Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Никифор Гойда
Фельдшер XV века

Пролог

Очнувшись в лесу, Дмитрий понял – он больше не дома. Ни звука мотора, ни связи, ни даже асфальта под ногами. Только сырой мох, деревья и гулкий звон тишины, прерываемый пением каких-то незнакомых птиц. Он чувствовал тяжесть своей медицинской сумки и пустоту в голове. Как будто его выдернули из привычной жизни и швырнули куда-то за пределы разумного. Никаких объяснений. Только старый лес и голос внутри: «Живи. А там разберёмся.» Он выпрямился, сжал зубы, достал из сумки фонарик, взглянул на часы – те стояли. Но он уже знал: время здесь больше не имеет значения.

Глава 1

Сознание вернулось рывком. Словно вынырнул из ледяной воды – грудь обожгло воздухом, в глазах заискрилось, уши звенели. Я резко вдохнул, с трудом подняв голову. Надо мной – густой еловый потолок. Слева сосны, справа – мох, коряги, сучья. Ни тропинки, ни дороги. Ни звуков – ни моторов, ни голосов, ни привычного гула цивилизации.

Я лежал ничком, одежда промокла насквозь, куртка пахла гарью и потом. Вокруг – тишина, только хруст веток да крик сороки вдали. Пахло землёй, гнилой листвой, сыростью, мхом. Воздух был густой, пахнущий, как в тайге – чистый до боли, до непривычности. Даже дышалось иначе. По-звериному.

Первым делом я нащупал рядом свою сумку. Та самая – из кожзама, потёртая, с широким ремнём. Фельдшерская. Весомая. Я всегда носил её через плечо, на вызовы. Всё на месте – прощупал вслепую: ампулы, бинты, жгуты, антисептик, термометр, шприцы. В голове сработала сухая мысль: «жив – и уже хорошо».

Огляделся. Лес казался первобытным. Ни следа человека. Всё дико, всё как будто из прошлого. И жутко… по-настоящему. Даже птицы здесь кричали иначе, словно злее. Сердце глухо бухало где-то в горле, словно напоминая – ты ещё тут, не спи.

И тут – шорох. Листья задвигались. Я напрягся, сжал кулак, другой рукой ухватился за ремень сумки, как за дубинку. Ветки раздвинулись.

– Смотри, шевелится.

– Может, живой?

Из-за кустов выглянули два пацана. Босые, в рубахах до колен, один с прутом, как с копьём. Лица – загорелые, простые, с испуганной серьёзностью, какая бывает только у деревенских детей.

– Кто ты? – спросил старший. Голос грубоватый, недоверчивый.

Я с трудом приподнялся на локтях.

– Лекарь… Я… людей лечу.

– А ты чего тут? Один?

– Очнулся. Сам не знаю где.

Младший шепнул старшему:

– А может, он леший?

– Леший не кашляет, – отрезал тот. – И сумки с собой не носит. Лешие голые.

– Вы… – я сглотнул. – Вы кто? Где я?

– Деревня наша – Глухарёво. Тут недалече. Мы по грибы ходили. Мать с утра послала.

– Глухарёво… – повторил я. – А что вокруг? Где дорога?

Старший нахмурился.

– Какая дорога? До Торжка – день пути, если шагать. До Новгорода – неделя. А ты точно не пьян?

Я замолчал. Голова кружилась, но в сознании уже вспыхивали первые тревожные лампочки. Торжок. Новгород. День пути. Рубахи. Босые. Речь… старинная, без грубости, но не деревенский суржик. Это не XXI век.

– Поможете встать?

– А не укусишь?

– Не обещаю, если попить не дадите.

Они оба прыснули, дали воды и взяли меня под руки. Силы вернулись отчасти. Поднялся. Сумку повесил на плечо. Ноги ватные. Шёл, будто сквозь сон. Но всё ощущал отчётливо: запахи, щебень под ногами, сырость, кору деревьев.

Деревня встретила меня собаками и дымом. Невысокие избы, крыши из тёмной соломы, под окнами – лопухи и крапива. Возле одного дома – старуха с веником, возле другого – мужик в домотканом холще, точит нож. Бабы в платках, дети голопузые, куры под ногами. Запах – копоть, навоз, скисшее молоко, трава и варево. Всё – настоящее. Всё – чужое.

