Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 23

С утра запахло щепой.

Не потому что строили – потому что рубили всё, что попадалось под руку. Плотники, присланные князем, оказались ребятами толковыми, но с юмором:

– Ты, говорят, больных за бороды тянешь – а нам вот с бревном повозись!

Улыбнулся.

– Лучше с бревном, чем с кишками.

Земля была расчищена. Старый пепел убрали. Основание набили камнем и глиной. Я хотел деревянный настил, но оказалось – досок не хватает.

– Дерево нынче в цене, – развёл руками старший из бригад. – Война, знаешь ли. Всё уходит на луки, плоты, щиты. Что не войне – тому за большие деньги.

– А если я скажу, что тут будут спасать ваших раненых?

– Тогда… – он почесал затылок, – тогда, может, парочку бревен оставим тебе «по-человечески».

Договариваться приходилось хитро. Где-то пообещал помощь, где-то – лишний настой от зубной боли, где-то просто кивнул «поговорим потом».

Так и росла наша лечебница – на смеси диплома, мыла и честного слова.

Ученики мои – разношёрстные.

Семь человек. Из них:

Один – сын писаря. Писать умеет, плохо, но аккуратно.

Двое – бывшие оруженосцы. Молоды, шустры.

Один – девица из богатой семьи, пришла тайно, под видом «помощницы».

Остальные – из простых. Но с глазами, в которых горит интерес.

Мы начали с малого.

Показывал, как кипятить, как бинтовать, как слушать дыхание.

– Если хрипит, как кузнец после медовухи – лёгкие. Если бледен, как мел – кровь. Если ругается и идёт сам – пусть ругается.

Некоторые запоминали, другие спрашивали, третьи – просто молчали и впитывали.

Проблем хватало.

Из снаряжения – ничего.

Ножи – мои. Бинты – сшиты вручную. Настойки – те, что успел нагнать до похода.

Спирта – ноль. Даже самогон пока негде варить.

Но было одно главное – вера, что теперь мы не временные.

Что теперь у нас – стены.

Проснулся до рассвета. В голове щёлкнуло – сегодня мой день рождения.

Потянулся, сел на бревно у стены, глядя на очертания строящейся лечебницы. И впервые за долгое время не знал, сколько мне лет.

Потом вспомнил.

Исполнилось сорок два.

Сорок два года. Из них последние месяцы – как из другой жизни.

Сколько мне «по паспорту» – уже неважно. Ни паспорта, ни той страны, ни даже тех, кто бы мог вспомнить, поздравить… Нет.

Да и не до торта со свечками, если честно.

Не тот случай. Не то время. Не то место.

Почти к обеду у ворот послышался топот.

Двое на коне, третий между ними, навалился на седло, держась за бок.

– Где лекарь?! Быстро!

Выскочил. Один из стражников кричит:

– Порез в живот! С правой стороны! Кишки вроде не вышли, но течёт!

Я уже мчался к нему.

– Кладите на плащ! Выносим в тень! Кто из учеников дежурный?

– Я! – отозвалась девица, та самая, «помощница». Звали её Катерина.

За ней уже бежали двое парней с котелком и тряпками.

Раненый хрипел. Стражник молодой, лицо белее глины.

Порез неглубокий, но длинный, косой. Кровь шла не фонтаном – уже хорошо.

– Катя, прижми выше! – крикнул я.

– Да, вот так. Локтем, не пальцами! Сильнее, не бойся!

– А ты, – указал одному из парней, – поливай рану кипячёной водой. Осторожно. Не лей в саму рану, обмывай края.

– А мне что делать? – спросил третий.

– Держи его руку, чтобы не выдёргивался. И – молчи. Только держи.

Мы промыли. Потом наложили повязку. Швы я сделал сам – нитка с иглой, прокалённая, руки вытерты золой и спиртовой настойкой.

Он взвыл, но не дёрнулся. Молодец.

Через двадцать минут он дышал спокойно. Цвет лица вернулся.

Я дал ему отвар из зверобоя и немного макового отвара – чтобы уснул.

Сел на корточки и выдохнул.

– Хорошо сработали, – сказал я ученикам. – Особенно ты, Катя.

