Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Глава 10

Изба, что когда-то казалась мне тесной, теперь стала напоминать полевой госпиталь. Один у печки, вторая у стены, у двери – мешки с травами, на полке – флаконы с настойками. И всё это – под мою ответственность. И мою тишину. Потому что с утра я не проронил ни слова.

Ваня пришёл сам. Без стука. Принёс сушёный тысячелистник и лопоухую ухмылку.

– Они оба спят, – сказал он, заглянув в избу. – Женщина даже не стонет.

– Значит, температура упала, – кивнул я.

Он поставил мешок, помыл руки, сам взял бинты. Уже не спрашивал. Просто начал готовить перевязочный стол.

Стук в дверь был вежливым. Почти робким. Я открыл – и чуть не упал. На пороге стоял незнакомый человек в холщёвой рубахе и при нём… писарь. С настоящей дощечкой, с воском.

– Мы от боярина. Велено взглянуть, кто тут людей из мертвецов тянет.

Я молча кивнул и пригласил их внутрь. Посланник оглядел избу, понюхал воздух, посмотрел на полки с банками, на лежащих пациентов.

– Не знахарь, – тихо сказал он писарю. – Чисто. Без икон, без курений. Пахнет травой и… странно.

– Это календула со спиртом, – пояснил я. – И зверобой. Лечу, чем могу.

Писарь всё это время строчил углём по дощечке. Посланник подошёл ближе к женщине, которая лежала у стены. Осторожно тронул её лоб.

– Горячая?

– Уже нет, – ответил я. – Два дня назад вскрыл гнойник. Сейчас под присмотром.

Он кивнул. Медленно, задумчиво. Потом обернулся:

– Ты кто такой?

Я достал мешочек с документами, что когда-то был кошельком. Там – ничего ценного. Но среди обрывков бумаги – пропуск с работы, фото, бейдж. Я показал фото. Не потому что они поймут, а потому что скрывать смысла нет.

– Меня зовут Дмитрий. Я был фельдшером. Лечил людей и раньше. Только… не здесь.

Посланник долго смотрел, потом вдруг сказал:

– В Новгороде такого не было.

Я пожал плечами.

– Может, и к лучшему.

Он пошептался с писарем, потом коротко бросил:

– Ожидай. В ближайшие дни прибудет господин. Сам взглянет. А пока – продолжай. Боярину не нужны мёртвые крестьяне.

Они ушли так же тихо, как и пришли. А я сел у стола, посмотрел на тетрадь и записал:

«День 39.

Приход – посланник боярина.

Осмотр – без негатива.

Слух пошёл далеко.

Готовиться».

После ухода посланника в избе повисла тишина. Даже старик под печкой перестал посапывать – будто почуял, что происходят важные вещи. Я всё ещё сидел за столом, когда Ваня осторожно подсел рядом.

– Это правда… боярин про тебя узнал?

– Похоже на то.

– А если… если скажет – в Новгород поедешь?

Я усмехнулся.

– А кто тут тогда будет вместо меня?

Ваня замолчал. Потом, чуть слышно:

– Я.

Я посмотрел на него внимательно. Уже не тот робкий парнишка, что прятал глаза. За последнее время он вырос – не в рост, а в стойкость. В спокойствие.

– Ну что ж, раз ты это сказал – работать будем серьёзно.

Я достал пару полосок ткани и деревянную ложку.

– Представим, что у нас – перелом руки. Первая задача?

– Зафиксировать. До прихода помощи.

– Верно. А если помощи не будет?

– Тогда – шина. Или хотя бы доска. Привязать, чтоб не шаталась. Потом – холод. Если есть.

– А если рана открытая?

– Давящая повязка. Промыть, если не сильно течёт. Или… прижать, если кровь хлещет.

Я кивнул.

– Молодец. Теперь покажи на деле.

Он взял куклу, которую мы смастерили из тряпья и бересты, аккуратно наложил повязку, подвязал «руку» к дощечке. Движения ещё немного неловкие, но видно – учится.

– А теперь – дезинфекция. Чистыми руками.

Он пошёл к бадье, вымыл руки с мылом, потом обработал пальцы спиртовым раствором. Даже лицо посуровело – будто готовится к настоящей операции.

– Всё верно, – сказал я. – Но помни главное.

– Какое?

– Лучше вымытые руки – чем тысяча трав. Чистота – половина лечения. Вторая – голова.