Меня привели к женщине у большого двора. Крепкая, лет сорока. Русые волосы под платком, лицо не грубое, но строгое и одновременно красивое. Оценила меня с головы до пят.

– Где нашли?

– В лесу. Лежал. Сам говорит, что – лекарь.

Она вытерла руки о фартук.

– Ты с какого края?

– С дальнего, – сказал я. – Шел долго. Сил не осталось.

– Война?

– Для меня – каждый день война.

Она замолчала. Потом кивнула.

– Я – Марфа. Можешь остаться у меня. В избе – место на лавке, у печи. Пока что.

– Спасибо. Мне… я не знаю, как тут принято… я отработаю. Помогу. За кров, за хлеб.

– Лекарь – уже помощь. Поживёшь. А там видно будет.

В избе было тепло, пахло сном, старым деревом и травами. Меня уложили у печки, дали воды. Я вымыл руки, снял куртку. Рубаха под ней прилипла к телу. Лежал, смотрел на потолок. Сумка рядом. Сердце билось уже ровнее.

И тут – скрип двери, шум, беготня. Вбегает мужик – чёрный от копоти, на руках – мальчонка. Лицо у мальца в пятнах, губы распухли, глаза закатились. Дышит с хрипом. Пена у рта.

– Мёду поел! Сотового! Только лизнул – и задохнулся!

Я соскочил. В голове – холодная ясность. Анафилактический шок. Не в первый раз. Работал на Севере – случаи были.

Сумка. Ампула. Шприц. Всё ещё в стерильной упаковке.

– Куда ты ему колешь?! – закричал мужик.

– В бедро! Не мешай!

Укол. Пауза. Ребёнок захрипел, издал стон. Затем – вдох. Слабый, но вдох. Потом – тишина.

Я проверил пульс. Слабый, но есть. Грудная клетка – двигается. Лицо – порозовело. Сыпь побледнела.

– Будет жить.

Мужик присел. Положил сына на лавку.

– Ты… чародей?

– Нет. Я фельдшер. У нас так называют тех, кто лечит людей, если врача нет.

Он молча вытер лоб.

– Спас ты его. Мишка это. Мой сын. Я – Григорий. Кузнец.

– Дмитрий. Лекарь.

Ночью не спал. Печь потрескивала, запахи дыма и трав проникали в нос. Лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как остывает тело, как из усталости просачиваются мысли.

Как я сюда попал?

Всё вспоминалось в обрывках, как во сне. Был обычный вызов – далёкое село, не было связи. Мы ехали в УАЗике – в той самой «буханке», гремящей, как консервная банка. Сидел на заднем сиденье, держал в руках капельницу с физраствором. Женщина в коме. Мороз. Водитель ругался. И вдруг – как вспышка. Не ослепляющая, а будто мир мигнул. Тишина. Мгновение.

Очнулся здесь. В сыром мху.

Это какой-то сюр. Не бред, не сон. Просто… всё вдруг поменялось. Без предупреждения. Без смысла.

Нет объяснения. Ни медицинского, ни логического, ни человеческого. Но и выбора нет.

Раз я жив – значит, должен жить дальше. Лечить. Помогать. Выживать.

Глава 2

Проснулся от тепла и тяжёлого запаха – смесь копоти, кислого теста и чего-то травяного. Печь у головы еле теплилась. За окном было ещё темно, лишь лёгкая полоска рассвета начинала вытягиваться над деревней. В избе царила полутьма, слышалось сонное посапывание – Марфа дышала ровно, в углу под одеялом.

Я медленно сел, расправляя плечи. Одежда подсохла, но запахи этого времени уже въелись в куртку намертво. В голове – гул. Не от боли, а от перегрузки. Будто мозг пытался разложить всё по полочкам: лес, дети, деревня, ребёнок с отёком, шприц в чужую эпоху, взгляд кузнеца… И главное – я здесь. И пока не понимаю, как жить дальше.

Сумка лежала рядом, словно якорь. Пока в ней оставалось хоть что-то – она была нужна.

Марфа проснулась, поднялась, глядя на меня с прищуром.

– Гляжу, не удрал. Уже похвально.