Она покраснела, но не отступила:

– Спасибо. Я… Я просто делала, как вы учили.

– Вот и делай дальше.

Это была первая настоящая проверка. Не тренировочная повязка, не рассказ на пальцах.

Человека спасли. На скамейке. С тряпкой и миской кипятка.

Я не почувствовал радости.

Я почувствовал… усталость. И гордость.

На следующий день пациентов стало двое.

Первым привели старика – глухой, кашляет, хрипит, но с температурой. Сын держал его за плечо, а сам тёрся глазами, будто плакал до этого.

– Батька не дышит, как прежде… – промямлил.

Осмотр показал: лёгкие «булькают». Скорее всего – воспаление.

Я дал команду:

– Варите настой с мать-и-мачехой, душицей и корнем алтея.

– Тёплый пить. Каждый час по глотку.

– Лежит на боку. Если закашляется – на живот. Буржуйки у нас нет, так что грелку сделайте из горячего камня в тряпке.

Старик мотал головой, но мы не спрашивали. Надо – значит, надо.

Второй – девочка лет шести.

Мать притащила на руках. На лбу – волдыри. На руке – язвочки.

– Говорят, зараза какая… не знаю… Может, сглазили. Ты ж у нас от всякого.

Я молча осмотрел. Волдыри – как при ветрянке. Лёгкая форма. Температуры почти нет.

Сделал антисептик – настой ромашки, дал жаропонижающее. Катя принесла мягкую тряпку, смочила, обтерла.

Мать смотрела, как на колдовство.

– Жива будет, – сказал я. – Только не чешите. Всё, домой.

Она чуть не расплакалась.

– А ты… ты чего берёшь-то?

Я пожал плечами.

– Ничего. Но если принесёшь завтра сушёных яблок – не откажусь.

Вечером мы с учениками сидели в кругу. Я рисовал на угольной дощечке лёгкое и пытался объяснить, как понимать кашель.

– Если отрывистый – трахея.

– Если хриплый и с мокротой – лёгкие.

– Если сухой, но мучительный – бронхи.

Они смотрели, записывали, запоминали. Они учились.

С каждым днём я чувствовал:

Это уже не просто палатка и бинт. Это – система. Зародыш. Начало.

Пока ещё на костылях. Но оно движется.

И я двигаюсь вместе с ним.

На третий день после прибытия стражника и девочки, в лечебницу заявился купец. Щёки полные, кафтан дорогой, лошадь в стороне, а рядом с ним – его слуга, согнувшийся пополам.

– Лекарь! – крикнул купец с порога, – Помоги! Слугу моего корчило ночью, потом стошнило, теперь – лежит, как мокрая тряпка. Говорит – «жжёт в груди, дает в руку». Может, съел что не то. Или… сглазил кто.

Я посмотрел на слугу. Мужчине лет пятьдесят. Лицо серое, лоб в испарине, пальцы дрожат, губы синие.

– Когда началось? – спросил я.

– Часов шесть назад, – сказал сам больной сквозь зубы. – Сначала жгло, потом… как тисками. А теперь – слабость.

Я не стал ничего говорить сразу.

Инфаркт.

Он. Самый.

Я видел его. Я знал его. Я узнавал его по глазам, по поту, по тени в уголках рта.

В наше время я бы вызвал скорую, дал нитроглицерин, снял ЭКГ, положил в кардиологию.

А сейчас – у меня есть только мои руки, знания… и самогон.

– Срочно уложить. Под голову – валик. Раздеть. Катя, спиртовая тряпка – обтереть грудь и руки.

– Горькую настойку – в рот. Маленькими глотками.

Купец шумел:

– Ты уж смотри, лекарь! Он мне нужен! С ним я езжу на торг!

Я повернулся, как медведь зимой:

– Ты заткнись. Он человек, а не воз. И если не хочешь тащить его на телеге в могилу – отойди!

Купец замер.

Мы дали больному тёплое питьё. Сделал компресс с горчицей и спиртом – замену грелке. Слуга задыхался, но постепенно лицо наливалось цветом. Он вытер лоб и пробормотал:

– Уже… не так жжёт.

