Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 20

Мы подошли к перелеску под вечер. Местность – открытая, но с рытвинами и кустами. Далеко виднелась одинокая дымовая струйка. Дозорный подтвердил – это они.

– Засели на ночёвку. Человек сорок, может больше, – сказал он, сплюнув. – С мечами и самострелами. Тыловая подмога псковичей.

Вечером огня не разводили. Говорили шёпотом, лица были натянутыми, как тетива.

Я сидел у повозки, проверяя инструменты и бинты. Гриша, не дожидаясь приказа, уже растапливал котелок с водой. Он знал: будет много крови.

Ночью не спали.

На рассвете прозвучал короткий рог.

Началось.

Крики. Топот. Звон металла. Лай. Хрипы. Шорох стрел.

Я остался в тылу – с обозами. Но через пятнадцать минут принесли первого.

Парень, раненный в шею. Стрела скользнула по горлу, порезала вену. Он хрипел, захлёбываясь.

– Гриша! Давление! Повязку – сюда! – я работал на автомате. Нож – перерезать ворот.

– Пережимаю! Ты считай вдохи!

Он выжил. Еле-еле. Но выжил.

Следом – мужчина с рассечённым черепом. Не пробило – шлем спас. Но сотрясение и кровь – в оба глаза. Его увели дальше, в тень.

Третий – рука, отрубленная почти до конца. Мечем. Я не смог бы её сохранить – пришлось ампутировать.

Я не думал. Работал. Плакали – я не слышал. Кричали – глушил криком в ответ.

Бинты кончались. Перекись закончилась. Йод – остатки. Спирт – капли.

Шприц я кипятил между ранами, иглу затачивал на камне.

К полудню мы спасли восемь. Потеряли троих.

Один умер у меня на руках – слишком поздно, кровь ушла. Другой умер сразу – стрела в грудь.

Третий просто не проснулся.

Я сидел у повозки, вытирая руки о промасленную тряпку. Передо мной – раненые. Позади – братская могила.

Гриша рядом, молчит. Глаза пустые.

Он больше не мальчик. Теперь он – фельдшер войны.

Я достал тетрадь:

День 72.

Первый бой.

11 ранений. 3 смерти.

Перевязки, ампутация, сотрясение, артериальное кровотечение.

Лекарств почти нет. Наступает предел.

Сила духа – важнее теперь, чем инструмент.

Мой предел – близко. Но ещё держусь.

Они похоронили погибших у берега. Тихо, без лишних слов.

Без попа, без колокола. Только земля и руки.

Гриша остался при раненых. Я пошёл к костру – тот, что развели подальше, для командиров. Не звал, не просил. Просто сел рядом, когда Андрей отложил шлем.

Он наливал из котелка похлёбку, ел медленно. Потом протянул мне.

– Держи.

– Это не приказ.

Я кивнул, взял. Глотнул. Горячее. Солоноватое.

Он молчал. Потом выдохнул:

– Я на войне с пятнадцати. Видел – как рубят, как горят, как душат.

Но никогда не видел, чтоб после боя кто-то держался за жизнь так, как ты за них.

Я покосился на костёр.

– Потому что они мне – не мясо. И не бревно.

Каждый – человек. Даже если орёт, воняет и теряет кишки. Всё равно – человек.

Андрей вздохнул.

– Ты не воин.

– Я и не притворяюсь.

Он долго смотрел в огонь.

– Понимаешь… в бою ты нужнее нас, чем меч.

– Когда на одного вроде тебя приходится двадцать таких, как я…

– Ты – уже не просто лекарь. Ты – сдерживаешь смерть.

Я молча слушал.

– Но всё же ты один, – добавил он. – Один на всю колонну.

– Ты не вечный. И не железный.

– Я знаю.

– Нужно ещё. Таких, как ты. Или тех, кто сможет понять и повторить.

– Научишь?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Если останусь жив – научу.

Мы замолчали.

Ветер шевелил угли. Луна отражалась в пустом котелке.

Где-то вдалеке кашлял раненый. Гриша хлопотал у телеги.

И только теперь я понял, что начал строить не просто полевую медицину – начал строить будущее. Пусть даже – на костях.