Ваня кивнул. А потом, не глядя, спросил:

– А ты… когда умрёшь – я всё это продолжу?

Я вздохнул.

– Лучше бы я успел это записать, пока живой. Так надёжнее.

Он снова кивнул и пошёл складывать повязки.

Уже смеркалось, когда в дверь осторожно постучали. Я подумал – очередной случай, но когда открыл, на пороге стояла Марфа. Без корзинки, без своей обычной бодрой прямоты. Лицо бледное, губы поджаты. Она опиралась на косяк, будто неуверенно стояла.

– Чего это ты… – начал я, но она перебила:

– Живот болит. Вон тут, – она положила ладонь чуть ниже груди. – С утра ныло, а теперь… ноет хуже.

– Заходи.

Я усадил её на лавку у печки, положил ей под спину сложенное одеяло.

Она не спорила – уже само по себе тревожный знак.

– Боль резкая или тупая?

– Как будто… давит. Сначала тошнило. Сейчас нет. Есть не хочется. Глотать тяжело. Но по-женски всё в порядке, не те боли.

Я кивнул. Эпигастральная зона. Поджелудочная? Желудок? Печень?

– У тебя раньше такое бывало?

– Иногда. Когда у нас хлеб старый ели или постились долго. А сейчас вроде всё было… нормально.

Я взял одеяло, уложил её чуть горизонтальнее, прощупал аккуратно живот.

Под рёбрами – твёрдо, напряжено. На глубоком вдохе – болезненно.

– Придётся попоститься. Дня два – только тёплая вода, отвары. Ни жирного, ни жареного. И покой. Ни шагу в лес.

– Как же травы?

– Травы подождут. А ты – не железная. Глупо людей лечить, а самой в землю лечь.

Марфа усмехнулась, хотя было видно – её пробирает.

Я вскипятил воду с ромашкой, добавил пару капель спирта, дал ей отвар.

– Если через день не легче – буду колоть. Но пока – тепло, отвар и покой.

– И не пить самогон?

– Тем более не пить самогон.

Она лежала с закрытыми глазами, потом прошептала:

– Никогда не думала, что доживу, чтоб меня лечил кто-то. И чтоб это… был не дурак.

– Привыкай, – сказал я. – Я тут надолго.

Я взглянул в окно – вечер сгустился, как крепкий отвар. С улицы тянуло сыростью, где-то вдали ухала сова. Марфа лежала с полуприкрытыми глазами, кружка с ромашкой так и осталась в её руке, едва отпитая.

– Ты идти-то сможешь? – спросил я тихо.

Она чуть повернула голову, но не поднялась.

– Нет. Голова ватная. Живот ноет. Будто кто кулаком изнутри давит.

– Тогда оставайся. У печки тепло, тут тихо.

– Ты что, совсем один?

– Сейчас – да. Пациентов на ночь отпустил домой. Оба идут на поправку. Пусть разомнутся после долгого лежания.

Она немного подумала и коротко кивнула.

Я подложил ей под ноги ещё одно одеяло, под бок – подушку из свернутой холстины. Сам развёл огонь в печке, чтоб стало ещё теплее. Поставил греться чайник, нашёл остатки мяты и липы – для нового отвара.

– А ты… добрый, – тихо сказала она. – И заботливый. Для чужака.

– Для больных, – поправил я. – А ты сейчас именно такая.

Она хмыкнула, но не спорила. Минут через десять уже дремала – тёплая, укрытая, со слабой тенью боли на лице.

Я сел напротив, открыл тетрадь, поглядывая, как она дышит. Ровно, хоть и немного прерывисто.

«День 39, вечер.

Марфа – приступ боли в эпигастральной области.

Предварительно: гастрит или перегрузка.

Температура – в норме.

Назначено: голод, тепло, отвар.

Оставлена на ночлег.

Мир в избе. Огонь в печи.

Тишина лечит лучше слов».

Проснулся рано, ещё до рассвета. Печь едва теплилась, воздух в избе был сыроват, с запахом золы и чего-то тревожного. Я не сразу понял, что именно меня разбудило, но потом услышал – приглушённый стон.

Марфа.

Она лежала на боку, сжимая руками живот. Лицо бледное, на лбу – испарина. Я сразу встал, подошёл, наклонился.

– Где болит?

– Ниже… справа… – еле слышно выдохнула она.

Подвздошная область. Резкая боль при пальпации. Живот напряжён, защитная реакция. Я замер.