Я сел рядом.

– Послушай. Сейчас ты жив. Но если встанешь – можешь умереть. Сердце твоё – как потрескавшийся бочонок. Шевельнёшься – треснет. Понял?

Он кивнул. Купец – тоже.

– Неделю – лежать. Ни дел, ни телег, ни сумок.

Купец выдохнул:

– Ну… спас ты его, значит?

– Пока да. А дальше – как сам поймёт. И ты.

Я вытер лоб. Катя подала кружку.

Я сделал глоток и впервые за день почувствовал себя живым.

Вечером мы снова собрались у стены будущей лечебницы.

Пока костёр трещал и гонял искры в сумерках, я смотрел на учеников – усталых, замотанных, но внимательных. Катя сидела с блокнотом, уже почти не краснела от команд. Парень, которого я называл просто Пашкой, точил нож. Остальные – ели, прислушиваясь, не нарушая тишину.

– Сегодня, – начал я, – вы не просто помогли. Вы спасли. И не по учебнику, а по-настоящему. В грязи, в жаре, без удобств.

– Мы ведь не врачи… – пробормотал кто-то.

– А кто такие врачи? Те, кто диплом имеет? Или те, кто держит руку на ране, когда все бегут?

– Сегодня вы ими были. Каждый из вас.

Я взглянул на свой старый блокнот. В голове мелькнули: тёплый компресс, старая настойка, ручной массаж сердца, сыпь у девочки, вонючие ботинки стражника…

Какая же это к чертям эпоха.

Но именно в ней – я, мои ученики и… надежда.

Я записал:

День 83. Вечер.

Три пациента – трое живы.

Ученики – растут. Не по годам, а по часам.

Материалы – почти ноль.

Но руки и голова – пока есть.

Начинает рождаться система.

Если ещё неделя пройдёт без потерь – поднимем первые стены.

А если нет – всё равно поднимем. Потому что нам деваться некуда.

Здесь – теперь мой мир.

Глава 24

Бревна легли ровно.

Плотники, ворча и плюясь в сторону дождевых туч, выстраивали стены будущей лечебницы. Первый сруб уже стоял – пока без крыши, но с будущим.

Я с учениками таскал доски, мешал глину, объяснял устройство печки.

Никто не жаловался.

Каждый знал: строим не дом – строим спасение.

Учеба шла, как могла.

Я вел занятия в тени ближайшего дерева.

Рисовал на дощечке органы. Показывал на себе, как найти пульс, как оценить дыхание.

Ученики уже различали жар, ломоту, судороги, отравление, даже пару раз «нащупали» аппендицит.

Я начал составлять первую таблицу симптомов и решений – не академично, но понятно:

«Горит лоб – остуди»,

«Дрожит – согрей»,

«Не дышит – бей в грудь, кричи в ухо и молись».

Пациентов стало больше.

Вести пошли по городу:

«Тот самый лекарь, что с войны вернулся – и лечит. Почти даром. Не травит. Даже душу не требует».

Каждый день приводили:

– молодого плотника с вывихнутым плечом;

– беременную с отёками и страхом;

– мальчика с нагноением от старой занозы.

Работали по очереди. Ученики менялись. Катя уже накладывала повязки лучше половины сельских бабок. Пашка – сам вываривал бинты.

А потом случилось то, что я ждал.

На третий день к забору подъехал мужчина в тёмной рясе.

С ним – двое. Один с книгой, другой с недобрым взглядом.

Я вышел сам.

– Здрав будь, лекарь, – сказал он, не спеша. – Слышим, строишь ты здесь… храм свой. Из тряпок да костей.

Я усмехнулся:

– Не храм. Дом. Дом, где люди не умирают, когда можно жить.

– А кто решает, когда можно? Ты? Или Господь?

Я понял, к чему клонит.

– Я не заменяю Бога. Я просто… не хочу отдавать Ему тех, кто ещё может остаться.

Он прищурился.

– Поговорим ещё, Дмитрий. Время – покажет, кто прав.

Они уехали.

Оставив после себя пыль, крест и сомнение.

Вечером мы собрались в полутёмной избушке – в том, что уже можно было назвать «учебной комнатой».