– Не в моих привычках. Удрать – легко. Остаться – трудно.

Она усмехнулась, накинула платок.

– Сейчас хлеб поставлю, чай с травами попьём. Потом – к попу пойдёшь.

– К попу?

– Батюшка у нас строгий. Сам пришёл бы, но у него гонору… – она кивнула. – Его надо убедить, что ты не ведьмак. А то мало ли…

– А если не поверит?

– Тогда сожжёт, – хмыкнула Марфа. – Шутка. Или нет.

Завтрак был прост: лепёшка с кислинкой, квас с запахом меда и трав. Травы мне были знакомы – чабрец, иван-чай, зверобой. Всё это я знал ещё с бабкиных времён – та учила собирать, сушить, заваривать. Глубоко в душе что-то ёкнуло: детство, печка, деревянный дом, Алтай…

Когда вышел на улицу – морозно потянуло по щекам. День был серым, но свежим. Вокруг – избы, плетни, дым, редкие люди, снующие с вёдрами и дровами. Все останавливались, смотрели. Кто – с интересом, кто – с подозрением.

Выглядел я, конечно, странно. Моя современная куртка – уже запачканная, но явно не из здешнего мира. Брюки, берцы… Надо будет что-то придумать с одеждой. Хотя бы не выделяться, иначе живьём сожгут.

Церковь стояла чуть в стороне от остальных построек – низкая, деревянная, с потемневшим крестом. Рядом – колодец, лавка, где сидел сухощавый мужик в рясе. На голове – шапка, лицо суровое, взгляд – цепкий.

– Ты и есть лекарь? – спросил он, не поднимаясь.

– Я, Дмитрий. Фельдшер.

– Что за слово такое? Небось с латинского?

– Не совсем. У нас так называют тех, кто лечит людей. Я умею оказывать первую помощь, делать снадобья, перевязки…и много чего ещё.

Он встал, подошёл ближе. Обнюхал буквально.

– Не пахнешь серой. Глаз не дёргается. А дитя Григория спас ты?

– Я.

– Уколом иголки?

– Да. Есть средство, которое выходит из иглы. Быстрое. Отдохнуть не даёт, сердце разгоняет. Помогает, когда счёт на минуты.

– А это не от дьявола – скажи? Откуда у тебя такие чудеса?

Я выдержал паузу.

– Я не чудеса творю. Я просто знаю, что делать. Учился. Работал. Видел смерть – и жизни, которых спасали простые действия. Тут нет колдовства. Только опыт.

Он молчал. Потом сказал:

– Пойдём. Проверю тебя. Отче наш знаешь?

– Могу попытаться вспомнить.

Церковь внутри была такой, как и ожидал: тёмная, с резным иконостасом, запах воска и дыма. Он дал мне святую воду. Я не зашипел. Прочитал молитву – как мог. Приложился к иконе.

Он кивнул:

– Видимо, не ведьмак. Но глаз с тебя не спущу. Ступай домой.

Вернувшись к Марфе, я спустя час услышал с улицы крик:

– Батюшка! Батюшка захлёбывается!

Выбежал. Толпа возле дома священника. Женщина плачет, кто-то суетится. Батюшка сидел на крыльце, лицо красное, глаза на лоб – захлёбывался. Во рту – пена, хрип.

Поперхнулся. Еда? Кость? Инородное тело? Приём Хеймлиха – техника старая, но рабочая. Подбежал, встал сзади, сцепил руки под рёбрами, толкнул.

Раз.

Два.

Три.

Изо рта батюшки вылетел кусок варёного куриного мяса. Он закашлялся, схватился за грудь, вдохнул.

Толпа ахнула.

Он повернул ко мне лицо. Красное, мокрое, но с проблеском жизни.

– Ты… снова ты.

– Я просто не люблю, когда умирают.

Он сплюнул, крякнул, опёрся на стену.

– Допустим, ты не колдун. А просто… чудак с мозгами.

– Я предпочитаю "лекарь".

– Что ж. Пусть будет так.

Вечером сидел у печки. Печь трещала, как старая лошадь, бросая в лицо тепло. Марфа поставила мне миску с похлёбкой – капуста, крупа, кусочек сала.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– За еду. За печь. За то, что не выгнала.

