Но я вижу, как напрягаются его плечи – до такой степени, что ткань футболки натягивается на лопатках. Руки, сложенные на коленях, сжимаются в кулаки. Но голос, когда он наконец отвечает, звучит ровно, спокойно. Совсем, как всегда. Но я чувствую под этим спокойствием сталь.
– Надолго?
– На каникулы. До шестого января.
Он кивает. Медленно, как будто кивок требует от него невероятных усилий.
– Хорошо.
Я жду. Жду, что он скажет что-то ещё. Что спросит, почему я решила именно сейчас уехать, после всех этих дней молчания и холодных взглядов. Что предложит проводить, поможет с билетами, спросит, нужны ли деньги. Я жду реакцию. Что-нибудь. Хоть что-то.
Но в ответ ничего не получаю.
Я смотрю на его профиль. На его руки, сложенные на коленях. На обручальное кольцо, которое поблёскивает в полумраке.
– И это всё, что ты скажешь? – вырывается у меня невольно.
Голос звенит от напряжения. Я не хотела этого говорить – не хотела показывать, как мне важно его мнение. Но слова вылетели сами.
Эспен поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах читается усталость и какая-то затравленная боль. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце. Но я заставляю себя не отводить взгляд.
– А что я должен сказать? – спрашивает он тихо.
– Не знаю. Что ты будешь скучать? Что мы нужны тебе? Что... – я замолкаю.
Горло сжимается в спазме, твёрдой, колючей, как ледышка. Я больше не могу говорить. Кажется, сама себя загоняю в ловушку с каждым словом.
Я будто ожидаю, что он начнёт уговаривать. Умолять меня не делать этого. Покажет всем своим видом, своим голосом, своими глазами, как он хочет, чтобы я не уезжала. Упадёт на колени, скажет, что любит, что не может без нас, что та женщина на террасе ничего не значит.
И это неправильно.
Я не должна этого хотеть. Мне не нужно это. Я ведь не могу простить его. Не могу забыть то, что видела. Так почему же я ловлю себя на том, что жду от него именно этого?
Он смотрит на меня долго. Потом переводит взгляд обратно на стену. На фотографию, где мы смеёмся.
– Ты же уже всё решила, – говорит он. – Обдумала. Взвесила. Билеты купила. Зачем тебе моё мнение?
Я молчу.
Если начну говорить, то точно разревусь. Или скажу то, о чём потом пожалею. Например, что я уезжаю, потому что не могу больше жить с человеком, который, возможно, меня обманывает. Потому что от его молчания у меня уже голова кругом идёт. Потому что я боюсь новой жизни без него.
Но я поверить не могу, что он никак не реагирует. Будто ему без разницы.
Может он уже не против развода? Может это удобная возможность?
Я холодею.
А вдруг он всё-таки знает, что Кирилл приезжал в гости? Ему рассказала соседка? Может он думает, что я ухожу от него, чтобы прыгнуть в объятия к бывшему? В Москву, там, где у меня была другая жизнь, другой мир, другая любовь?
От этой мысли становится тошно. Я не хочу, чтобы он так думал. Не хочу, чтобы из-за меня его сердце покрывалось льдом ещё сильнее.
Мы сидим рядом. Близко. Я чувствую его дыхание. Мне хочется коснуться его руки. Просто положить ладонь поверх его пальцев, сжать, сказать, что я не изменщица, что я никого не люблю, кроме него. Что я ухожу из-за его поведения. Из-за того, что он сделал. Из-за лжи, которая встала между нами.
Но я не двигаюсь.
– Ты же уже решила, – повторяет он.
Наши взгляды скрещиваются.
Мне кажется, будто он уже всё понял. Будто он знает, что я не собираюсь возвращаться. И – что самое страшное – будто он уже проиграл. Не собирается бороться. Не собирается меня удерживать.
Я молчу. Потому что не могу сказать правду. Не могу сказать, что этот отъезд – начало конца.
– Ладно, – говорит он.
Я чувствую, как внутри всё закипает. Мне обидно до ужаса, и я злюсь на него. И где-то глубоко внутри я чувствую странное, тяжёлое облегчение, что не придётся врать. Что он не пытается меня остановить. Что он не задаёт лишних вопросов. Что, может быть, ему действительно всё равно – и мне не придётся мучиться чувством вины.
Я делаю движение, чтобы встать. Уйти в спальню. Закрыться. Не видеть его спокойное лицо, от которого меня бросает то в жар, то в холод.
Но он вдруг поворачивается.
Резко. Быстро. Как хищник, который наконец решил показать свои когти.
Хватает меня за руку. Пальцы у него сильные, горячие. Я не успеваю опомниться, как он притягивает меня к себе. Я падаю на него, упираюсь руками в грудь, чувствую, как бьётся его сердце под ладонями.
– Эспен...
Он сжимает меня в объятиях.
Так крепко, что я не могу дышать. Прижимает к груди. Его подбородок упирается мне в макушку. Я чувствую, как быстро, неспокойно бьётся его сердце.
– Не думай, – говорит он хрипло. – Что ты от меня уйдёшь, Алина.
Он сжимает меня ещё сильнее. Я замираю.
– Ты моя, – шепчет он. – Всегда.
Эспен отстраняется, заглядывает мне в глаза, а следом обрушивается на мои губы.
Целует жёстко, жадно, требовательно. Так, как умеет только он – с напором, с властью, с желанием, которое не скроешь. Без нежности, без робости. Как будто эти дни молчания и холода между нами не было. Как будто он не спал на диване, а я не избегала его взгляда. Как будто мы всё ещё те двое, которые стояли у алтаря и верили, что это навсегда.
Одна его рука перемещается в мои волосы, сжимает затылок, фиксирует голову – не даёт отстраниться. Вторая – сдавливает моё бедро, пальцы впиваются в ткань халата, собственнически, жадно.
И я, к своему ужасу, отвечаю.
Не задумываясь, не контролируя. Потому что моё тело помнит. Потому что я всё ещё люблю его – этого холодного, молчаливого, непробиваемого норвежца, который сейчас целует меня так, будто я – его последняя надежда.
Внутри разгорается безумный огонь. До дрожи в коленях. До жара под кожей. Эти несколько дней холода не смогли потушить мои чувства – они лишь усыпили их, заморозили снаружи. А сейчас лёд трескается, и под ним – всё то же пламя.
Но в голове – стоп-кадр.
Терраса. Снег. Женщина в красном.
Нет.
Я упираюсь в грудь Эспена руками и толкаю. Изо всех сил. Он не держит, позволяет вырваться. Я вскакиваю. Смотрю на него сверху вниз. Взлохмаченная, тяжело дышащая. Халат сполз с плеча, я одёргиваю его дрожащими руками. Губы горят, сердце колотится на сверхскорости. Я чувствую, как горят щёки, как дрожат колени.
Эспен поднимает на меня взгляд.
Спокойный, невозмутимый взгляд.
И только по его неровному, глубокому дыханию понятно, каких трудов ему стоит, чтобы сдерживать себя. Я чувствую каждой клеточкой своего тела, каждым нервным окончанием, что он хочет снова схватить меня. Снова притянуть к себе. Снова продавить, заставить подчиниться.
Я делаю шаг назад.
– Спокойной ночи, Эспен, – говорю я.
Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь.
В спальне я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, сползаю на пол. Губы горят от его поцелуя. Я провожу по ним пальцами. И плачу. Тихо, чтобы не услышал.
Что вообще происходит? Арктический лёд трескается?