Пахло свежей глиной, дымом и старой тканью.

Уставшие лица. Честные. Молодые. Глупые. Храбрые.

Я встал у очага и сказал без прелюдий:

– Сегодня у нас были гости. Не пациенты. Люди из церкви.

Некоторые переглянулись. Кто-то напрягся.

Катя сжала ладони.

– Пока они просто наблюдают, – продолжил я. – Но завтра могут вмешаться.

– Поэтому с этого дня – порядок, чистота, тишина.

– Никаких «тайных исцелений», никаких споров со старыми бабками.

– Мы лечим – по знанию, по разуму, по совести. Без криков, без колдовства.

Я обвёл их взглядом:

– Если кто-то хочет отойти – не держу. Будет только тяжелее. А защита от тех, кто видит в нас угрозу, – это дисциплина.

– Четкость. Безупречность. И дело, за которое не стыдно.

Пашка встал первым.

– Я не уйду. Лучше отрублю себе палец, чем брошу это.

Катя кивнула:

– Если мы не останемся… то кто тогда? Кто вытащит из лужи больного, если не мы?

Один за другим – все остались.

Я почувствовал, как внутри на секунду стало тепло.

Они стали – моими. Не просто учениками. Командой.

Прошла ещё пара дней. Я только начал настраиваться на рутину – осмотры, лекции, стройка – как в лечебницу ворвались мальчишка и мужик в потёртом кафтане, оба запыхавшиеся, лица тревожные.

– Там! В Песчаной слободе! Люди слегли – горят, бредят, воняет! У одного уже кожа с пятенами… баба умерла, как собака! Помоги!

Я сразу понял – речь о чём-то опасном. Очень.

Может быть – тиф, может – сепсис, может – гнилостная лихорадка, которую я только на Севере и видел. Но точно – не простуда.

Я собрал аптечку, крикнул:

– Катя, Пашка, со мной! Остальные – готовьте тёплые настои, чистую одежду, золу, уксус.

Будем дезинфицировать, чем только можем.

Песчаная слобода встретила вонью, как на бойне.

В одном из дворов – трое лежачих. Один – в бреду, бьётся в судорогах. Второй – почти без сознания. Третья – женщина лет сорока, мёртвая. Судя по всему, умерла пару часов назад.

Я зажал нос.

– Это гниль. Настоящая. Тяжёлая форма. Возможно, очаг в воде или в пище.

Начали действовать.

Катя держала голову первого, я поливал его отваром с мятой и зверобоем – пытались сбить температуру.

Пашка и местный парень кипятили ножи и обтирали раненых тряпками с уксусом.

Я обработал живых, приказал изолировать всех, кто общался.

К вечеру один из больных начал шептать внятно. У него появился пульс на запястье. Я дал ему глоток крепкой настойки.

– Тебя вытянем. Если сам захочешь жить.

Он кивнул.

Вернулись в лечебницу за полночь. Воняли все – потом, дымом, смертью.

Но живы.

И один пациент – тоже жив.

Я дописал в тетрадь:

День 87.

Первый серьёзный очаг. Трое – один мёртв. Двое – шансы есть.

Устали все, но не дрогнули. Команда – держится.

Слухи уже пошли. Завтра, возможно, новый визит.

Будем готовы.

Глава 25

Слухи, как всегда, летят быстрее пули.

Про нас – про лечебницу, про меня – слухи начали расползаться по городу, как грязь по воде.

– Врачеватель! Чудеса творит!

– Он и без священника помогает!

– Лечит «неправильным» методом. Он сам, мол, колдун из чужих земель.

Прошло несколько дней после эпидемии, и вот что я знал точно: люди начинают бояться меня. Не за результат. А за то, что я делаю это без «божьего благословения». Уже начинались разговоры о том, что меня надо поддать строгому осмотру.

Я видел, как священник, тот, который приходил ко мне раньше, всё чаще появляется в толпе и переговаривается с купцами. В их глазах было беспокойство – а в глазах многих – подозрение.

Но я не мог остановиться.

