Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 9 страниц)

Глава 33

Степан сидел у окна, укутанный в одеяло. Щёки налились краской, голос уже не сипел.

Он смотрел на улицу, на суету учеников, на детей, тащивших корыто, и вдруг тихо сказал:

– Значит, это и есть… когда возвращают с края?

Я улыбнулся.

– Не край был. А крутой склон. Просто ты решил не падать.

Он усмехнулся.

– Или ты не дал.

– Тут – обоюдно.

Он помолчал. Потом добавил:

– Я своё слово сдержу. Уже сдержал.

Твои люди теперь – под покровом. Пока я жив, никто из верхушки не сунется без веской причины.

Я кивнул.

– А теперь тебе – восстанавливаться. И… аккуратнее с жирной похлёбкой. Печень не железная.

На следующее утро мы начали разметку фундамента.

Катя командовала, Пашка ругался с плотниками, а я бегал между ними, проверяя, чтобы будущая лечебница не просто стояла – а работала.

Мы выпросили два старых сарая на разбор, добыли известь, камень, даже пару железных дверей из городских запасов.

Кто-то принёс доски, кто-то – стекло.

Кто-то просто пришёл и сказал: "Готов копать".

И мы копали.

Камень за камнем, доска за доской.

Дождь сменился морозцем, грязь – утрамбованной землёй, а в груди всё чаще появлялось странное чувство: не тревога, а предвкушение.

Пока плотники возводили стены, я чертил на доске схему внутреннего устройства:

– здесь будет приёмная,

– там – помещение для перевязок,

– рядом – палата, где смогут лежать самые тяжёлые,

– отдельный угол – под склад и травяной сушильник.

Катя добавила идею маленькой учительской. Я только усмехнулся – пусть будет.

Ученики начали по-настоящему меняться. Пашка сам взял на себя старших больных. Ваня уже мог ставить пиявки и не нервничать.

Даже младшие больше не боялись крови.

Мы становились чем-то большим, чем просто людьми у печки с бинтами.

День 179. Конец декабря.

На двери новой лечебницы повесили вывеску – простую, выжженную по дереву:

"Дом лекаря Дмитрия. Для всех."

С утра шёл мелкий снег. Люди начали собираться.

Старики – с любопытством. Бабы – с тревогой. Мужики – с уважением. Дети – с восторгом.

К полудню подъехала упряжка с княжескими цветами.

Из неё вышел сам Князь.

В красном плаще, с короткой бородой, высокий, с тяжёлым взглядом.

Он осмотрел здание, кивнул, сказал:

– Сильно. Без золота, но с умом.

Потом – громко:

– Я видел смерть. Много.

Но если смерть может быть отодвинута…

Пусть здесь будет место, где её можно перехитрить.

И тут все зааплодировали. Даже старый поп – тот, что раньше крестился при виде бинтов – склонил голову.

Позже, после всего, когда зал опустел, я подошёл к Князю:

– Одно прошу. Отпустите меня домой.

На Новый год. Всего на несколько дней.

Мне надо… увидеть, с чего всё началось.

Он посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

– Только вернись.

Ты теперь не просто человек. Ты возможность.

Вечер. Тот же день.

Я сидел у себя, складывая в сумку тёплую одежду, сушёные травы и несколько маленьких пузырьков с настойками – на случай, если кому в деревне понадобится. Катя заглянула в дверь:

– Ты точно всё обдумал?

– Обдумал. Я не уезжаю насовсем. Но если не увижу, откуда всё началось… что-то во мне оборвётся.

Она кивнула, подошла, протянула мешочек с сухарями и вяленым мясом.

– Чтобы не забыл вкус дома.

Я улыбнулся.

– Я туда – как домой. А вернусь – уже как к делу.

Позже, когда все улеглись, я сел с тетрадью, открыл на новом листе и записал:

**День 179.

Степан встал на ноги.

Лечебница построена.

Люди пришли. Князь пришёл.

Сегодня я понял – мы не просто что-то чиним. Мы создаём.

А теперь – еду домой. На пару дней.

Чтобы вспомнить, зачем я начал.

И чтобы потом вернуться – сильнее.**

Глава 34

Теперь ехал с чувством веса за спиной – но не тяжёлого, а основательного.

Того самого, что появляется, когда знаешь: сделал не зря.

Лошадка шла неспешно, дорога заметалась снегом, но деревня показалась быстрее, чем я ожидал.

Знакомые силуэты хат, та же колокольня вдали, тот самый забор у избы кузнеца…

Я слез, подошёл – на крыльце уже стоял Пашка.

Тот самый Пашка, которого я учил бинтовать, накладывать жгут, не теряться при крике.

– Ну что? – спросил он, почти не улыбаясь.

– Всё спокойно?

– Спокойней некуда. Бабка Глаша с животом – Катя разобралась.

Старик с нарывом – Ваня. Сам.

А один пришёл с вывихом – мы все вместе. Как учили.

Я слушал. И чувствовал, как где-то внутри, под рёбрами, начинает разгораться тепло.

Не огонь тревоги. А гордость.

Я прошёлся по деревне.

Каждая тропинка была знакома до последнего сучка.

На крыльце у кузницы сидел Григорий, как всегда – в валенках, с кружкой сбитня. Завидев меня, встал.

