Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава 28

Утро началось с запаха варёных бинтов и горячей каши.

Катя уже кипятила воду, Пашка натирал пол в приёмной, а младшие ученики – готовили рабочие места: зола, уксус, ножницы, вата, травы в мешочках.

Лечебница начала дышать, как живой организм.

Каждый знал своё дело, каждый встал до рассвета.

Я даже успел улыбнуться – усталой, но настоящей улыбкой.

Слухи по городу не утихали, но теперь всё чаще говорили не о колдовстве, а о деле:

– «У сестры был гнойник – вырезали, как ножом по маслу».

– «Женщине руку спасли – уже за иглу садится».

– «Даже проклятого хромого ребёнка – на ноги поставили».

Нас начали приносить, как к святому источнику.

Только мы не молились – мы бинтовали, вымывали, отрезали, лечили.

Ученики росли.

Я выделил им по часу в день на «лекции». Рисовал на доске сердце, лёгкие, желудок. Писал травы, дозы, правила.

Заставлял пересказывать, спорить, исправлять.

– Не просто выучить, – говорил я. – А понять, когда применить.

Катя уже умела ставить повязку быстрее меня.

Пашка – учил младших бинтовать.

Даже та самая девчонка, Маруся, начала писать – аккуратно, по образцу моей тетради.

Пациенты прибывали.

Один – с рассечённым лбом, другой – с ожогами, третий – с судорогами.

Я составил первый учебный журнал.

Писал туда случаи, симптомы, решения, ошибки.

Это была первая медицинская летопись Неревской слободы.

Но я понимал: в тени всё долго не протянешь.

Вскоре придут – не только с просьбами, но и с вопросами.

И я хотел, чтобы, когда это случится, у нас был дом, знание, порядок и железное лицо.

После обеда я позвал всех учеников во двор.

Было ясно, но прохладно. Воздух пах землёй и варёной крапивой.

Я поставил перед ними три стола: на одном – перевязочный материал, на втором – травы и пустые глиняные банки, на третьем – зарисовки человеческого тела, выполненные Катей по моим эскизам.

– Сегодня – первый экзамен, – сказал я.

Катя выпрямилась. Пашка потёр ладони.

Остальные переглянулись – кто с азартом, кто с тревогой.

– Не для того, чтобы напугать. А чтобы понять: кто усвоил, кто ещё нет.

Чтобы мы двигались дальше – вместе.

Задания были простыми, но требовали внимания:

Перевязать условную «рану» – мешок с окрашенной водой.

Узнать травы по виду, запаху и описать их назначение.

Назвать основные органы, их расположение и симптомы при их заболевании.

Я следил, не вмешиваясь.

Маруся дрожала, но справилась – травы назвала уверенно.

Пашка запутался в печени и селезёнке, но перевязал лучше всех.

Катя – уверенно прошла всё.

А один из новых учеников – юноша по имени Лука – вылил воду не туда и назвал подорожник «жёлтой мятой». Я тихо выдохнул – не справился.

Когда всё закончилось, я подошёл к ним.

– Те, кто не справился, – не выгнаны.

Но вы идёте сзади. Учитесь ещё. Смотрите. Повторяйте.

– А те, кто прошёл – пойдут со мной на выезды. К тяжелым больным. В деревни. В дома.

В глазах загорелось. Они поняли: это шанс.

И это – ответственность.

Вечером я записал:

День 105.

Первый экзамен проведён. Катя, Пашка, Маруся – готовы.

Остальные – учатся.

Есть чувство: начинаем строить не просто лечебницу.

Начинаем строить школу.

Я только вернулся с очередного обхода – ходили вдоль реки, где у старика избы рассёкло ногу бревном. Примитивная повязка, чистка, дубовый настой – всё прошло спокойно.

Вернувшись, заметил чужую телегу у двора лечебницы.

Мощная, с резьбой. Лошадь холёная.

А у входа стояли двое – один в сером платье с крестом, второй – в холщёвом, с мешком бумаг.

Священник и писарь.

Катя встретила их у двери – ровно, спокойно, но пальцы сжаты в кулак.

– Дмитрий, к тебе пришли.

Я вышел.

– Лекарь, – начал писарь, – поступили сведения. Велено проверить, на каком основании вы ведёте здесь врачебное дело.

– И кто вас поставил судить? – спросил я, не грубо, но твёрдо.

– Указом, – показал он пергамент. – От судного приказа. На имя дьяка.

– А я, – добавил священник, – прибыл от местного церковного управления. Слухи ходят: лечите без молитвы, без благословения. Это смущает паству.