Утро пришло не с рассветом, а с запахом гноя и стоном.

Я проснулся от того, что один из раненых начал метаться. Лицо – пепельное, повязка пропитана.

Инфекция. Жар. Он бредил, звал мать.

– Гриша, воду. И спирт – если остался хоть немного.

Мы работали молча. Очищали рану, меняли повязку, поили. Он выжил – пока.

Другим стало лучше. Олекса даже встал, опираясь на посох. Пошёл под дерево, шатаясь, как новорождённый телёнок, и вернулся с широкой улыбкой.

– Мужиком снова стал, – пошутил.

Я улыбнулся, но глазом не повёл. Устал. Настолько, что смеяться было лень.

К полудню обоз снова двинулся. Воины молчали. Никто не шумел, не распевал, не спорил.

Даже здоровые глядели как-то осторожно. Как будто шаги – это уже не просто путь, а тонкая граница между теми, кто ещё жив, и теми, кто уже на волоске.

Меня дважды окликали.

– У одного – рана загноилась.

– У другого – зуб болит, морда распухла.

Каждый час – как новый вызов.

Я шёл рядом с повозкой, держась за край, чтобы не упасть. Сумка тянула плечо. Глаза слезились.

И всё же я шёл. Потому что некому больше.

Вечером снова стоянка. Снова кипячение. Снова раненные, простуженные, покалеченные.

Но в воздухе витало новое.

Какое-то… признание.

Меня не благодарили. Но уже не звали "этот с лекарствами".

Теперь шептали:

– Вон он. Тот, что спасает.

– Тот, что не бросил.

– Живой, хотя с ним – смерть рядом, каждый день.

Ночь накрыла лагерь быстро, как крышка гроба.

Всё стихло. Даже костры потрескивали тише, чем обычно.

Гриша уснул сидя, облокотившись на колесо повозки. Устал. Мы оба – как выжатая тряпка, только я ещё держался за ручку пера.

Я разложил тетрадь на колене. Рядом – обугленный уголёк, остатки свечи, кусок перевязочного полотна. Написал:

День 73.

После первого боя.

Усталость – не в теле, а в голове.

Четыре живы, хотя могли умереть. Один почти не встаёт. Гноится.

Уголь, настойки, кипячение. Всё – на пределе.

Смерть рядом, но не смеется – она работает молча.

А я рядом. Тихо. Через руки. Через взгляд. Через бинт.

Если вернусь – надо учить других. Если не вернусь – пусть тетрадь говорит за меня.

Я закрыл тетрадь, аккуратно спрятал обратно. Пальцы дрожали.

Засыпая, я поймал себя на мысли:

"Я уже не XXI век. Я – то, что из него осталось."

Глава 21

Мы вышли к окраине села Подберезье под вечер. Местность – холмы, междуречье, лес по бокам. Удобная позиция. И вот почему мы сюда пришли: враги тоже знали об этом месте.

Нас встретил гонец.

– Псковичи засели за рекой, в деревне Березки. Два дня назад начали стягиваться. По последним разведданным – порядка 130 человек, из них не менее половины – хорошо вооружённые.

Андрей посмотрел на карту.

– А у нас?

– Всего с нами – 87.

Из них:

59 бойцов в строю,

10 – легкораненые,

6 – в тяжёлом, остались в обозе,

12 – обслуживающий состав и я с Гришей.

Получалось – почти два к трём. Не в нашу пользу.

– Зато у нас есть лошади, опыт, и… – Андрей посмотрел на меня.

– Лекарь.

Я промолчал. Сомнительное преимущество. Но приятно.

Противник – отряд псковских союзников, перемешанных с вольными наёмниками. Большинство – пешие, но около 30 – конники, опытные. Несколько лучников, несколько с арбалетами. Ведут себя уверенно, будто знают – их тут не возьмёшь наскоком.

– Они ждут подкрепления, – сказал гонец. – Через день-два.

– Если мы ударим первыми – есть шанс взять верх.

– Если нет – сожмут нас в клещи.

