Текст книги "Развод. Из Норвегии с любовью (СИ)"

Автор книги: Николь До

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Николь До
Развод. Из Норвегии с любовью

Глава 1. Его коллега

Декабрь в Ставангере пахнет рыбой, солью и безнадёгой. Солнце здесь – редкий гость, оно заглядывает на пару часов, стеснительно, как дальний родственник, которому не рады. К четырём дня уже глубокие сумерки, а к пяти – плотная, вязкая темень, которую не пробивают даже редкие фонари на набережной.

Я стою у окна в главном холле Института морских исследований и смотрю, как снег падает в чёрную воду фьорда. Он не долетает. Растворяется где-то на полпути, будто его и не было.

– Красиво, да? – рядом возникает Сив, лаборантка из отдела планктона. У неё острые локти и слишком громкий смех. – Я обожаю эти вечеринки. Весь год как белка в колесе, а в декабре можно выдохнуть.

Я киваю и улыбаюсь. Вежливо, как учила свекровь в первые месяцы после свадьбы: «Улыбайся, даже если не понимаешь, о чём речь. Норвежцы не любят хмурых».

– Ты платье где купила? – Сив бесцеремонно трогает кружево на моём рукаве. – В Москве? Я была в Москве два года назад. Холодно, как у нас, но люди злее. Тебе не кажется?

– Не знаю, – я пожимаю плечами. – Я не замечала.

Она ещё что-то говорит, но я уже не слышу. Потому что вижу своего мужа.

Эспен стоит у дальнего конца барной стойки. Его голова возвышается над толпой, как маяк. Русые волосы чуть вьются на затылке. Тёмно-синий свитер крупной вязки – мой подарок на вторую годовщину. Я пряла эту шерсть три вечера, распуская дважды, потому что норвежские узоры никак не хотели ложиться ровно.

Рядом с ним – женщина. Я её не знаю. Красное платье, рыжие волосы собраны в высокий пучок, открывающий длинную шею. Она смеётся, запрокидывая голову, и касается его плеча.

Раз. Другой. Третий.

Эспен слушает. Склоняет голову к плечу – его привычка, когда ему интересно. Потом что-то отвечает, и она снова смеётся.

У неё красивый смех. Серебристый.

Я отворачиваюсь к окну. Снег всё падает. Тьма всё гуще.

–...Алина? Алина! Ты слушаешь?

– Да, прости. Планктон. Я помню.

Сив смеётся, довольная, что я следила за нитью разговора. Она говорит что-то про миграцию криля, а я снова ищу его глазами. Вот только не вижу его уже у бара. Ушёл. Вместе с этой рыжей?

–...и тогда Ханс Петтер сказал, что этот грант нам не видать, как прошлогоднего солнца, – Сив заливается смехом. – Норвежский юмор, понимаешь?

Я киваю. Внутри нарастает липкая, холодная волна.

Где он? Куда он пошёл с ней?

– Прости, мне нужно... – я делаю шаг в сторону, но Сив хватает меня за руку.

– Ты видела нашу новую сотрудницу? Вон ту, в красном? – она кивает в сторону бара, но там уже никого. – Говорят, она на грани развода с мужем, у них раскол, так что охотится теперь на мужиков. Бедный Эспен, держись подальше, ха-ха!

Она смеётся. Я нет.

– Она работает здесь?

– Да, пришла в отдел морских млекопитающих. К китам. К Эспену, значит, – Сив подмигивает заговорщически. – Шучу-шучу, он же у нас образцовый семьянин. Ты не ревнуй.

– Я не ревную, – говорю я.

Вру, конечно.

Вообще в институте много женщин. Эспен много времени проводит на работе, а в последнее время будто бы даже больше. Задерживается допоздна, хотя за всё время нашей совместной жизни он никогда раньше не делал этого. Эспен слишком пунктуален. Был.

Сив наконец уходит. Я остаюсь одна. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снег летит навстречу, тает, оставляя мокрые дорожки.

И тут до меня долетает шёпот.

–...да, он горячий. Представляешь, такой сдержанный снаружи, а в постели просто огонь. Кто бы мог подумать...

– Тише! Его жена здесь, кажется...

– Где? Русская? Не вижу...

– Вон у окна стоит. У неё лицо, как у обиженной собаки, легко запомнить.

Хихиканье. Шорох юбок. Удаляющиеся шаги.