Всю ночь я размышлял о том, как избавить людей от таких болезней. У кого-то иммунитет не выдерживает. Кто-то заражается через кровь. Вокруг меня все время присутствует смерть. Я начал изучать способы, как убить её до того, как она убьёт их.

На следующее утро я собрал своих учеников.

– Нам нужно придумать что-то большее, чем трава. Это не поможет, если вспышка случится снова. Нужно что-то, что уничтожает микробы.

Идея пришла ко мне, когда я вспоминал старые методы лечения. Я кое-что читал о грибах и бактериях в книгах, и теперь это мелькало в голове, как искры.

Я вспомнил про пенициллин.

– Пенициллин… – повторил я себе, глядя на ученика, который держал записную книжку. – Это микроскопические организмы, которые уничтожают болезни. Грибы. Микробы, которые убивают другие микробы.

Ученики молчали, но глаза зажглись.

Я продолжил:

– Для этого нужно выращивать специальные грибы. Размножать их. Потом сделать настойку, чтобы она уничтожала заразы в организме.

Я сам не знал, смогу ли я добиться результата. Но я был готов попробовать.

Я нашёл старую глиняную посудину, собрал несколько видов плесени и грибов, которые был в состоянии найти в округе. Приготовил раствор, вымочил в нём первые ткани. Затем – экстракция, фильтрация, настаивание.

Катя подошла, спрашивая, что я делаю.

– Это… будет лекарство. Для тех, кто уже не сможет пережить обычные настойки и травы. Это первый шаг.

Она помолчала, а потом спросила:

– Если получится, что мы будем делать с этим?

– Мы будем лечить. Или хотя бы попробуем.

Запись в тетрадь:

День 90.

Пенициллин. Прототип. Работы только начались.

Будет ли работать – не знаю. Но путь я нашёл.

Глава 26

Плесень росла.

Я хранил её в глиняном горшке, ставил в угол, где было тепло и чуть влажно. Внутри уже появился бело-зелёный налёт – тот самый, на хлебе, который в XXI веке вызвал революцию в медицине.

Сейчас – я и мои ученики – сидели над этим горшком, как над святыней.

– Вот он, – сказал я. – Враг бактерий. Надеюсь.

Катя хмыкнула:

– А выглядит, как забытый пирог.

– В этом забытом пироге может быть спасение, – сказал я.

Мы начали первые испытания.

Я сделал слабую вытяжку из плесени. Сначала пробовал на гнойных ранках у животных – пара раненых кур и один бездомный щенок.

– Безопасно ли? – спрашивал Пашка.

– Если бы у меня был микроскоп, лаборатория и время – я бы сказал точно. А так… – я развёл руками. – Будем наблюдать.

Через сутки у кур рана подсохла. Щенок перестал грызть лапу.

Я не торопился радоваться. Но внутри уже разгоралось:

Работает.

В лечебницу привели крестьянина с гнойной язвой на бедре. Протыкал занозу на поле, не промыл, разошлось.

– Лекарь, глянь! Там черно, гниёт, воняет!

Я знал: если сейчас не получится – он погибнет. Или умрёт от лихорадки, или от заражения крови.

Я обработал края, промыл спиртом. Потом взял ватный тампон с пенициллиновой вытяжкой и впервые на человеке приложил к ране.

Сделал повязку. Сказал ждать.

Утро.

Пациент спал спокойно. Лихорадки нет. Воспаление пошло на спад. Гной – уменьшился.

– Вот это… – прошептал Пашка.

– Это он, – подтвердил я. – Пенициллин. Настоящий.

Но радость длилась недолго.

Другой больной – с похожей язвой, на которую я тоже нанёс вытяжку – начал задыхаться. Появилась сыпь, отёк лица.

– Всё! Убьёт его! – заорал мужик, державший больного за плечи.

Я сразу понял – аллергическая реакция. Анафилаксия. Возможно, плесень была другого вида. Возможно – концентрация выше.

Я влил ему отвар со зверобоем, дал антиспазматик, зажал нос и щёки холодным уксусным компрессом.

Пронесло. Жив. Но едва не умер.

Вечером я сел над тетрадкой. Рядом лежала пробирка с плесенью и сухой хлеб в тряпочке.