Андрей молча слушал. Потом повернулся к нам:

– Завтра до рассвета выдвигаемся. Обходим лесом, выходим с тыла.

– Главное – ударить быстро. Разорвать строй.

– Дмитрий, ты у обоза. Не к линии. Но близко.

– Понял?

Я кивнул.

– Мне бы… побольше воды. Бинтов. И отвара.

– Всё, что найдём – твоё.

Вечером я собрал всех раненых, кого мог. Перевязал. Проверил.

Подготовил самодельные шины, жгуты. Гриша смастерил ещё пару носилок из жердей и плащей.

Запас спирта – на исходе. Настойки – две банки.

Бинты – из рубах и холстин. Уголь – сушим заново. Мыла нет. Кипячение – каждый вечер.

Условия – предельные. Но привычные.

Перед сном я записал:

День 75.

Решающий бой. Нас – 87. Их – до 130.

Мы – уставшие. Они – уверенные.

У нас – вера, земля, и немного мозгов.

Если выживу – запишу, сколько бинтов ушло на чужую глупость.

Если нет – пусть кто-нибудь выроет тетрадь. Может, поймёт.

Вечер был тёмным, но не тихим. Ветер гнал дым костров сквозь кусты и кроны, где-то глухо фыркали лошади. Андрей стоял над развернутой картой – если это можно было так назвать: кусок промасленного холста с наспех выведенными ориентирами. Я подошёл, не прося разрешения, просто встал рядом.

Он бросил взгляд, но ничего не сказал.

Я молчал секунд двадцать, разглядывая очертания холмов, рощицу справа, поток, уходящий за поворот.

– Ты чего? – всё-таки спросил он.

Я хмыкнул.

– Вспомнил одно. Когда-то дома смотрел одного мужика на известном видеохостинге.

– Клим Жуков. Такой с гусарскими усами, разборчивый. Про войны рассказывал, реальные и киношные. Не чушь, а толково.

– Про вот такие ситуации… как у нас.

Андрей сдвинул брови:

– Ну?

– Смотри. Если они ждут нас с переда, а мы идём с тыла – они в деревне.

– А вон та роща, видишь? – ткнул я пальцем в сторону отметки на "карте". – Если пустить небольшую группу через овраг и кустарник, они могут зайти справа.

– Пусть разведку и тревогу на себя возьмут. Пару выстрелов, шум – и отступают.

– Те, что в деревне, выбегут, начнут тянуть фланг. А мы в это время – ударим в бок основной силой.

– Засада?

– Мелкая. Не на уничтожение – на дёргание.

– Их вытянетем на открытое место. Мы – ударим. Им будет некуда бежать.

– Ну и… если получится, напугать. Шум, дым, выкрики. Пусть думают, нас больше.

Андрей смотрел на карту долго. Потом снова на меня.

– Ты не просто резал животы и штопал. Ты головой варишь.

– Бывало мозг включался.

Он молча кивнул.

– Хорошо. Я передам. Выделим пятерых на отвлекающую. Дадим гром, крики, выстрел. А удар – ты прав – должен быть с фланга.

– И ещё… будет жара – не стой у повозки.

– Стой ближе к нам.

Я поднял глаза:

– Но ведь…

– Я сказал. Если нас порубят – бинты не помогут. А если прорвём – ты пригодишься в первые минуты. Где жарче всего.

Я кивнул. Понял. Андрей – не только командир. Он человек, который понял суть: медицина в бою – не сзади, а рядом.

Рассвет начался не с солнца – с напряжённой тишины. Всё дышало ожиданием. Даже птицы молчали. Ветви не скрипели. Лошади – не ржали. Только редкий, сбивчивый вдох да звон металла, когда кто-то поправлял ремень или хватался за рукоять меча.

Андрей распределил отряды. Пятеро – отвлекающий манёвр. Основная часть – в лесной тени, готовится к обходу с востока. Я – с передвижным обозом, но уже не в самом тылу.

– Ближние раненые – на месте, – напомнил мне Андрей. – Если начнётся, ты там, где будет горячо.

Я кивнул. Пульс бил в висках, будто я сам лез в засаду. Может, так и было.