Я кивнул.

– Пройдёмте. Покажу, чем именно смущаю.

Они обошли здание. Я показал инструменты, травы, записи.

Показал тетрадь, где фиксировал случаи.

Катя продемонстрировала знания. Пашка – описал сбор от гноя.

Чиновник листал мою тетрадь медленно, вдумчиво, шевеля губами.

Священник молчал, но хмурился всё больше с каждой страницей.

– А что это за… пени-ци-лин? – наконец спросил писарь.

– Вещество из плесени. Помогает при гниющих ранах. Я испытал его на себе, на животных, а теперь – осторожно, под наблюдением – использую при лечении людей.

– Гриб, который лечит? – удивлённо переспросил он. – Вы уверены, что это не… нечистое?

Священник резко поднял взгляд.

– Природа дала нам многое. Бог или не бог – не мне судить, но если гриб спасает человека, а не губит – я его использую. И отвечу за это. Сам, – твёрдо сказал я.

Тишина затянулась.

– Вы понимаете, – наконец сказал чиновник, – что то, чем вы тут занимаетесь, выходит за рамки обычного. Это, как бы сказать, не по уставу. В другом месте вас бы уже закрыли.

– Но не в Новгороде, – отозвался я. – Князь дал мне разрешение. Устно, при свидетелях. Хотите – я их приведу. Хотите – сами к нему идите. Я не скрываюсь.

Писарь вздохнул.

– Запишу: разрешено до дальнейшего распоряжения. С припиской о необходимости надзора. Раз в месяц – проверка. По распоряжению суда или церкви.

– Я не против, – кивнул я. – Только при проверке не мешайте лечить. И пусть те, кто придёт, знают разницу между свиной язвой и человечьей раной.

Священник отвернулся.

Позже, когда они уехали, Катя села рядом и протянула мне кружку настоя.

– Думаешь, отстанут?

– Нет, – сказал я. – Но теперь всё неофициальное стало почти законным.

Она усмехнулась:

– Красиво сказал.

Я улыбнулся в ответ:

– А как иначе, если мы уже почти не просто лечебница. А школа. Центр. А может, и начало чего-то куда большего.

Глава 29

Последние дни были слишком… спокойными.

Никто не кричал под окнами, не звал на срочные перевязки, не вёз на телеге полуживого.

Пациенты приходили, но с обычным – ссадины, ушибы, нарывы, кашель.

Ученики работали слаженно. Писали, перевязывали, спорили и исправляли друг друга.

Но я, вместо покоя, чувствовал беспокойство.

– У нас затишье, – сказал я Кате.

– Это плохо?

– Это… перед бурей.

На пятый день «тишины» у ворот появился всадник. Один.

Плащ дорогой, лицо закрыто, походка уверенная.

– Мне нужен Дмитрий, лекарь, – сказал он громко, без агрессии.

Я вышел.

Он бросил коротко:

– У меня в повозке человек. Его не смогли поднять ни в Пскове, ни в Юрьеве. Говорят, что умирает. Но… про тебя шепчут не только в Новгороде.

Я напрягся.

– Кто он?

– Не спрашивай. Лучше помоги. А потом, может, и расскажу. Только сначала – глянь сам.

В повозке, под навесом, лежал мужчина.

Лицо землистое, губы потресканы. Живот раздут, дыхание – хриплое, с одышкой.

Я ощупал пульс. Нитевидный. Подмышками – горячо.

Ноги отёчные, зрачки медленно реагируют.

– Долго он в таком?

– Вторую неделю. Всё хуже.

– Он пил что-нибудь?

– Травы. Молитвы. Баня. Всё, как велели…

Я кивнул. Это был серьёзный случай. Возможно, печень, возможно – отравление. Или воспаление брюшины.

Я велел отнести его в отдельную комнату и подозвал Катю и Пашку:

– Будет непросто. Готовьте спирт, уксус, инструменты, настойку тмина и ромашки. Понадобится всё.

Позже, вечером, незнакомец подошёл ко мне один.

Снял капюшон. Под ним – не страж, не торговец. А человек с глазами чиновника. Или… дворянина.

– Его зовут Степан. Он из ближнего окружения одного очень уважаемого человека. Не спрашивай больше. Но если ты вытащишь его…

Он не договорил. Только посмотрел на меня. И я понял: на кону не просто жизнь. А, возможно, и моя судьба.

Ночь.

В комнате было душно. Мы открыли ставни, но воздух стоял – тёплый и тяжёлый.