Температура – подскочила. Щёки горят, лоб влажный.

Блин.

– Марфа, – тихо сказал я, – ты же понимаешь?

Она кивнула. С трудом. Глаза мутные.

– Скажи прямо, – прошептала. – Что это?

– Аппендицит. Острый. Причём… уже в опасной фазе.

Я отошёл к столу, чтобы не дать ей увидеть, как меня самого трясёт. Не от страха – от осознания.

В голове всплыл тот старый фильм – Учёник Авицены. Когда хирург, окружённый фанатиками и криками «это ересь», резал живот султану почти на живую. Я помню, как в детстве смотрел это, затаив дыхание. Тогда казалось – жуть. Но герой знал, что делает. Он спас. Он знал, где резать.

А сейчас… Сейчас я тоже знаю. Только вместо операционной – глиняная изба, вместо лампы – фитиль над головой. Никакого наркоза. Никаких швов. Только нож, спирт, бинты. И моя дрожащая рука.

А главное – жизнь человека, которая мне не безразлична.

Я ещё раз посмотрел на Марфу. Она смотрела на меня так, будто уже знала, что я решусь.

– Сделаешь? – спросила она.

Я не ответил сразу. Только кивнул.

Глава 11

Я стоял у стола, глядя на скудный набор инструментов, и впервые за долгое время почувствовал, как по спине бежит холод. Не от страха. От предельной концентрации. Передо мной была не просто пациентка. Передо мной была Марфа. Та самая, что первой в этой глуши приняла меня за живого. Та, что делилась травами, не задавала лишних вопросов… и не дала сойти с ума.

Я раскрыл свою медицинскую сумку – потрёпанную, но родную, как кусок дома. Лазал в ней как в старом рюкзаке – на ощупь, на автомате. И вдруг пальцы наткнулись на маленький флакончик.

Трамадол.

Я даже замер на секунду.

Потом выдохнул и чуть не рассмеялся от облегчения.

– Живём.

Я не знал, как он выжил в этой сумке – с её кочками, дождями, жарой у печки. Но он был. Плотно закрыт. Не истёк срок. Половина дозы – и Марфа хотя бы не будет выть от боли. Это не полный наркоз, конечно. Но в этом мире – почти чудо.

– У меня есть трамадол, – сказал я ей.

Она лежала, прикрыв глаза. Веки дрогнули.

– Колешь – режешь?

– Примерно так. Только потерпи.

Я вскипятил воду, облил все тряпки, нож, иглы. Положил рядом спиртовой раствор. Начал готовить всё: бинты, самодельную простынь, верёвки – чтобы зафиксировать руки и ноги, если начнётся непроизвольная реакция. Это не фантастика, это 1447 год. Тут боль – настоящая, как смерть.

Подошёл с шприцем. Она даже не дёрнулась. Улыбнулась криво:

– Только не оставляй меня тут. В одиночестве.

Я уколол.

– Не собираюсь.

Марфа медленно погрузилась в туман. Трамадол начал действовать быстро, слава фармацевтам XXI века. Дыхание стало ровнее, лоб – чуть влажный, но без гримасы боли. Глаза закрыты. Она ещё в сознании, но почти не реагирует.

Я наложил повязку на лоб, убрал волосы, обернулся – Ваня стоял в дверях.

– Уходи.

– Я… я могу помочь…

– Уходи, Ваня. Это – не учёба.

Он кивнул и молча вышел, прижав дощечку к груди.

Я вымыл руки, как мог, мылом и спиртом. Ладони дрожали, но не из-за страха – из-за избытка адреналина. Сердце стучало в ушах, словно подгоняло: быстрее.

Острым ножом наметил линию разреза в правой подвздошной области. Помнил наизусть: кожа, подкожка, фасция. Дальше – аккуратно, по миллиметру.

Я резал. Медленно. Плавно. Пальцы знали, куда идти, даже если разум подвывал внутри: ты в глиняной избе режешь женщину без наркоза в XV веке. Ты с ума сошёл.

Кровь пошла – немного. Промокнул. Обработал спиртом. Дальше – слой за слоем. Обнаружил воспалённый аппендикс – покрасневший, набухший. Рядом – гной. Небольшой, но уже опасный.

– Прости, – прошептал я.

Перевязал основание, отсёк. Весь процесс – не дольше пятнадцати минут. Но по ощущениям – вечность.