Я не оборачиваюсь. Стою, вцепившись в подоконник. Стекло под пальцами ледяное, но внутри меня разливается жгучий, ядовитый огонь.

Это не про него. Это не про Эспена. Он не такой. Он никогда бы не поступил так со мной. Никогда...

Но голос внутри, тот самый, что просыпается в три часа ночи, когда он задерживается на работе, шепчет:«А ты уверена?».

Здесь больше нет других русских. Только я одна. Это не может быть ошибкой. Они говорят обо мне и моём муже. Неужели?..

Я разворачиваюсь. Иду через зал. Лавирую между гостями, задеваю чью-то руку, проливаю чей-то бокал, бормочу извинения. Сердце колотится глухо. Ладони потеют. В груди разрастается дыра.

Туалетная комната. Пусто. Кухня. Повара моют посуду, удивлённо поднимают брови. Коридор. Лестница. Выход на террасу.

Я застываю перед тяжёлой дверью, но первым делом подхожу к окну. И сердце проваливается в пятки. Я зажмуриваюсь на секунду, а когда открываю глаза вижу мужа.

Он стоит ко мне спиной. Метрах в двадцати, у самого края террасы, где кончаются фонари и начинается мрак фьорда. Его фигуру невозможно не узнать. Широкие плечи, чуть сутулые – привычка вслушиваться в собеседника. Русые волосы, выбившиеся из-под шапки.

Шапка.

Смешная, вязаная, цвета мокрого асфальта, с дурацким красным бубенчиком на макушке. Я купила эту пряжу в магазинчике на Брюггене, когда была беременна Лив. Вязала вечерами, распуская и перевязывая, потому что живот мешал сидеть ровно. Закончила за два дня до родов.

Эспен надевает её, только когда хочет меня рассмешить. Или когда ему очень холодно. Обычно она висит в прихожей на крючке, и я каждый раз улыбаюсь, проходя мимо.

Сейчас она на нём.

Рядом с ним – та самая женщина в красном платье. Они стоят близко. Очень близко. Почти вплотную. Она что-то говорит, наклонившись к его уху. Губы касаются мочки. Он слушает. Кивает.

Потом она отстраняется, смотрит ему в глаза. Улыбается. И обнимает.

Прижимается всем телом. Медленно. Плотно. Её руки смыкаются у него на спине. Его руки – я вижу, я вижу это отчётливо, даже сквозь слёзы, которые уже застилают глаза, – его руки поднимаются и ложатся ей на талию.

Он обнимает её в ответ.

А потом она приподнимается на носочках и тянется к его губам.

Глава 2. Призрак прошлого

Я задыхаюсь.

Перед глазами всё расплывается. Снег, свет, фигуры… Всё плывёт, смешивается, тонет в мутной пелене. Понимаю, что это слёзы. Бегут по щекам горячими дорожками, размазывают тональный крем, тушь, всю эту дурацкую красоту, которую я наводила три часа перед зеркалом.

Я не могу их сдержать. Даже не пытаюсь.

Надо выйти к ним. Остановить это. Сделать хоть что-то, чтобы мой сказочный мир не рассыпался окончательно. Я ведь верила ему. Всей душой верила. Я ради него бросила всё: институт, маму, подруг, Москву, весь свой чёртов мир, в котором у меня был порядок и понятное будущее. А он…

Во рту металлический привкус. Кажется, я прикусила губу до крови.

Я хочу закричать. Хочу подойти и вцепиться в эту рыжую голову, оторвать её от него, выцарапать глаза, которые посмели посмотреть на моего мужа.

Хочу спросить его:«За что?».

Но я стою на месте. Пальцы онемели. Сердце остановилось. Пропустило удар и забыло включиться заново.

– Алина?

Я вздрагиваю всем телом, будто меня ударили током.

Голос сзади звучит слишком тихо. Удивлённо. И он врывается в мой хаос напоминанием о прошлом – о том прошлом, от которого я добровольно отказалась, сожгла мосты, перекрыла кислород. Он слишком знаком мне. Слишком.

Рука ложится на моё запястье. Сжимает крепко, не давая двинуться.

– Алина, ты?

Я оборачиваюсь рывком. Медленно, как в кошмаре, когда хочешь убежать, а ноги вязнут в бетоне.

Передо мной стоит Кирилл Панкратов.