Мужчина лежал, тихо постанывая. Живот раздут, пальпация справа внизу – резкая боль, дёрнулся даже в полусне.

Лёгкие хрипят. Пульс нестабильный. Кожа липкая.

Катя принесла спирт и чистое полотно.

Пашка держал светильник, лицо у него было бледное, но он стоял – молча, чётко, как надо.

Я тихо проговорил:

– Похоже на… воспаление брюшины. Может быть, гной внутри.

Может – печень отказала. Но и язву нельзя исключать.

Он на грани.

Я знал: сейчас операция невозможна. Он не выдержит.

Нужно стабилизировать. Выиграть хотя бы сутки.

Я приготовил отвар зверобоя с настоем корня девясила – против воспаления.

Затем дал микродозу вытяжки из пенициллина, тот самый «родной», проверенный.

Растер ноги спиртом. Компресс с уксусом на лоб. В вену – немного раствора соли и меда. Под язык – крошку валерианы и каплю можжевельника.

Он застонал. Открыл глаза.

– Кто… ты?

– Лекарь. Я тебя ещё не спас – но пытаюсь.

Он что-то пробормотал и отключился снова.

Час спустя дыхание стало ровнее. Температура упала. Пот выступил по вискам – значит, начался сброс жара.

Я облегчённо выдохнул.

– Жив пока, – сказал я.

Катя кивнула. У неё дрожали руки, но в глазах был огонь.

– Завтра всё зависит от того, что покажет живот. Если станет мягче – обошлось. Если хуже – резать.

Я не сказал вслух, но подумал:

И если умрёт – неважно, кто он. Последствия всё равно найдут меня.

Утро.

Я встал ещё затемно.

Сначала проверил дежурных – Катя уже разливала травяной настой, Пашка готовил бинты. Остальные ученики спали, как убитые. Но не я.

Я вошёл в комнату пациента.

Запах – острый, кислый, но уже не гнилостный.

Мужчина лежал, лицо чуть порозовело, дыхание ровнее. Лоб мокрый от пота. Живот – всё ещё твёрдый, но уже не стальной, как был ночью.

Я аккуратно надавил на область справа. Он дернулся, но не застонал, только стиснул зубы.

– Живой. И не хуже, – сказал я себе.

В это мгновение в дверях появился он – незнакомец в плаще.

– Можно?

Я кивнул.

Он подошёл к кровати, посмотрел на лежащего – долго, с настоящим человеческим участием.

– Степан… жив?

– Жив. Пока. Ночь была тяжёлая, но мы немного вытянули. Теперь главное – не допустить ухудшения. Есть шанс.

Он опустился на скамью. Несколько секунд молчал, потом заговорил:

– Его знают многие. Не скажу кто. Но если ты спасёшь его – это изменит многое.

Ты станешь… видимым. Не только в глазах народа. В глазах власти. В глазах Ивана III.

Ты готов?

Я посмотрел на него, как на раскалённый меч.

– Я не для славы это делаю. Но если кому-то легче – пусть знают, кто помог.

А если кому-то от этого станет страшно – пусть боятся.

Он кивнул и встал.

– Тогда жди. Тебе не только спасибо передадут. Жди… приглашения.

Вечер.

Я стоял у окна, глядя, как солнце тонет за крышами.

На дворе мелькали ученики, кто-то мыл ведро, кто-то сушил бинты, Катя где-то ворчала на Пашку за неправильно приготовленную настойку.

А я всё смотрел.

Покой, казалось бы.

Но внутри – как перед грозой: воздух тяжёлый, мысли быстрые, грудь сжата предчувствием.

Степан дышал ровно. Компресс сменили, температуру держим.

Пока жив.

Но если вытащим – меня заметят наверху. И тогда всё, что я строил в тишине, выйдет на свет.

Я взял тетрадь. Долго смотрел на пустую страницу.

Потом написал:

**День 113.

Было спокойно – стало напряжённо.

Пациент, присланный "сверху", почти на грани. Стабилизировали.

Пенициллин работает. Команда – крепнет. Ученики растут.

Чувствую, скоро нас проверят. Или позовут. Или ударят.

Готов ли я? Нет. Но и не убегу.

Я потушил светильник. Завтра будет новый день.

И, может быть, начало новой жизни. Или конца прежней.

Глава 30

Утро началось с крика на улице.

– Доктор! Там… там приехали!.. – захлёбываясь, закричал один из младших учеников.