Осторожно наложил внутренние швы кетгутом, благо пару ниток нашёл в дальнем кармане сумки. Снаружи – только плотные перевязки и молитва, чтобы всё срослось.

Когда закончил, откинулся на пол и понял – всё. Дальше она сама. Или нет.

Я сидел рядом, пока её дыхание было ровным. Пока сердце билось. Пока в голове не зазвучала одна простая мысль:

Я смог. Здесь. Сейчас. Без света. Без приборов. Только с ножом, руками и верой.

Я сидел у стены, спиной к холодному бревну, и смотрел, как ровно поднимается и опускается её грудь под одеялом. Марфа спала. Жива. Пока – жива. Я сделал всё, что мог. Остальное – не во власти медицины, ни древней, ни современной. Только время и организм.

В голове шумело. Словно что-то отвалилось внутри и с облегчением упало на пол. Я не замечал, как дрожали руки, как по лицу стекал пот. Не от жара, а от усталости. От тишины после бури.

Я провёл экстренную операцию на кухонном столе. Без ассистента. Без электрокоагуляции. Без света, кроме фитиля. В 1447 году. В глиняной избе. На женщине, которую… я уважаю. А может, и больше.

Когда-то на Севере я вправлял вывихи, зашивал рваные раны после драки, даже один раз – удалял осколок стекла из живота под фонариком. Но тогда рядом были фельдшеры, скорая, больница – хоть что-то. А здесь – я один. Один против всего.

И я справился.

Никто не умер. Пока.

Я посмотрел на свои руки – в пятнах крови, с обломком ногтя на мизинце, мелкие ссадины от грубой верёвки. И почувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается странное, глухое чувство. Не гордость. Не облегчение. А что-то похожее на… ответственность. За эту женщину. За деревню. За тех, кто теперь идёт ко мне, как в последнюю аптеку на краю света.

Я встал. Проверил пульс. Тихий, ровный. Щёки чуть тёплые. Я сжал её ладонь.

– Держись. Ты сильная. Ты сильнее меня. Просто потерпи.

Прошёл час.

Она пошевелилась.

– Дмитрий?.. – голос слабый, чуть слышный.

Я сразу оказался рядом, подложил под голову свёрнутое полотенце.

– Здесь. Всё хорошо. Уже всё позади.

Она попыталась повернуть голову, поморщилась.

– Ты… вырезал?

– Да. Аппендицит. Почти прорвался. Ты бы не дожила до утра.

Она прикрыла глаза, губы дёрнулись в улыбке.

– А я думала… ты шутник, а ты – мясник.

– Я и то, и другое. Главное – всё получилось.

Она долго молчала, потом прошептала:

– Не оставляй меня. Пока не встану.

– Даже не думал уходить.

Я взял её за руку. Сжал чуть крепче. Она не отдёрнула.

В эту ночь я не сомкнул глаз. Но впервые за всё время здесь мне не было страшно. Только спокойно.

Утро выдалось прохладным. Очень тихим, с той сыростью, что ползёт из-под земли, как напоминание: осень близко. Я вышел на крыльцо, потянулся и вдохнул. Воздух пах дымом, навозом и… жизнью.

Во дворе уже суетились куры, где-то стучал топор. Из соседнего двора вышел мужик с вёдрами, кивнул мне – и тут же остановился.

– Ты чего… бледный как полотно. Ночью не спал?

Я усмехнулся.

– Работал. Бывает.

Он кивнул, но посмотрел как-то пристально.

Слухи здесь разлетаются быстрее воробьёв.

Когда я зашёл обратно в избу, Марфа спала. Глубоко. Дыхание ровное. Лоб – прохладный. Я осторожно поправил одеяло, проверил повязку – кровь не проступила. Отёк – умеренный. Шов держится. Всё идёт, как надо.

Я сел у окна с кружкой тёплой воды, глядя, как по деревне начинают расходиться люди. Кто с лукошками, кто с вилами, кто просто, как баба Дуня, ходит от дома к дому «на слухи».

И я знал – сегодня слух дойдёт до каждого.

О том, что ночью, в избе на краю села, резали живого человека.

Что ведьмак, лекарь, пришлый – перерезал живот женщине, и она… выжила.

Они будут шептаться. Кто-то – с уважением. Кто-то – с ужасом. Но все будут говорить.

И это уже не остановить.

Я допил воду и записал в тетрадь:

«День 41.

Марфа – стабильна.

Шов – сухой.

Температура – норма.