Быть этого не может!

Я моргаю. Слёзы всё так же застилают глаза. Но он не исчезает. Он здесь. Стоит в чёрной водолазке и джинсах. Тёмные волосы чуть длиннее, чем раньше, на щеках щетина, в тёмных глазах – отражение верхнего света и моё растерянное лицо.

Это тот самый Кирилл, с которым мы встречались на втором курсе. Который провожал меня до общаги и носил апельсины, потому что знал, как я их люблю. Который ждал под окнами в метель, когда я болела, и приносил малиновое варенье из дома. Которому я позвонила из аэропорта вернувшись из Норвегии в первый раз и сказала: «Прости, я встретила другого».

Он стоит здесь, в Ставангере, в декабрьскую ночь, в тысяче километров от дома, и смотрит на меня так, будто видит привидение. Может, так оно и есть. Я и есть привидение. Тень той девчонки, которую он знал.

– Ты... – выдыхаю я хрипло. Слёзы всё ещё катятся по щекам. – Что ты здесь делаешь?

Он смотрит за мою спину. Туда, где Эспен и женщина в красном наверняка всё ещё стоят в обнимку. Задерживается на них взглядом. А потом медленно переводит свои тёмные глаза на меня.

– Я на конференцию приехал, – говорит он тихо. – Нефтяники тут тусуются. Мы от института приехали, на стажировку. Наши ребята тоже здесь. Я хотел воздухом подышать. Норвегия, фьорды, всё такое... – он криво усмехается. – А ты... ты как?

Я не отвечаю.

Как я? Как я, блин, могу быть? Я только что видела, как мой муж обнимает другую, как целуется с другой. В дурацкой шапке, которую я связала. Под снегом, который он обещал только мне.

Пытаюсь взять себя в руки. Делаю глубокий вдох. Надо понять, что мне делать дальше.

Вариант один: подойти. Устроить сцену. Разборки. Крики, слёзы, унижение. Рыдать на виду у предателя и его любовницы. Доказать всем, какая я несчастная, брошенная, обманутая. Превратиться в ту самую «русскую истеричку», о которой они все будут судачить завтра за кофе.

Вариант два: уехать. Просто уехать отсюда. Сделать шаг самой. Принять решение. Не быть посмешищем, в которое я и так уже превратилась. Забрать у него это право – видеть мою боль.

Я делаю выбор. Молча.

У меня в кармане вибрирует телефон. Резко, настойчиво, как будто кто-то не может дождаться. Как будто кто-то волнуется.

Достаю. Экран слеп глаза. Сообщение от Эспена:

«Где ты? Я тебя потерял. Выходи на улицу, тут снег пошёл, очень красиво. Хочу тебя поцеловать под снегом».

Снег. Поцеловать.

К горлу подкатывает тошнота. Густая, горькая, горячая. Он зовёт меня смотреть на снег и целоваться, когда только что... когда только что его губы касались другой? Когда его руки обнимали её?

Телефон снова вибрирует.

«Алина? Ты где? Всё хорошо? Я волнуюсь».

Волнуется.

Он волнуется.

Боже… Какое лицемерие. Какая чудовищная, немыслимая ложь. Как у него вообще поворачивается палец набирать эти слова? Как у него совести хватает писать «волнуюсь», когда там, за его спиной, ещё не остыл след от её тела?

Я сжимаю телефон так, что трещит чехол.

Прикрываю на мгновение глаза.

И в этот момент что-то внутри меня – тот стержень, что держал меня все эти годы в чужой стране, что помогал учить язык, рожать детей, терпеть свекровь, тосковать по маме, – этот стержень ломается с хрустом, который слышу только я.

Кирилл всё ещё держит меня за запястье.

Тёплый. Живой. Здесь.

– Алин, – говорит он тихо. – Пойдём отсюда. Выпьем кофе. Ты дрожишь вся. Пойдём.

Я открываю глаза и смотрю на него.

На его лицо. Русское, знакомое, понятное. На скулы, которые стали жёстче, чем в студенчестве. На морщинку между бровей – раньше её не было. На его глаза, в которых нет фьордов и китов, нет этой ледяной норвежской вежливости, нет загадок. В них есть Москва. Есть апельсины. Есть та жизнь, которую я бросила. Есть прошлое, которое я сожгла.