Она пожала плечами.

– Люди боятся чужаков. Но если ты не вредишь – то польза с тебя может выйти. Посмотрим.

Я кивнул. Вечер затихал. За окнами стонал ветер. Где-то далеко – лай собак. Здесь был свой мир, со своими законами. И мне придётся в нём жить.

Я потянулся, устроился на лавке. Глаза закрывались. Но сон не шёл.

Как же я сюда попал?

Перед глазами – снова дорога, УАЗик-буханка, вызов. Женщина без сознания. Капельница. Миг – и тишина. Вспышка. Ничего больше.

Я просто исчез. И появился здесь.

Это… необъяснимо. Никаких улик, логики. Ни сна, ни фантазии. Просто факт.

Я здесь. В прошлом. Видимо, на Руси. В 1471 году (узнал у батюшки).

Нет выхода. Нет понимания. Только я, моя сумка и мои знания.

Значит, буду лечить. Жить. И, может быть… выживать.

Глава 3

Проснулся от характерного треска поленьев в печи и запаха варёной репы с чесноком. В избе было уже тепло, а сквозь щель в ставне тянуло светом. Похоже, Марфа уже поднялась.

Я потянулся, садясь на лавке. Одеяло сползло, и сразу стало зябко. Сел, натягивая куртку, под которой спал. Всё ещё не привык – без отопления, без электричества, без окон со стеклом… Только я, мир пятнадцатого века, и глиняный пол.

– Очнулся, лекарь? Возьми одёжку, батюшка помог. Твоя совсем плоха – раздался голос от печи.

Марфа стояла у очага, повязанная полотенцем, в тёмной длинной рубахе, с приподнятыми рукавами. На лице – ни тени усталости, хотя, судя по углям, встала она давно.

– Очнулся, – ответил я. – И уже чую, как пахнет репой. Не поверишь, в моём краю я её не ел лет десять.

– А тут придётся, – усмехнулась она. – Сегодня с утра к тебе заглядывал Григорий. Звал помочь в кузнице. Говорит, коль ты чужой – пусть руками поработаешь, глядишь, зауважают.

– Григорий – кузнец?

– Ага. Отец того самого мальца, что ты спас.

– Хорошо. Делать-то мне особо нечего. Заодно посмотрю, как тут устроено.

Я оделся в «новьё», покрутился, вроде не плохо сидит одежда на мне. Позавтракали в тишине. Репа с кусочком солонины, квас – кислый, резкий, но после пары глотков пошёл отлично. От еды веяло простотой, как и от всего здесь. Но я ел с благодарностью – всё-таки не каждый день тебя принимают без лишних вопросов.

Кузница стояла чуть на отшибе, за изгородью. Когда я подошёл, дверь была открыта. Изнутри валил чёрный дым, слышался глухой гул, звон металла и шипение – раскалённое железо погружали в воду.

Григорий стоял у наковальни, размахивая молотом. Его лицо блестело от пота, рубаха была расстёгнута, грудь подрагивала в такт каждому удару. Он был в своей стихии – весь в чёрном нагаре, с закатанными рукавами и мощными руками.

– Здорово, лекарь, – не поворачиваясь, буркнул он. – Заходи, не стесняйся.

Я прошёл внутрь. Жара ударила по лицу, глаза заслезились. Воздух был густой от угара и пепла. Где-то в углу пыхтели меха, из очага вырывался огонь.

– Помощь нужна? – спросил я, стараясь не кашлять.

– Да вот, подержишь щипцами, пока я ковать буду. Руку крепче держи, не баба ж ты.

– Не баба, – усмехнулся я и взялся за длинные железные щипцы. Металл в них пылал бело-красным светом. От жара пот стекал по спине.

Работа была тяжёлая, грубая, но в каком-то смысле… настоящая. Я следил, как Григорий поднимает молот и точно попадает в нужное место. Каждое его движение было выверено. Он не суетился, не говорил лишнего. Только дело.

Вдруг раздался резкий треск – с металла отлетела искра, обожгла мне ухо. Я дёрнулся.

– Ай! Чёрт… – пробормотал, хватаясь за ухо.

– Не дёргайся, – рыкнул Григорий. – Потерпишь. Это кузница, не девичья баня.