Впервые – операция в “поле”.

Живы оба.

Слух пошёл. Готовиться к буре».

Не прошло и часа, как в дверь тихо, но уверенно постучали.

Я отложил тетрадь, выглянул – на пороге стоял староста. В своём домотканом кафтане, с запылённым посохом, как будто только с поля. Но выражение лица у него было совсем не будничным.

– Доброе утро, Дмитрий.

– И тебе, Илья. Заходи.

Он помолчал, словно взвешивая.

– Нет. На улицу выйди. Поговорим.

Я накинул тулуп и вышел. Мы прошли чуть в сторону, за угол избы, туда, где ветер не продувал насквозь.

– Говорят… – начал он и сразу замолчал. Потом посмотрел мне прямо в глаза. – Говорят, ты ночью Марфу резал.

– Говорят правильно, – спокойно ответил я. – Аппендицит. Если бы не резал – умерла бы.

Он кивнул. Не быстро. Не осуждая. А как человек, который уже взвешивает решение.

– Народ… волнуется. Не каждый день в деревне кого по-живому режут. А уж бабу – и подавно.

– Понимаю.

– Но при этом никто не умер. Это… – он замялся, – это пугает больше всего. Что ты это сделал – и сработало.

Я молчал. Ждал.

Он скосил глаза на дверь моей избы.

– Ты чего – святой? Или… из иной земли?

– Ни то, ни другое. Просто знаю, как лечить. И делаю, что могу.

Он тяжело вздохнул, потом вдруг стукнул посохом по снегу.

– Вот что, Дмитрий. Слухи уже по всей округе. Завтра приедет боярский человек. Проверить, правда ли всё. А до этого – чтоб ты без глупостей. В селе ты нужен. Но порядок – важнее страха.

Я кивнул.

– Я не бегаю. Не колдую. И не прячусь. Всё, что я делаю – это чтобы люди не умирали.

Староста посмотрел пристально. Потом снова вздохнул – и уже мягче:

– И вот за это… спасибо тебе. Но ты всё равно держись. С народом у нас просто: сперва молятся, потом боятся, потом жгут.

Он развернулся и ушёл, не попрощавшись.

А я остался стоять у стены. Снег трещал под ногами.

А внутри – тревожно шевелилось: гроза на горизонте. И у меня нет ни громоотвода, ни щита.

Я вернулся в избу, стряхнув снег с плеч. Воздух внутри был тёплым, как парное молоко. Огонь в печи потрескивал лениво, в углу шипел чайник, а под одеялом у дальней стены сидел тот самый старик – отец Игната. Уже без бинтов, с перевязанным боком, бодрый, даже слегка раздражённый.

– Ты где шлялся, лекарь? Я тут закипел уже от безделья. Печь топить не умею, баба не ворчит, даже куры молчат – скукота!

Я усмехнулся.

– Значит, здоров. Пора на окончательную выписку.

– Пора-то пора, – буркнул он. – Да Игната с телегой поди ещё ждать.

– Подожди у Григория. Сын твой там сейчас, кузнецу помогает. Уж больно ты ему надоел.

– Вот зараза… – пробормотал старик, но уже улыбался. – Ладно, спасибо тебе. За всё.

Он встал, оделся, и я выдал ему с собой мешочек с мазью, сменную повязку и строгий взгляд:

– Если рана опять потечёт – сразу ко мне. Или пошлю за тобой.

Он только махнул рукой и, пошатываясь, вышел.

Женщина с абсцессом, которую я лечил, уже стояла у двери. В руках – тёплая вязанка трав, на плечах – новый платок.

– Я… тоже уйду, – сказала она. – Вы мне расскажите что да как делать, а дома родные стены да семья помогут до конца оправиться. Уж сама до дома дойду. Спасибо тебе, мил человек. Не верили мы… а ты – вот какой….

– Согласен, – кивнул я. – Но повязки меняй каждый день. И никаких тяжестей.

Она поклонилась, как перед иконой, и тоже ушла.

Я закрыл дверь, остался один.

Почти один.

Марфа лежала у печки, глаза открыты, спокойные. Слабая, но в сознании.

– Очистка избы? – спросила она хрипло.

– Санитарная, – ответил я. – Осталась только ты. И я.

Она улыбнулась уголками губ.

И впервые за всё время я понял – в доме стало тихо не от одиночества, а от мира.