Лицо моего старого друга. Бывшего парня. Человека, который был таким простым и лёгким. Который не обдавал меня арктическим холодом. Который не молчал, как Эспен, способный за неделю проронить не больше двух слов. Который говорил. Смеялся. Спорил. Жил.

– Пойдём, – говорю я Кириллу. – Пойдём отсюда.

Глава 3. Ты счастлива?

Дорога до дома занимает пятнадцать минут. Кажется, что вечность.

Мы идём по набережной. Снег всё падает, крупный, мокрый, липнет к волосам, к плечам, к ресницам. Я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую. Только пустоту в груди – такую огромную, что, кажется, если заглянуть внутрь, там можно заблудиться.

Кирилл идёт рядом. Не торопит. Не задаёт вопросов. Просто шагает в такт, иногда поглядывая на меня искоса, как на раненую птицу, которую боится спугнуть.

Молчит.

Я благодарна ему за это. Если бы он сейчас начал говорить, спрашивать, утешать – я бы, наверное, развалилась на куски прямо здесь, на снегу.

Мы проходим мимо рыбного рынка, мимо закрытых кафе, мимо причалов, где качаются на волнах яхты. Город спит. Только редкие машины проезжают по мокрому асфальту, шурша шинами, и снова тишина.

Но молчание не длится вечно.

– Алина, – Кирилл нарушает тишину, когда мы сворачиваем на мост через небольшую бухту. – Можно спросить?

Я пожимаю плечами. Не оборачиваюсь. Смотрю на воду – чёрную, маслянистую, в которой отражаются редкие огни.

– Ты счастлива? – его голос тихий, осторожный. – Здесь, с этим норвежцем. С тем, из-за которого ты меня бросила.

Вопрос бьёт под дых.

Я спотыкаюсь, едва не падаю на скользкой брусчатке. Кирилл подхватывает меня за локоть, удерживает. Я дёргаюсь, высвобождаю руку.

– Не надо, – говорю глухо.

– Что – не надо?

– Не надо... это.

Я иду быстрее. Но он не отстаёт. Его шаги гулко отдаются на замёрзших досках моста.

– Я просто спросил, – говорит он спокойно. – Потому что по твоему лицу сегодня не скажешь, что ты рада тому, что ты здесь.

Я молчу. Что я могу ему ответить? Что я была счастлива? Была. До сегодняшнего вечера. До снега. До женщины в красном. До того, как мир перевернулся.

– Всё нормально, – выдавливаю я. – Просто устала. Дети, работа... обычная жизнь.

– Ты работаешь? – он удивлён. – Я думал, ты с детьми сидишь.

– Сейчас сижу. До этого работала. В кафе, – я усмехаюсь горько. – Бариста. Моя карьера инженера-нефтяника так и не случилась, как видишь.

Кирилл молчит. Я чувствую его взгляд на своём затылке.

– А ты? – я перевожу тему, потому что говорить о себе больше не могу. – Ты женился? Дети есть?

Долгая пауза. Такая долгая, что я оборачиваюсь.

Он идёт, опустив голову. Руки в карманах. Снег садится на его тёмные волосы, тает, превращается в капли.

– Нет, – говорит он наконец. – Не женился.

– Почему?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. И в этом взгляде – столько всего, что мне хочется снова отвернуться, убежать, спрятаться.

– Понимаешь... – он усмехается, но усмешка выходит кривой. – Я искал. Искал в каждой женщине тебя. Думал, может, встречу кого-то, кто... – он замолкает, качает головой. – Не встретил.

Нет. Быть этого не может.

– Кирилл... – выдыхаю я.

– Я знаю, – перебивает он. – Не надо. Я просто отвечаю на твой вопрос.

Мы снова идём. Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Конечно, я виновата перед ним. Наверное, мне жаль, что всё так вышло. Но все эти годы я думала только о своём мире. О том, как всё идеально складывается.

Но вот я встретила бывшего парня. Когда-то мы были друг для друга целым миром, а я вычеркнула его одним телефонным звонком.

А что, если я ошиблась тогда? Что, если мне не надо было уезжать из России, бросать всё? Я могла бы закончить университет, стать специалистом, быть… с Кириллом?

Я останавливаюсь. Смотрю на него. Снег между нами. Свет фонарей. И моё лицо, наверное, такое растерянное, такое потерянное, что он делает шаг ко мне.

– Алина, что?