Через несколько минут где-то в стороне послышался первый крик. Потом хлопок.

Следом – гул и гвалт. Воины в деревне среагировали – высыпали к опушке, увлекаясь ложной атакой. Мы ждали ещё немного… и пошли.

Мы шли быстро. Почти бегом. Шум боя уже гремел, как кузня. Деревня – внизу. Они отвлеклись. Вот она, наша возможность.

Андрей дал знак.

– Вперёд!

Всё смешалось: топот, хрип, крики, звон мечей, визг. Бойня.

Сначала мы вломились в бок, как буря. Первый строй врага – рассыпался. Они не ждали удара с этой стороны. Началась настоящая мясорубка.

Я держался позади Андрея. Вокруг – бойцы, чужие, свои, грязь, кровь. Вдруг справа мелькнула фигура – короткий топор, крик.

Инстинкт сработал раньше разума – я схватил деревяшку с носилок, ударил по руке. Топор вылетел. Второй рукой – в грудь. Мужик повалился.

– Ты что творишь?! – заорал кто-то.

– Спасаю себя! – рявкнул я и снова пригнулся.

Меня уже втянуло. Один противник прорвался ближе, я ударил ножом, который всегда держал на поясе. Не в сердце – в бедро. Он упал. Я – на него. Грязь, глина, кровь.

Сзади рычал Гриша – неотъемлемый, как тень. Он кого-то отбросил палкой с железной втулкой. Я понял, что мы уже не в безопасности, далеко не в тылу. Мы – внутри боя.

Меч мелькнул у лица, поцарапал щёку.

Я, чертыхнувшись, врезал левой – рефлекторно. Слышал треск. Кость? Не думал даже что так могу.

Думал: не умереть. И потом – лечить.

Когда пыль осела, деревня уже была наша. Враг дрогнул.

Остатки отступили к реке. Некоторые – сдались. Некоторые – оставили оружие и бежали.

Андрей стоял в центре. Меч в крови. Глаза остекленели. Он заметил меня.

– Ты жив?

– Пока да. Щеку царапнули. Один – с дыркой в бедре. Другой – без локтевого сустава.

Я вытер нож о свою же рубаху и побежал. Не к победе. Не к трофеям.

К живым, которые вот-вот станут мёртвыми.

Первый – парень с пробитым животом. Кусок копья торчит из-под рёбер. Он хрипит, глаза закатываются.

– Не вытаскивать! – рявкнул я, когда кто-то хотел дернуть древко.

– Гриша, готовь настойку! Пелёнку, нож! Быстро!

Давление падало. Я сделал надрез рядом, обмотал основание копья повязкой, чтобы не кровило сильнее, и велел его не трогать до лагеря. Сначала – транспортировка.

Второй – рассечение от уха до подбородка. Кровь фонтаном, ухо – болтается. Я зажал тряпкой, наложил швы кое-как, потом вторично перебинтовал поверх мякоти.

– Выживешь – будешь красоваться, как пират, – пробормотал я, не узнавая собственный голос.

Третий… уже не дышал.

– Следующий!

Подбежали с носилками – втащили обгоревшего.

– Что это?

– Масло, – ответили. – Котёл разлился, когда кинули факел.

– Живой?

– Пока.

Я облил ожог водой, потом остатками спирта. Он заорал. Я заорал в ответ:

– Орёшь – значит живой!

На мне было больше крови, чем у тех, кого я лечил. Я вытирал лицо ладонью, продолжал зашивать, бинтовать, фиксировать. Иногда – просто держать руку умирающему.

Поле боя закончилось. Боль – только начиналась.

Гриша подносил инструменты, кипятил котелок, кричал глазами, когда вода заканчивалась. Ни один не умер у нас на руках в следующие два часа – это было победой.

Маленькой. Но моей.

Когда всё стихло, я сел у стены сгоревшей хаты. Сумка пуста. Руки дрожат. В носу запах крови и пепла.

Я достал тетрадь.

Ноги подкашивались. Но я писал.

День 76.

Победа.

Цена – 12 тяжёлых, 7 средних, 3 не дошли до меня.

Отработал на пределе.