Я выскочил из дома. У ворот стояла телега с чёрным навесом. Лошадь в упряжке была мокрая от пота. В повозке – трое.

Двое из них выглядели, как монахи: длинные тёмные рясы, кресты, бороды, тяжёлые взгляды.

А между ними – худощавый, в дорогом кафтане, с цепью на груди и жёстким лицом. В руке – свиток с печатью.

– Кто здесь именует себя Дмитрием, лекарем?

– Я, – сказал я, выходя вперёд.

– Тогда слушай. Во имя веры и по слову Духовного Собора Новгорода… ты вызываешься в Приказ клириков для объяснения своей деятельности.

Многие вопросы требуют ответа.

Монах справа добавил:

– Ты вмешиваешься в промысел Божий. Лечишь без таинства, без молитвы. Применяешь гнилое в пищу и называешь это спасением.

Я почувствовал, как спина похолодела.

– У меня на излечении человек, которого вы бы уже похоронили, – спокойно ответил я. – Я не жду чуда. Я действую.

– Именно это и смущает, – резко отозвался человек с цепью. – Жди вызова в течение трёх дней. Не скроешься. Мы наблюдаем.

После их отъезда тишина повисла над двором.

Катя подошла ко мне тихо:

– Они говорили, как будто уже решили всё.

Я кивнул.

– Они боятся не того, что я ошибаюсь. А того, что я прав.

Я собрал всех во дворе. Не для урока. Не для лекции. Для разговора.

Катя стояла с прямой спиной, Пашка – с зажатыми кулаками, младшие – переминались с ноги на ногу, чувствуя напряжение. Даже те, кто недавно пришёл, поняли: сейчас будет сказано что-то важное.

– Вы знаете, кто мы.

Что мы делаем. Почему. Зачем.

Я провёл взглядом по каждому.

– Мы лечим. Мы учим. Мы живём иначе.

И это пугает тех, кто привык видеть болезнь как кару, смерть как волю Божью, а знание – как ересь.

– Ко мне пришли. Не просто с вопросами.

С предупреждением.

Все замерли.

– Возможно, скоро мне придётся идти… объяснять, оправдываться, а может – отбиваться.

И не только словами.

Я сделал паузу.

– Вы не обязаны быть со мной. Можете уйти. Вернуться к обычной жизни. Никто вас не осудит.

Катя вышла вперёд.

– Если уйдём – кто тогда будет спасать? Кто примет роды у девки в лавке? Кто вытянет ребёнка с горячкой? Мы не за тобой. Мы за делом.

Пашка кивнул:

– Мы не дети больше, Дмитрий. Ты нас сделал другими.

А теперь – и мы тебя не бросим.

Остальные зашумели, соглашаясь.

Я почувствовал, как в груди что-то сжалось.

Не страх – решимость.

– Тогда готовьтесь. Не к бою. К борьбе. И если придётся – я пойду. Один, но с вами за спиной.

Вечером я открыл тетрадь и записал:

День 114.

Угроза стала явной.

Но у меня – команда. У меня – люди.

Если падать, то вместе. Если держаться – то друг за друга.

Они пришли со словами страха.

Мы отвечаем делом.

Раннее утро.

Пока я проверял Степана – тот ещё не приходил в сознание, но дышал ровнее – прибежал младший мальчишка, Ивашка, из деревенских.

– Письмо! – задыхаясь, сунул мне свёрток. – От самого. С печатью!

Я быстро развернул. Бумага грубая, но чернила свежие. В углу – печать городского приказа, но внизу подпись… не канцелярская. Почерк резкий, властный.

**Дмитрию, врачу и учителю.

Вам предписано явиться в Приказ духовных дел для допроса и освидетельствования ваших методов.

Дата: послезавтра.

Однако по независимым от вас причинам, —

Велено дождаться указа Князя.**

Вторая строка была приписана другим почерком.

Я сразу понял: кто-то вмешался.

Кто-то, кто знал, что сейчас нельзя допустить моего ареста или осуждения.

Князь? Его люди? Или тот, чью жизнь я спасаю прямо сейчас?

Я показал письмо Кате.

– Они всё же давят. Но кто-то – держит дверь открытой.

– Значит, держим и мы, – спокойно ответила она.

Вечером я сидел над своей тетрадью.

**День 115.

Вызов пришёл. Но пришло и другое – чья-то рука, ставшая щитом.

Мы не одни.

И даже если завтра всё закончится – это уже не было напрасным.

Ученики растут. Больные поправляются.

Мы здесь. Мы работаем. Мы живые.**

Поздний вечер.