– Ничего, – я качаю головой. – Ничего. Пойдём.

Я иду быстрее. Потому что если сейчас продолжу, если позволю себе думать – я скажу что-то, о чём пожалею. Я скажу:«Может, я выбрала не того». Я скажу:«Может, надо было остаться с тобой». И это будет неправда. Или правда? Я больше ничего не понимаю.

Кирилл не настаивает. Идёт рядом, молча. Только раз, когда я снова поскальзываюсь, он подхватывает меня под руку и уже не отпускает. Я не сопротивляюсь.

Мы добираемся до моего дома. Стоим у ворот. Я поворачиваюсь к нему, чтобы поблагодарить за то, что провёл. Но натыкаюсь на серьёзный взгляд.

– Я не знаю, что случилось там, – говорит он тихо. – И не буду спрашивать. Но если захочешь поговорить... или просто если понадобится помощь...

Он достаёт телефон.

– Дай свой.

Я смотрю на него. Внутри всё кричит: не надо, не впускай его, ты и так уже на грани. Но руки двигаются сами. Достаю телефон из кармана. Протягиваю.

Он быстро набирает номер, ждёт гудка, сбрасывает. Возвращает мне.

– Теперь у тебя есть мой номер, – говорит он. – Мы здесь ещё недели две. Конференция, семинары, всякое такое. Если что – звони. В любое время.

Я киваю. Хочу сказать «спасибо», но губы не слушаются. Слова застревают комом, который не проглотить.

Кирилл делает шаг вперёд. Обнимает.

Осторожно. Мягко. Не так, как Эспен – всем телом, до хруста в рёбрах, до растворения друг в друге. А так, как обнимают что-то хрупкое. Что-то, что вот-вот разобьётся.

Я замираю на секунду. Потом чувствую его запах – табак, кофе, что-то своё, московское, родное. И внутри что-то сжимается. От тоски по дому. По той жизни, которую я бросила.

– Всё будет хорошо, – шепчет он. – Ты справишься. Ты всегда справлялась.

Отстраняется. Смотрит на меня ещё секунду, потом кивает, разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я стою, смотрю ему вслед, пока его фигура не растворяется в снежной пелене.

Потом слышу скрип соседской калитки.

Соседка. Фру Ларсен. Старая женщина в пуховом платке, с вечным фонариком в руке – каждое утро выходит проверять, убрал ли дворник снег. Сейчас она стоит на улице, смотрит на меня поверх очков. В её взгляде – любопытство. Много любопытства.

– Алина, – окликает она. – Это был не Эспен.

Видела же. Утверждение, прикрытое под вопрос.

– Нет, – говорю я. – Старый друг. Из России.

– А-а-а, – тянет она многозначительно. – Я видела, вы обнимались.

– Он просто провожал меня, – отвечаю я максимально ровным тоном. – Спокойной ночи, фру Ларсен.

– Спокойной ночи, – она ещё секунду сверлит меня взглядом, потом скрывается за калиткой.

Я поднимаюсь на крыльцо. Руки дрожат – то ли от холода, то ли от того, что внутри наконец начинает проступать сквозь онемение.

Глава 4. Мой дом

Дом встречает меня тишиной. И теплом. И запахом имбирного печенья, который мы пекли с девочками утром. Такой родной, домашний запах – корица, гвоздика, сахар – который сейчас режет по нервам, напоминая о том, какой должна была быть эта ночь.

Мы должны были вернуться вместе. Эспен должен был отогреть мои замёрзшие руки, мы должны были пить глинтвейн у камина, смеяться над дурацкой шапкой с бубенчиком, говорить о том, какие у нас красивые девочки, как нам повезло.

Должны были.

Я снимаю пальто. Пальцы не слушаются, пуговицы не поддаются. Вешаю на крючок. Рядом – его куртка. Тёмно-синяя, кожаная, та, что я уговорила его купить в Осло, потому что в старой он выглядел как студент. Провожу пальцами по рукаву. Кожа холодная.

Он сегодня ушёл в пальто. В чёрном шерстяном пальто, которое я подарила ему на прошлое Рождество. Потому что на корпоратив нужно выглядеть торжественно.

Он готовился. Выбирал одежду. Я помогала. Спросил: «Я красиво выгляжу?». Я поцеловала его в щеку: «Самый красивый».

Самый красивый.

Для кого?