Гриша – ангел с кипятильником.

Сам получил – порез в лицо, синяк, рука болит.

В бою не герой. Но жив.

Если доживём до зимы – построю лазарет. С дверьми. И мылом.

Вечером никто не пел. Никто не кричал «ура» и не гремел кружками.

Даже победу мы встретили так, как будто это была… неудача с выживанием.

Я сидел у костра. Он потрескивал, будто извинялся.

Вокруг – лежали, сидели, прислонялись к деревьям израненные, закутанные, с повязками. Некоторые спали сидя. Другие – просто молчали, глядя в пламя, будто там могли найти ответы, которых я не дал.

Гриша заснул, уронив голову мне на плечо. У него пальцы были в саже, губы – обожжены горячей водой, глаза – красные. Но он улыбался сквозь сон. Жив.

Живой.

Андрей подошёл ближе, молча сел рядом.

– Сколько?

– По нашим – пятнадцать не вернутся домой, – тихо ответил он.

– По их – сорок с лишним. Остальные разбежались, двое сдались.

Я кивнул.

– А те, что живы… я постараюсь вытянуть. Но бинтов почти не осталось. Спирта – нет. Всё на исходе.

Андрей хмыкнул.

– Я думал, ты уже не человек, а железо.

– Не железо. Просто не хочу снова смотреть, как умирают от пустяка.

Мы замолчали.

Я вглядывался в пламя и ловил себя на странной мысли:

Я живу здесь. Не просто выживаю. Я уже живу. В этом времени. В этой боли. С этими людьми.

Ветер прошёлся по плечам. Звёзды вышли, как след от старого шрама.

Я достал тетрадь.

Последняя запись за день:

День 76. Вечер.

Мы победили. Но я не рад.

Я устал быть богом смерти и жизни.

Я устал считать выживших и угадывать, кто доживёт до утра.

Я устал видеть в людях ткани и сосуды.

Но не остановлюсь. Потому что без меня – их никто не спасёт.

Глава 22

Новгород.

Мы вошли в город под вечер.

Колонна тянулась неспешно, но уверенно. Уставшие, раненные, с запёкшейся кровью на одежде – мы шли как те, кто выполнил невозможное.

На улицах – толпы. Кто-то кланялся, кто-то крестился, кто-то шептал:

– Вон те… с Подберезья…

– Говорят, там было жарко…

– И лекарь с ними был. Сами видели, как в бою рубился!

Я не привык быть в центре внимания. Особенно в таком.

Но сейчас я шагал впереди обоза, и за мной – шли те, кого я вытащил с того света.

На следующий день меня вызвали. Не громко. Без глашатаев. Просто подошёл человек в простом, но чистом кафтане и сказал:

– Князь хочет видеть тебя. Сегодня. Прямо сейчас.

Я только кивнул.

Сменил рубаху. Умылся. И пошёл.

Княжеские покои не блистали золотом, как в фильмах. Но воздух – был тяжёлый. Там пахло властью.

Князь стоял у окна, за спиной – двое. Один из них был тем самым человеком, которому я вправлял плечо ещё в самом начале всей этой истории.

– Ты и есть Дмитрий, – произнёс князь, не поворачиваясь.

– Лекарь. Бывший чужак. Ныне – наш.

Я молчал.

– Мне докладывали. О том, как ты спас десятки.

О том, как ты в бою не прятался за телегу, а бился рядом.

– О том, как ты резал, клал, перевязывал, кричал на смерть и отгонял её голыми руками.

Он повернулся. Его взгляд был цепким. Хищным. Уставшим.

– Скажи мне, Дмитрий… зачем ты это делаешь?

Я вздохнул.

– Потому что иначе… никто не сделает.

Потому что мне больно смотреть, как умирают те, кого можно было спасти.

Потому что я ещё могу. Значит – должен.

Князь усмехнулся.

– Знаешь, что говорят про таких, как ты?

– Что вы – блаженные. Или святые.

Но я не в эти сказки верю.

Он подошёл ближе.

– Я верю в дело. А дело ты делаешь великое.

Не просто лечишь. Учишь. Становишь. Строишь.