Я вошёл в тихую комнату. У изголовья сидела Маруся, меняя компресс.

Она молча встала, кивнула и вышла, лишь коротко шепнув:

– Он просыпался.

Я подошёл ближе. Лицо Степана было менее серым, глаза – приоткрыты. Он смотрел сквозь меня, будто сквозь сон, но взгляд был осмысленным.

– Живой? – спросил я, присаживаясь рядом.

Он шевельнул губами:

– Ты… вытащил?

– Пока да.

Но дальше – зависит не только от меня. Внутри тебя всё ещё как на пороховой бочке.

Но если организм продолжит так же – выкарабкаешься.

Он закрыл глаза. Потом открыл снова:

– Я скажу… кому надо.

Ты… сделал невозможное.

Я усмехнулся:

– Я делаю то, что могу. И только потому, что некому больше.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом едва заметно кивнул:

– Тогда… не стой один.

Я не стал расспрашивать. Он устал.

Но внутри я понял: это не конец. Это только завязка.

Я вышел в коридор и сделал последнюю запись на сегодня:

**День 115.

Степан пришёл в себя.

Заговорил. Понял, кто я.

И пообещал… сказать “кому надо”.

Я всё ещё не знаю, что меня ждёт.

Но теперь у меня есть чуть больше, чем просто бинты и вера.

У меня есть благодарность. А это, в этом мире, может спасти больше, чем крест или меч.**

Глава 31

Утро выдалось серым. Мелкий дождь со снегом не решался стать настоящим снегопадом, просто мрачно висел в воздухе, промачивая траву и мысли.

Я оделся аккуратно: чистая рубаха, тёплый кафтан. Пояс – простой, ремешок с ножом. Без показухи. Без вызова.

Катя стояла на крыльце.

– Мы с тобой поедем, – сказала она.

– Нет.

Если меня задержат – ты нужна здесь.

И если… не вернусь – ты знаешь, что делать.

Она долго молчала. Потом сжала моё предплечье.

– Вернись. С ответами. Не с ранами.

Дорога в Приказ была недолгой – он располагался в самом Новгороде, в старом каменном здании у церкви. Место мрачное, окна – как щели. Стены толстые, пахнущие затхлостью и воском.

Меня проводили внутрь, ничего не объясняя. Лишь сухое:

– Сидите. Ждите.

Комната – пустая, с лавкой у стены и иконой над дверью.

Ни бумаги. Ни часов.

Ничего, кроме тишины и холода.

Прошёл час. Второй. Никто не пришёл.

Только где-то за стеной шептались. И скрипели шаги.

Я достал из внутреннего кармана записную книжку и обломанный карандаш.

**День 116.

Сижу. Жду.

Это тоже испытание – тишиной.

Но хуже всего – не знать, кто сидит за стеной.

Один ли я в зале? Или уже суд идёт – только без меня?**

Открылась дверь. Скрип тяжёлый, как у погреба.

Молча жестом пригласили.

Я вошёл в высокий зал. Каменный, сырой, с двумя большими иконами по бокам.

За длинным столом – трое.

Церковник в чёрной рясе с золотым шитьём, с лицом как из воска.

Чиновник среднего возраста, в тёмном кафтане, с пером и свитками.

И третий – наблюдатель, молчаливый, почти безликий, но с печатью на груди. Возможно – от князя.

– Садитесь, – сказал церковник.

Я сел.

Молчание тянулось. Я не торопил.

Наконец чиновник заговорил:

– Дмитрий. Зовут себя лекарем. Так?

– Не я назвал. Народ.

– Утверждают, вы лечите без креста, без молитвы, без покаяния. Что скажете?

– Я молюсь каждый раз, когда успеваю спасти кого-то. Это и есть моя вера.

Церковник подался вперёд:

– Используете грибы, тухлые настои, вещества, происхождение которых неясно.

– Пенициллин. Из хлебной плесени. Убивает гной. Уже спас пятерых.

– Это бесовщина.

Я посмотрел прямо ему в глаза:

– А гной и смерть – это тогда что? Божья милость?

Чиновник кашлянул, но наблюдатель – вдруг – усмехнулся едва заметно.

Я уловил: не все заодно.

Церковник кипел:

– Вы подрываете устои. Ставите человека выше промысла. Берёте на себя власть жизни и смерти.

– Я беру на себя ответственность. Потому что другие от неё бегут.

Молчание. Затем чиновник записал что-то на свитке и поднял глаза:

– Мы сообщим о решении завтра. До этого – не покидать города.