Ваня вечером зашёл ненадолго. Принёс чистые тряпки, подмёл пол, поставил сушиться очередной пучок багульника.

– У тебя… лицо другое, – сказал он вдруг. – Будто небо увидел.

– Или пережил бурю, – вздохнул я. – Всё хорошо, Ваня. И ты – молодец. Завтра отдохни. День будет нелёгкий.

Он не стал спорить. Только оставил у порога небольшую тряпичную куклу, ту самую, на которой тренировался перевязки делать. Молча. И ушёл.

Я снова остался один.

Вернее – с Марфой. Она дремала спокойно, подоткнув одеяло под бок, где недавно было вскрытое нутро. Веки подрагивали, но дыхание было ровным. Тепло от неё, от печи, от всей этой глиняной коробки согревало так, как не грела никакая больница, никакой город.

Я сел у стены, закрыл глаза.

Где-то в другом времени сейчас вечерняя смена, стерильный свет, звон капельниц, недовольные хирурги, суета коридоров.

А тут – тишина. Огонь. Живая женщина, которой я спас жизнь не благодаря технологиям, а потому что просто не мог не сделать этого.

Я чувствовал усталость костей. Тупую, земную, настоящую. Но и удовлетворение – глухое, почти животное. Я не просто выжил. Я справился. Сложнее, чем с болью. Сложнее, чем со страхом. Я справился с невозможным. Здесь. Сейчас.

И, быть может, я наконец… не чужой.

«День 41.

Изба – тиха.

Пациенты – выписаны.

Осталась Марфа.

Шов – чистый.

Жизнь – продолжается.

Я – жив.

Здесь. И это – мой дом.»

Глава 12

Вчера я оперировал женщину в избе, на кухонном столе. Сегодня я варю ей отвар из ромашки и календулы, проверяю пульс и уже не дрожу руками. Мир, кажется, перестал трещать по швам – на какое-то мгновение.

За сорок два дня в этом мире у меня появился дом. Не просто изба с печкой – а место, куда приходят не чтобы умирать, а чтобы жить.

У меня есть пациентка, которой я спас жизнь. Есть мальчишка, что ходит за мной с глазами, полными смысла. Есть уважение, осторожное, но настоящее.

И есть… слух. Он разносит моё имя по округе, будто я не фельдшер, а нечто между чудотворцем и ведьмаком.

Снаружи – зима подбирается ближе. А внутри – аптечка почти пуста. Осталось немного бинтов, спирта с десяток капель, трамадол ушёл. И всё это – без возможности пополнить запасы. Магазина за углом нет. И не будет.

Зато у меня есть:

Ваня – ученик и помощник, быстро учится;

Небольшой запас мыла и трав;

Несколько банок самогонного спирта – основа для настоек;

Признание деревни – пока робкое, но устойчивое.

И главное – я жив. А это, пожалуй, главный итог.

Я проснулся рано – раньше солнца, раньше петуха. Как будто внутренний будильник включился на тревожную волну. Печь ещё тлела. В углу – всё тот же ровный, но осторожный вдох.

Марфа.

Подошёл к ней. Осторожно сел рядом, откинул одеяло. Она уже открыла глаза.

– Доброе утро, – сказала тихо.

– Доброе, – кивнул я. – Проверим, как ты у нас там внутри.

Она кивнула едва заметно. Было видно – устала, но уже не такая тусклая, как вчера. Глаза живые. Щёки розовеют. Пульс уверенный. Температура нормальная.

Осторожно приподнял одеяло, расправил бинты. Повязка сухая. Шов держится. Отёк – спал. Я обработал края настойкой календулы, сменил повязку, не забыв заговорщически прошептать:

– Красоты не прибавлю, но жить будешь.

– Ты про шов или про себя? – хмыкнула она.

Я усмехнулся.

– Про нас обоих.

Она снова закрыла глаза, но уже не от слабости, а с облегчением.

Она выкарабкивается. Всё получилось.

Я ещё немного посидел у печки, проверил банку со спиртом – плотно закупорена, не испарился. Сушёные травы на полке – убраны как положено. Всё как надо. А потом…

Стук в дверь. Не спешный. Весомый.

Я сразу понял – не деревенский.

Открыл. На пороге стояли трое: один – в холщёвой одежде потемней, с широким поясом, при сабле; другой – писарь, с дощечкой и оловянной печатью на шнуре; и третий – молодой, в меховой шапке, при перстне на руке и тонкой, но властной манере держаться.