А потому, – он поднял руку, – с сего дня жалую тебе титул свободного человека под моей защитой.

– Разрешаю построить в Новгороде лечебный дом.

– Даю землю. Людей можешь сам выбирать и обучать.

– А ежели будет нужно – буду снабжать из казны.

Я молчал. Мозг отказывался воспринимать.

– Но! – продолжил он. – Свобода – не вольница. А долг.

– Ожидаю, что ты не сбежишь в лес. А останешься. И сделаешь то, что начал.

Я поклонился.

– Не сбегу.

Он кивнул.

– Ступай. Отдохни. С завтрашнего дня – ты не просто лекарь.

Ты – дело княжеское.

Отдохнуть я, конечно, пытался. Но спустя ночь, полную тревожных снов и головной боли, понял: не могу сидеть сложа руки. Князь дал не только право – он дал ответственность.

А значит – медлить нельзя.

Уже наутро я отправился по городу.

Вместе с тем же человеком, что привёл меня на аудиенцию, я обошёл два десятка кварталов. Мы искали место под лечебницу.

– Тут рынок рядом, – говорил он, – тут кузница, тут церковь…

– А вот тут… вот тут старое подворье, что сгорело лет шесть назад. Земля княжеская, не раздана. Люди стороной обходят – мол, несчастливая. Но место – сухое. Центр недалеко.

Я осмотрелся. Действительно – заваленные остатки стен, обгорелая балка, бурьян.

Но место ровное, просторное, и самое главное – есть куда строиться и расти.

– Здесь. Мне подойдёт.

Он только кивнул.

– Тогда завтра сюда пришлют плотников.

Но здание – это не всё. Стены – не лечат.

Нужны руки. Глаза. Люди.

Я вернулся в казармы, где осталась часть новгородской дружины. Осмотрел раненых – всё стабильно. Один – жар, двое с воспалением. Всё под контролем.

А потом собрал человек десять вокруг себя.

– Слушайте, – начал я, – я не буду вечно жить и работать один.

– Нужны те, кто готов учиться. Не просто держать нож – понимать, что делают и зачем.

Они переглянулись.

– Я не обещаю, что будет легко.

Будет кровь, будут крики, будут бессонные ночи.

Но если вы научитесь – вы сможете спасать жизни.

Молчание.

И вдруг один поднял руку.

– Я хочу. Я видел, как ты моего брата с поля вытащил. Я тоже хочу так уметь.

Потом второй. Потом третий.

Через полчаса у меня было семь человек, готовых учиться.

С этого и началось.

Я выдал каждому по заданию:

– Один – за углём.

– Другой – найти чистую тряпицу и принести её столько, сколько сможет унести.

– Третий – искать кору, из которой можно делать ложки.

– А кто умеет писать – будет вести записи.

Так, среди пепелища, крови и разрушений, началась первая новгородская школа врачевания.

Без дипломов. Без кафедр.

Только по нужде и по совести.

К вечеру я вернулся на подворье, где уже расчищали завалы. Гриша нашёл лопату где-то у кузнецов, с энтузиазмом ковырялся в земле, ворча:

– Этому месту не страшна никакая зараза – тут даже земля уже перепугана!

Я устало рассмеялся. Мы разложили кусок брезента прямо на голом полу будущей лечебницы, сели. Дул ветер – тёплый, спокойный.

Такой, каким, наверное, бывает только после большой беды и перед новой жизнью.

Я достал тетрадь. Написал:

День 81. Новгород.

Получил от князя разрешение. Землю. Защиту. Ответственность.

Вместо того, чтобы прятаться – я теперь строю.

Лечебницу. Школу. Систему.

У меня семь учеников. Пока – просто руки и глаза.

Но если всё получится – будут головы и сердца.

Если не получится – всё равно буду пытаться.

Это не спасение. Это – основа.

Основа будущего, в котором умирать от занозы будет… стыдно.

С завтрашнего дня – начинаем рубить бревно. И строить.

Я закрыл тетрадь и взглянул на закат над Новгородом.

Теперь у меня было не просто имя.

Теперь у меня было – дело.