Я стиснул зубы и вернулся к щипцам. Ухо жгло, как раскалённое железо, но виду не подал.

– Ну ты крепкий, – после паузы сказал он. – Другой бы бросил и побежал. А ты – стоишь.

– Ухо – не нога. Переживу, – сквозь зубы ответил я.

Он усмехнулся. Потом ещё минут десять работали молча. Потом, как бы между делом, Григорий вытер лоб, отложил молот и спросил:

– Слушай, а ты где жить-то собираешься?

Я пожал плечами.

– Пока у Марфы. Но надолго в гостях не останешься. Хотел бы свою избу. Пусть простую, но чтобы не мешать и не быть нахлебником.

Он кивнул.

– Правильно говоришь. Есть у нас одна пустая, у опушки. Старик помер весной, с тех пор стоит. Хата крепкая, только печь подлатать бы да солому на кровлю кинуть. Я с деревенскими поговорю, подскажу, что ты – человек нужный. Думаю, не откажут.

– Спасибо, Григорий.

– Не говори спасибо. Ты моего сына вытащил из лап костлявой. Я тебе по гроб жизни обязан.

Ухо к вечеру болело – отёкло и покраснело. В избе я наложил мазь из сумки – благо, ещё был левомеколь. К счастью, ожог поверхностный.

Марфа, глядя на меня, только головой покачала:

– До кузницы ещё дорасти в мастерстве надо. А ты с первого дня лезешь.

– Работа отвлекает, – сказал я. – И я не могу сидеть без дела. Не умею.

Она кивнула. Потом молча подала мне миску – похлёбка с фасолью и луком.

Я сел у печки, греясь. В голове крутились слова Григория, ощущения от труда, боль в ухе, но ещё и странное чувство – будто я вплетаюсь в ткань этой деревни. Не гость, не чужак. А уже её часть.

Пусть и пока маленькая.

Поздно вечером – стук в дверь. На пороге стоял мужик с порезом на ладони. Глубоким, рваным.

– Сказали, ты люд лечишь, – пробормотал он. – Так глянь, что с рукой. Больно, блин…

Я осмотрел. Порез неглубокий, но грязный. Взял воду, промыл. Обработал спиртом – мужик взвыл.

– Что ты делаешь, душегуб!

– Дезинфекция. Чтобы гниль не пошла. Потерпи.

Зашивать не надо было. Наложил повязку, дал советы.

– Руку держи в чистоте. Повязку меняй. Через два дня – зайди, гляну.

Он кивнул. А потом добавил:

– Спасибо, лекарь. Будь ты хоть с края света – видно, что дело знаешь.

Когда он ушёл, я долго смотрел в потолок.

Я действительно становлюсь частью их мира. Через боль, кровь, труд… через простые вещи.

И это, чёрт побери, придаёт силы.

Глава 4

Проснулся рано – ещё до первых криков петухов. За окном стояла тишина, как будто сам воздух не хотел просыпаться. В печи потрескивали угли, и в углу шуршала мышь. Тело ломило после вчерашней работы у Григория, особенно плечи.

Я медленно сел на лавке, откинул одеяло и натянул сапоги. В доме было холодно, изо рта валил пар. В щель меж досками в оконной раме пробивался рассвет – тусклый, как и сама жизнь в этой эпохе.

Марфа уже возилась у печи. От неё пахло хлебом и чем-то копчёным.

– Поднимайся, лекарь, – сказала она, не оборачиваясь. – Кузнец твой с утра опять приходил. Говорит, чтоб ты зашёл к нему, как проснёшься.

– Понял, – пробормотал я, протирая глаза. – Чует мою благодарность и хочет её растянуть на неделю вперёд.

– А ты думал? – хмыкнула она. – Здесь просто так никто ничего не делает. Даже доброту вернут потом трудом.

Позавтракал. Сегодня – каша из пшена с маслом. Каша – клейкая, горячая, и пусть приелась за эти дни, но в такой холод шла на ура. Запивал кислым молоком. Ели молча, как будто между нами уже установилось молчаливое уважение.

– Марфа, – сказал я, когда ставил миску обратно, – ты не обидишься, если я переберусь в отдельную избу? Не навсегда. Просто я… чувствую себя обязанным. Не хочу мешать.