– А ну иди-ка сюда, лекарь наш.

– А ну, живой?

Он обнял крепко, по-мужицки, похлопал по спине.

– Коли б не ты – меня бы уже черти в кузне топили. А теперь внука учу, как ковать без искры в глазу.

Слышь, говорят, ты там с князем сидишь?

– Не сидел, стоял. Работал.

Он засмеялся, кашлянул:

– Ты и шутишь, и лечишь, и… и за деревню не забыл. Это главное.

Проходи, у меня сбитень с гвоздикой.

Чуть позже. Мне нужно к Марфе.

Я шёл знакомой тропинкой, но сердце стучало не так, как раньше.

Когда я открыл калитку – она уже стояла у крыльца.

Марфа. В платке, в тёплой шубке.

Та же… и не та. Взгляд светлее. Щёки румянее.

– Я думала, что ты уже… забыл дорогу, – сказала она с улыбкой, в которой дрожала радость.

Я сделал шаг, второй – и обнял её.

Слов не нужно было. Она прижалась к плечу, и я почувствовал, как горячее дыхание коснулось шеи.

Она подняла лицо – и всё случилось само.

Поцелуй.

Тёплый, тихий, как ответ на долгую, трудную зиму.

– Я… – начал я, но она приложила палец к губам.

– Молчи. Ты здесь. Всё остальное – потом.

Вечером.

Я сидел у печи. В доме было темно и уютно.

В голове – шумело. Не от сбитня. От всего.

От людей, что справились без меня. От Григория. От Марфы.

От чувства, что я нужен не потому, что всё держу сам – а потому, что успел передать.

Я взял тетрадь:

**День 181.

Я дома. Мои ученики справляются.

Люди живут.

А я – сижу у печки, держу за руку женщину, которую вытащил из тьмы,

и чувствую: я на месте.

Впервые – по-настоящему.**

Глава 35

31 декабря.

Утро встретило меня синим инеем на окнах, запахом дров и тишиной.

Той особенной тишиной, которая бывает только перед чем-то важным.

На улице уже хлопотали: дети таскали солому, женщины наряжали ель – не настоящую, конечно, а собранную из еловых веток, связанных в пучки и вставленных в берёзовое бревно.

Катя подшивала ленты, Пашка спорил с кузнецом, как лучше развесить свечи, а я… я просто стоял и смотрел.

Впервые за долгое время мне не нужно было спасать, учить, решать.

Сегодня всё было – как надо.

Когда стемнело, зажгли факелы и свечи.

На главной поляне появился самодельный помост – столы, лавки, бочки с мёдом.

Сбоку – бубен, балалайка, ложки. Началось.

Кто-то запел. Староста хлопал в такт, бабы смеялись, дети бегали между ног.

Марфа, в новом платке, крутилась среди женщин, что-то накладывала в миски, и вдруг – подняла глаза на меня и подмигнула.

– А ну-ка, лекарь! Не стой как столб! Танцевать можешь?

– В экстренных случаях.

– Сегодня – как раз такой.

Я не успел отказаться – меня уже увели в круг.

Танцы, как водоворот, смех, как звон, лица – родные, руки – тёплые.

Марфа рядом, Катя смеётся где-то за плечом, Пашка машет ложками, как воинами на учении.

– Ты счастлив? – вдруг спросила Марфа, когда мы остановились отдышаться.

Я посмотрел вокруг.

Снег кружился в свете огня, кто-то пел вполголоса старую новгородскую песню, дети уткнулись в пироги, взрослые – в кружки.

И все – рядом.

Без гаджетов. Без вечной спешки. Без одиночества.

– Да, – ответил я. – Я запомню этот день.

Как один из самых… прекрасных.

Поздний вечер.

Я сидел у печки.

Тишина уже легла на деревню.

Марфа дремала у меня на плече.

Я открыл тетрадь. Последняя страница.

Написал:

**День 185.

Новый год.

Смех. Музыка. Жизнь.

Сегодня – не было боли, тревоги, страха.

Сегодня я был дома.

С людьми, которых спас, и которые спасли меня.

Если бы мне дали вернуться – я бы всё равно пошёл этим путём.

Потому что этот день стоил всей боли.

Потому что здесь – я живу.

И это только начало.**

Конец первой части книги.

Я смотрю на свечу, плывущую в ночной тишине.

Снег скрипит за окном, где-то шумит праздничный костёр. Смеются люди – мои люди. Мои пациенты, друзья, ученики. Деревня, которая стала домом. Новгород, который стал испытанием. И лес, который стал началом всего.

Я уже не фельдшер из XXI века.

Я – лекарь. Учитель. Воин, если потребуется.

Я не знаю, что будет завтра. Но я знаю, что был нужен здесь. И, может быть, до сих пор нужен. А пока – я жив.

А значит, буду бороться. И лечить.

Потому что я – фельдшер XV века.

Эпилог

Зима принесла тишину, как будто сама природа решила сделать паузу. Дмитрий стоял у окна, смотрел на белый покров деревни и думал: он выжил. И не просто выжил, а стал своим, нужным, почти незаменимым. Но где-то внутри он знал – это только начало. Ещё будут дороги. Будут больные. Будут враги и друзья. И будет он – фельдшер в XV веке.