Но пока – свободны.

Я встал. Поклонился. Вышел – снаружи дождь всё ещё моросил.

Поздний вечер.

Я добрался до лечебницы ближе к ночи. На улицах уже затихло, только мокрые доски крыльца скрипнули под ногами.

Катя встретила в дверях – в руке фонарь, на лице тревога, скрытая за упрямством.

– Всё прошло?

– Пока жив. Пока свободен. Завтра будет решение.

– Что скажешь?

– Скажу, что в их глазах я больше, чем врач. И это – либо пугает, либо раздражает.

Я зашёл внутрь. Пахло сушёной мятой и уксусом. Учеников уже не было видно, но слышался чей-то сонный кашель из боковой комнаты.

Всё шло своим чередом.

Но внутри… было не по себе.

Не от страха. От ощущения, что что-то сдвинулось.

Что эта ночь – не обычная.

Я сел за стол, открыл тетрадь. Написал:

**День 116.

Допрос прошёл. Слова сказаны.

Меня не связали, но и не отпустили.

Завтра скажут решение.

Но я видел: кто-то там за меня. Кто-то – против.

И самое главное – я чувствую,

Завтра что-то произойдёт.**

Глава 32

Сон не пришёл.

Я встал ещё до рассвета.

Умылся ледяной водой, накинул кафтан.

Катя только кивнула – без слов. Она всё понимала.

Ученики не мешали – видно, чувствовали: сегодня решается больше, чем их будущее.

В Приказе было тихо. Те же стены, тот же зал.

На этот раз – никто не велел ждать.

Я вошёл сам.

За столом – снова трое. Но теперь вместо наблюдателя сидел другой человек. Лицо – незнакомое, но цепь и печать княжеской канцелярии не оставляли сомнений: представитель власти. Настоящей.

Церковник посмотрел на меня с холодом, но промолчал.

Всё решил чиновник:

– Дмитрий, по решению Приказа, с учётом… особого интереса со стороны властей и наблюдения за вашими действиями…

Он посмотрел в бумагу. Потом – прямо в мои глаза:

– Вы не осуждаетесь.

Не изгоняетесь.

Не запрещаетесь.

Я замер.

– Но и не одобряетесь.

Вы отныне под особым наблюдением.

Вы вправе продолжать деятельность – в пределах выделенного поселения.

Вы не имеете права учить вне его.

Не имеете права обращаться с письмами в другие земли без согласования.

И вдруг добавил новый человек:

– И при этом… вам разрешается строить официальную лечебницу – по решению Князя.

Но вы – не свободны. Вы теперь на виду.

Я вышел, не веря.

Это не победа.

Но и не поражение.

Это… игра. Серьёзная. И теперь я – одна из фигур.

Позднее утро. Возвращение.

Я вошёл во двор молча. Встречали взглядом – никто не бросался с вопросами, никто не шумел.

Катя стояла у двери.

Пашка, Ваня, даже самые младшие – все выстроились как на построение.

Я вздохнул.

– Жив. Не посадили. Не казнили.

Улыбок не было. Все ждали продолжения.

– Нам позволено работать. Здесь. Только здесь.

Выезжать – нельзя. Обучать вне – нельзя. Писать – нельзя.

Молчание.

Я добавил:

– Но есть и кое-что другое.

По решению Князя – мы можем строить лечебницу. Настоящую. Официальную.

Катя выдохнула.

– С разрешения?

– Да. С надзором, с ограничениями… Но всё-таки.

Пашка поднял голову:

– Значит, мы… не подполье?

– Нет. Мы больше не тень.

Теперь – костёр. Только очень аккуратный.

Я подошёл к доске в доме. Снял старый план избы, положил рядом схему будущего здания.

– Начинаем планировку.

Теперь каждая ошибка – не просто наш позор. Это повод закрыть всё.

Катя тихо сказала:

– Тогда не ошибёмся.

Вечер.

Угли в печи гасли медленно. В доме было тихо. Даже дети, казалось, шептались.

Я сидел у окна.

В голове – не ликование, не усталость. Сдержанная тревога.

Разрешили? Да.

Но слишком легко.

Значит – нужен. Значит – приглядывают.

Значит – я теперь пешка на доске, где не вижу всех игроков.

Я взял тетрадь. Записал:

**День 117.

Нам разрешили строить.

Но разрешение – не свобода.

Это значит: мы в поле зрения.

Игру начали.

Осталось – не дать себя съесть.

С завтрашнего дня – стройка.

Не ради славы. Ради будущего.**