Из комнаты доносятся голоса. Девочки не спят. Я слышу их шёпот, и в этом шёпоте – напряжение. Они ждали. Они всегда ждут, когда мы возвращаемся вдвоём. Для них это ритуал: мама и папа приходят с вечеринки, папа рассказывает смешные истории про коллег, мама смеётся и говорит, что он всё придумывает.

Сегодня история будет другой.

– Мама?

Эмма появляется в коридоре первой. Светлые волосы распущены, на лице – то самое выражение, которое я научилась читать за четырнадцать лет. Недоверие. Настороженность. Подростковая способность чувствовать фальшь за километр.

Она смотрит на меня. Прямо. Она уже почти моего роста. В её глазах – вопрос. И я вижу, как она оценивает: пальто снято, но я всё ещё в платье, туфли в снегу, лицо...

– Мама, ты одна? – она заглядывает мне за спину, будто надеется, что папа просто задерживается в прихожей, шнурки развязывает. – А папа?

– Папа... – я запинаюсь. – Папа задерживается.

Лив высовывается из-за сестры. Ей тринадцать, но в этом возрасте разница в год – это пропасть. Она ещё верит, что мир справедлив, что плохое случается только с плохими людьми. Эмма уже нет.

– Ты плакала, – говорит Лив тихо. В её глазах мелькает тревога. – У тебя глаза красные. И тушь размазалась.

Я провожу рукой по лицу. И в зеркале в прихожей я вижу своё отражение – растрёпанную, бледную, с чёрными разводами под глазами. Надо же. А Кирилл и слова не сказал об этом.

Только то, что по мне не скажешь, что я счастлива.

– Аллергия, – говорю я. Голос звучит слишком бодро. И очень фальшиво. – Наверное, что-то не то съела на вечеринке. Не надо пробовать незнакомые блюда, девочки.

Эмма молчит. Смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она проницательнее, чем мне хотелось бы в данную минуту. И она всегда была папиной дочкой. Всегда. Они обе.

Осознание этого бьёт по голове.

Всё разрушилось, а дети… Наши дети… Но если придётся выбирать... неужели они выберут его? Неужели они захотят остаться с ним? Как я их брошу? Я не смогу. Они же мои девочки. Моя кровь. Моё сердце.

– Папа звонил, – говорит Эмма после паузы. – Спрашивал, вернулась ли ты домой. Мы сказали, что нет.

– Он сказал, что ты куда-то пропала, что он ищет тебя, – добавляет Лив. – Волнуется.

Волнуется.

Это слово снова ударяет под дых. Я сжимаю челюсть так, что сводит скулы. Чтобы не закричать. Чтобы не сказать им: ваш папа обнимал другую женщину сегодня. В шапке, которую я связала. Под снегом, который обещал только мне.

– Я позвоню ему, – говорю я вместо этого. – А вы ложитесь спать. Уже поздно.

– Мам, – хмуро говорит Эмма и делает шаг вперёд. – Что случилось? Скажи правду.

– Ничего, – выдыхаю я и стараюсь улыбнуться. Улыбка получается кривой, натянутой. – Всё хорошо. Идите, ложись.

Они переглядываются. Лив хочет что-то сказать, но Эмма дёргает её за руку, уводит. Перед тем как скрыться в своей комнате, старшая оборачивается. Ей взгляд такой тяжёлый, взрослый, с приговором, что мне хочется снова разрыдаться.

Дверь за девочками закрывается, а я иду в спальню. Прикрываю за собой дверь и прислоняюсь спиной к холодной стене.

Тишина давит на уши. В ней слышно, как тикают часы на кухне. Как за окном воет ветер. Как внутри меня что-то медленно умирает.

Я достаю телефон. Смотрю на экран. Сообщения от Эспена:

«Где ты?».

«Алина, ответь!».

«Я волнуюсь».

И звонки. Несколько пропущенных. В том числе и один неизвестный номер, который принадлежит Кириллу. Я заношу палец над его номером, чтобы записать. Но не могу.

Просто выключаю телефон и кладу его на комод.

Экран гаснет, и комната погружается в полумрак – только свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотные шторы, рисует на потолке причудливые тени.

Я смотрю на кровать.

На нашу кровать.