Она посмотрела на меня и кивнула:

– Ты не мешаешь. Но понимаю. Мужику нужен свой кров. Староста сказал, тебе дадут избу старого Онуфрия. Он умер весной. Хата стоит пустая, только печь надо бы подчинить, да пол подлатать.

– Спасибо тебе, – сказал я тихо. – За всё.

– Поблагодаришь – когда сделаешь там порядок. Не жить же тебе в склепе.

Избу я нашёл у самой опушки, где деревня переходила в лес. Дом выглядел уныло: солома на крыше местами провалилась, дверь висела на одной петле, ставни скособочились. Но сама конструкция стояла крепко – сруб был добротный, без перекосов.

Внутри пахло затхлостью и прошлым. Сухие травы, старый хмель, немного сырости и много пыли. У печи валялось что-то похожее на кочергу, рядом – глиняная миска с засохшими корками.

Ощущение было такое, будто сюда никто не заходил с ранней весны. Тишина. Только паутина колыхалась на ветру.

Я вдохнул, снял куртку и засучил рукава.

Ничего. Сейчас приберём.

Первым делом – вынес мусор. Сломанные лапти, треснувшие черепки, гниющая солома с пола. Потом открыл ставни – солнце ворвалось в избу, и стало чуть живее. Я взял нож и начал соскребать нагар со стола, отчистил лавки, протёр посуду – то, что ещё можно было спасти.

Из сумки достал спиртовой раствор и губку – благо, немного ещё оставалось. Протёр полки, очаг, стол. Спирт едко пах, и я услышал, как под окнами кто-то шепчет:

– Говорят, он воду огненную льёт на дерево. Оттого всё блестит…

– Это от грязи, – ответил другой голос. – Он жгучим зельем изгоняет заразу.

Я усмехнулся. Похоже, местные уже вовсю обсуждают мои методы.

После обеда пришёл Григорий. С порога присвистнул:

– Ну ты шустрый. Я думал, ты тут месяц разгребаться будешь.

– Есть стимул, – ответил я. – Свой угол, пусть и полусгнивший, – лучше любой чужого.

Он принёс пару досок, мешок соломы и пару глиняных мисок.

– Вот тебе начальное приданое, – сказал он. – С печью сам разберёшься, она живая, просто труба осела. А солома – чтоб не мёрзнуть.

– Благодарю. Только у меня к тебе встречный вопрос.

– Какой?

– Где бы достать иглу побольше и нитку крепкую? Надо одежду подлатать. Куртка вон, на шве разошлась, да и рубаха местами пошла.

Григорий почесал бороду:

– Спроси у Пелагеи, она вдова нашего старого портного. Шить не шьёт, но нитки у неё остались.

Вечером, уже при свете свечи, я сидел у печи и латал куртку. Сшивал старые швы капроновой нитью из аптечки, благо игла была медицинская. Каждая петля давалась с усилием – ткань грубая, да и пальцы стёрты после кузницы. Но всё же – работа шла.

За окном кто-то прокричал – кажется, звали корову. Деревня жила своей жизнью. Люди двигались, топали, тащили, спорили. И среди этого шума я чувствовал себя – странно – на своём месте.

Под утро, когда я уже лёг, в дверь постучали. Осторожно, как будто не хотели пугать.

– Кто там?

– Это я, Егор. Порезал голень. Глубоко. Ты, говорили, лечишь…

Я поднялся, взял сумку. Открыл.

Мужик – лет сорока, с обветренным лицом, на ноге тряпка, которая уже пропиталась кровью.

– Давай сюда, – сказал я. – На свет.

Порез оказался длинный, но не опасный – с внутренней стороны. Промыл, обработал, склеил края пластырем, зафиксировал бинтом.

– Больно?

– Было. Сейчас – терпимо.

– Повязку держи чистой. Завтра зайдёшь – проверю.

Он смотрел на меня с какой-то… благодарной тревогой.

– Спасибо. Я уж думал, опять к Пелагее идти – она солью засыпает…

– Соль – не выход. Надо аккуратно. Чтоб не загноилось.

Когда он ушёл, я опять сел у печи.

Вот теперь я и вправду здесь. В своей избе. В своей шкуре. И с делом.