– Здесь живёт доктор? – спросил он негромко, но так, что спина сама выпрямилась.

– Живёт, – ответил я. – И вы по делу, полагаю?

– Я – боярский сын Матвей. Отец мой слыхал, ты тут людей к жизни возвращаешь. И вот я здесь. Поглядеть.

Он оглядел избу, заглянул внутрь.

– И поговорить. У меня вопросы.

Я молча отступил в сторону, приглашая.

Он вошёл, сбросив с плеч дорожную накидку. Уверенный, молодой.

Но в глазах – не злость. Интерес. Осторожный. Умный.

Начинается…

Боярский сын Матвей прошёл в избу, осмотрелся внимательно, но без брезгливости. Не как человек, привыкший к мягким перинам, а как тот, кто не впервой бывает в крестьянском быту. Он окинул взглядом лавки, полки с банками, пучки трав, котёл над печкой. Марфу заметил краем глаза, но не подал виду.

– Ты лечишь? – спросил, не тратя слов на любезности.

– Да. Чем могу, кого могу.

– И чем?

– Травы. Отвары. Настойки на спирте. Повязки, промывания. Иногда – режу. Если нужно.

– Режешь? – писарь чуть качнулся, но Матвей даже бровью не повёл.

– Ночью вырезал гнойную опухоль в животе. Иначе бы умерла.

Он повернулся к лежащей Марфе:

– Она?

Я кивнул.

– Жива. Температуры нет. Шов чистый.

Матвей подошёл, посмотрел на неё сверху.

– Как звать?

– Марфа.

– Добрая ты баба, – сказал он, почти уважительно. – Вон сколько держишься.

Марфа открыла глаза, слабо улыбнулась:

– С таким лечащим – и в могилу не хочется.

Он усмехнулся. Вернулся ко мне.

– Кто ты такой, Дмитрий?

– Фельдшер. Был. В своей земле.

– И откуда же ты?

Я замер. Но соврал бы – он бы понял.

– Издалека. Очень. Туда дороги нет. Только сюда.

Матвей смотрел пристально. Потом вдруг кивнул, коротко и резко.

– Хорошо. Мне не важно, откуда ты. Важно, что ты умеешь.

Он повернулся к писарю:

– Запиши: «В селе Глухарёво пребывает человек, называющий себя Дмитрием. Лечит – по-новому. Люди выживают. Под наблюдение не брать. Пусть работает».

Писарь посмотрел с изумлением, но не спорил.

– И ещё, – добавил Матвей, – если кто из деревенских вякнет про ведьмачество – первыми отвечать будут передо мной.

Он снова посмотрел на меня:

– Ты мне понравился. Умный. Спокойный. Без высокомерия. Делай, что делал. Но помни – ты теперь на виду. И если умрёт кто именно по твоей – отвечать будешь по всей строгости.

– Понял, – ответил я просто.

Матвей кивнул, повернулся и вышел. Писарь за ним, оставив только еле заметный запах печатного воска и тревожной надежды.

Я только успел сесть, как дверь снова распахнулась – на этот раз без стука. На пороге стояла Лукерья, в платке набекрень, с перепуганным лицом:

– Дмитрий! Деду Васе худо! Упал у двора, за сердце хватается! Кричит, что боль в груди, в руку отдает, в челюсть стреляет!

Я встал уже на ходу, схватил сумку и накинул тулуп.

– Где он?

– У коровника! Его туда посадили, но еле дышит! Белый весь!

– Жив ещё?

– Да! Но глаза стеклянные…

– Беги вперёд, скажи, чтоб грелись тряпки и кружку воды тёплой дали. Я сейчас.

Марфа только подняла бровь с лежанки:

– Иди. Он нас пас, теперь ты его – вытаскивай.

Я кивнул, сжал её ладонь и выбежал.

Дед Василий сидел, привалившись к бревну, как тряпичная кукла. Лицо – пепельное. Веки подрагивают, губы сухие. Правая рука сжата в кулак, прижата к груди. Левое плечо дёргается – боль отдаёт туда. Классика. Сердечный приступ. Скорее всего – острый инфаркт миокарда.

– Вася! – я сел рядом, достал валидол, оставшийся в таблетке из кармана, вдавил ему под язык. – Слушай меня. Дыши ровно. Медленно. Не напрягайся.

– Болит… сильно… – прошептал он. – Как… огнём.

– Знаю. Потерпи. Всё делаю.