Большую, широкую, с норвежским пуховым одеялом, которое мы выбирали вместе. С простынями, которые я гладила сегодня утром. С его подушкой, которая до сих пор хранит запах его шампуня – мята, море, что-то неуловимо-чистое, как вода во фьорде.

Обычно я засыпаю первой. Он работает допоздна, читает статьи, пишет отчёты. Я ворочаюсь, жду, пока свет в гостиной погаснет. Просыпаюсь от того, что он заходит в комнату, тихо раздевается, скользит под одеяло. Обнимает меня со спины, утыкается носом в шею. И я, ещё полусонная, чувствую, как мир снова становится правильным. Как будто его тепло – это единственное, что держит меня на земле.

Сегодня я не засну.

Я закрываю глаза, и картинка возвращается. Яркая, острая, как осколок стекла, который впился в сердце и теперь двигается там при каждом ударе.

Они стояли близко. Очень близко. Её губы у его уха. Его руки на её талии.

Она поцеловала его. Я видела. Видела, как её губы коснулись его щеки или губ – я не разобрала, всё расплывалось. Снег летел, слёзы текли, и теперь я не уверена ни в чём. Кроме одного: он не оттолкнул. Он обнял её в ответ.

Почему?

В институте полно женщин. Я всегда это знала. Всегда говорила себе, что это работа, что Эспен не такой, что я доверяю ему. Доверяла. До сегодняшнего вечера.

А сегодня...

Ещё те девушки за спиной. Их шёпот. Их смешки. «Горячий в постели». Они говорили о нём. Они назвали меня. «Русская». Сказали, что у меня лицо обиженной собаки. Это не может быть совпадением. Не может.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. На тумбочке стоит фотография в деревянной рамке. Наша свадебная.

Я в белом платье, с венком из полевых цветов в волосах. Эспен в тёмно-синем костюме, сжимает мою руку, смотрит на меня так, будто я – всё солнце, какое только может быть в этом мире.

Я смотрю на эту фотографию, и внутри что-то обрывается.

Снова.

Потому что теперь я смотрю на его улыбку и думаю: ты уже знал тогда, что будешь изменять? Или это случилось потом? После рождения Эммы? После Лив? Когда я перестала быть той девчонкой, за которой ты со смехом бегал по набережной?

Боль накатывает волной. Я больше не плачу. Слёз больше нет. Есть только пустота и вопрос, который разрывает изнутри: что делать?

Жить с предателем я не смогу. Это точно. Я не из тех, кто закрывает глаза, делает вид, что ничего не случилось. Моя мать так делала. Я помню эти ночи, эти слёзы, эти невысказанные слова за ужином. Я поклялась себе, что никогда.

Значит – уехать. Забрать девочек. Вернуться в Москву. Начать сначала.

Но девочки... девочки не захотят. Они обожают папу. Для них он – идеал. Справедливый, заботливый, любящий. Он никогда не повышал на них голос. Он водил их в школу каждое утро. Он рассказывал им про китов и про то, как важно заботиться о море. Они не поверят мне. Они выберут его.

Я останусь одна.

Я смотрю на фотографию, и в голове прокручиваются варианты. Билеты. Документы. Школа. Мамина квартира. Всё это такое далёкое, такое невозможное.

И в этот момент я слышу звук ключа в замке входной двери.

Щелчок. Скрип. Шаги в прихожей.

– Папа! – визг Лив.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться с утроенной силой.

– Девочки! – его голос. Спокойный, низкий, чуть хрипловатый. Такой знакомый. Такой родной. – Вы ещё не спите?

– Ждали тебя! – Эмма. В её голосе слышу облегчение. – Ты где был? Мама пришла одна, сказала, что ты задерживаешься.

– Я искал её, – он говорит ровно. Слишком ровно. Я знаю этот тон – он берёт себя в руки. – Значит, она уже дома?

– Да, в спальне, – Лив. – Она сказала, у неё аллергия. Глаза красные.

Пауза.

– Я понял, – говорит он. – Идите спать. Я зайду к вам позже.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Шаги девочек. Стук двери. Тишина.

А потом – шаги в коридоре. Медленные, тяжёлые. Я знаю каждую поступь, каждый скрип половицы. Вот он проходит мимо комнаты девочек. Вот останавливается у ванной – наверное, смотрит на себя в зеркало. Вот идёт дальше.

К нашей спальне. Ручка двери поворачивается. Дверь открывается.

И на пороге стоит Эспен.