Я проверил пульс – нитевидный, частый. Давление – никакого прибора, но по пульсу и цвету кожи всё ясно: падает. Нужно срочно стабилизировать.

Достал из сумки нитроглицерин – в одной из аптечек была старая таблетка. Повезло. Размельчил, под язык. Отлил полглотка спирта, смочил тряпку, приложил к груди. Дал ему маленький глоток воды – не больше.

– Лежать. Молчи. Всё будет.

Через пять минут дыхание чуть выровнялось. Лицо порозовело. Он всё ещё морщился, но глаза уже смотрели осмысленно.

– Пройдёт? – прошептал.

– Не сразу. Но ты крепкий. Главное – не двигаться и не говорить. Дыши. Просто дыши.

Пока я сидел с ним, контролируя пульс, к нам подошёл Ваня, принеся одеяло. Потом – Лукерья с горячим настоем мяты. Я дал деду чуть-чуть.

Минут через двадцать приступ стал спадать.

Я только тогда понял, как у меня гудит в голове – от напряжения, холода, страха. Но дед выжил. Сейчас выжил.

– Спасибо… – прошептал он. – Я уж… попрощался с жизнью…

– А не дождутся. Ты нам ещё нужен. Кто же будет пацанов учить коров гонять?

Он слабо усмехнулся.

Когда я вернулся в избу, за дверью уже начинало темнеть. Ветер успокоился и на улице стало тихо, но у меня внутри всё ещё звенело от выброса адреналина. Второй серьёзный случай за два дня. Второй, когда смерть подошла вплотную – и отступила.

Я снял тулуп, отряхнул снег, прислонился к дверному косяку и просто выдохнул.

Марфа, всё ещё лежа на своём месте, посмотрела на меня с теплом и насмешкой:

– Что, опять кого спас?

– Старого пастуха. Сердце прихватило. Всё по классике: грудь, рука, челюсть. Нитроглицерин сработал. Еле-еле вытащил.

– И ты ещё стоишь? Сядь. Чаю дам.

Я сел. Даже не споря. Она кое-как поднялась на локтях, шевельнулась – тяжело, но уверенно. Я бросился помочь, но она махнула рукой:

– Сама. Надоело, что ты тут как наседка. Спасибо, что не пытаешься лечить меня компрессами на совиных перьях.

Она села, укутанная в одеяло, достала глиняную кружку с заранее настоянной липой и мятой. Подала мне.

– Пей. У тебя руки дрожат.

Я взял кружку. От неё шёл пар, пахло летом и теплом. Я отпил и молча смотрел, как Марфа сидит, чуть побледневшая, но живая, с искоркой в глазах.

– Ты… правда думал, что вытяну? – спросила она.

– Я не думал. Я делал. А остальное – от тебя зависело.

Она кивнула.

– Значит, мы с тобой теперь должники друг другу.

– Сдаётся мне, это у нас уже традиция.

Мы оба немного помолчали. В избе потрескивал огонь, за окном во дворе кто-то мимо прошёл, не заглянув. Впервые за много дней я почувствовал, как под ногами появляется нечто похожее на твёрдую почву.

Дом. Пациенты. Люди. Уважение. Жизнь.

И рядом человек, за которого я боролся, как за своего.

И который теперь – уже свой.

Когда Марфа уснула, я снова сел за стол, разложил листы. Пальцы чуть дрожали, но не от усталости – от того, сколько всего в этом дне было. От осознания.

Я взял ручку, открыл тетрадь и начал писать, не думая, просто фиксируя, как шло изнутри:

**«День 42.

– Пациенты:

• Марфа – послеоперационный период, стабильна, идёт на поправку.

• Василий, пастух – острый коронарный синдром, купирован, наблюдение.

– Инвентарь:

• Спирт – осталась одна банка.

• Травы – запас мятно-ромашковый иссякает.

• Нитроглицерин – 1 таблетка (использована).

• Люди – верят. Не все, но большинство.

– События:

• Визит боярского сына Матвея.

• Предупреждение: я теперь “на виду”.

• Признание – пока негласное, но ощутимое.

• Работы – всё больше. Но и смысла – тоже.

– Итог:

Я – жив.

Они – живы.

Значит, день прожит не зря».**

Я положил ручку, закрыл тетрадь. Подкинул поленце в печку. Потрескивание огня сопровождало меня до самой глубокой, честной усталости. Той, в которой нет страха. Только… спокойствие.