Запись:

День 96.

Пенициллин работает. Но опасен. Аллергия – реальна.

Нужны дозировка, стандарт, сорт. А у меня нет ни лаборатории, ни условий.

Буду отбирать только ту культуру, что выросла на вчерашнем хлебе.

Пока – вручную. Риском. Интуицией.

Вечером мы снова сидели у печи. Я, Катя, Пашка и ещё трое новых учеников – они пришли недавно, после эпидемии. Один бывший писец, один юноша из семьи кожевенников и девчонка, которой ещё не было пятнадцати, но она запоминала каждое слово, как заклинание.

На столе – тетрадь, два горшка с плесенью, и склянка с вытяжкой, из-за которой чуть не погиб человек.

Я не ел. Не мог. В голове стучало: имею ли я право рисковать людьми, если сам до конца не понимаю, что держу в руках?

Катя нарушила молчание первой.

– Мы можем остановиться. Пока никто не умер. Можно оставить только настойки. Проверенные. Травы.

– А те, кого это не спасёт? – тихо спросил Пашка. – От трав уже три умерли за эти недели. Пенициллин хоть кому-то помог.

– Но и чуть не убил, – возразила Катя.

– Всё, что лечит – может убить, – отозвался я. – Даже вода, если не вовремя. Даже вера, если слепо. Даже доброта, если не к месту.

Они замолчали.

Я продолжил:

– Мы не остановим смерть. Но можем выбрать, когда и как мы с ней встретимся. Если у меня в руках есть шанс… хоть капля… я буду использовать её. До последнего.

– А если снова кто-то умрёт? – спросила девчонка, тихо, но прямо.

Я посмотрел на неё долго.

– Тогда это будет моя ответственность. И только моя.

После ужина я остался у очага один.

Достал свою тетрадь, зажёг лучину и написал:

День 96. Вечер.

Дальше идти страшно. Но стоять – преступление.

Продолжаю отбор. Начинаю систематизировать культуры.

Те, кто со мной – должны понимать: на нас кровь, но и надежда.

Глава 27

Я как раз сидел у печи, просматривая записи о вытяжках из грибов, когда в дверь постучали.

Трижды. Твёрдо, не как пациент или деревенский.

Я сразу понял – официально.

На пороге стоял вестовой в простой, но добротной одежде, с сургучной печатью в руках.

– Дмитрий, лекарь? – спросил он, не оглядываясь.

– Я.

– От власти. Велено передать письмо. Из Новгорода. От самого дьяка приказного, от имени старших.

Он протянул запечатанный свиток. Поклонился – и ушёл, не сказав ни слова больше.

Я остался на пороге, сгорбившись над красной печатью.

Письмо было коротким. Почерк – строгий, деловой, ровный.

«Дмитрию, врачу, известному своими трудами в северной земле.

До нас дошли сведения о твоей деятельности, построенной на новых и, быть может, полезных основаниях.

Однако вызваны и тревоги, ибо необычайность методов требует осторожности.

Мы наблюдаем. Мы взвешиваем. Мы советуем действовать с рассудительностью и умеренностью.

Если воля твоя не изменится, готовься к встрече. Возможно, вскоре будет дано повеление явиться в Великий город для доклада.»

Я перечитал трижды.

И каждая строка резала не меньше, чем нож хирурга по живому.

Это было не только предупреждение. Это было – приглашение. Или ловушка. Или и то, и другое.

Я показал письмо только Кате и Пашке.

– Что будешь делать? – спросила она.

– Пока – ничего. Продолжу. Но теперь я точно знаю: нас не только видят…

Нас оценивают.

Запись в тетрадь:

День 99.

Пришёл гонец. Письмо – из центра. Власть – замечает.

Значит, делаем не зря.

Но с этого дня – каждый шаг, как по стеклу.

Каждый успех – не только помощь, но и вызов.

Приняли бой? Значит, идём до конца.

Населённый пункт, где мы поставили лечебницу, назывался Неревская слобода – один из окраинных районов Новгорода, ближе к земляному валу. Место было бойкое: тут и торговцы с телегами, и ремесленники, и нищие, и люди, сбежавшие от барщины.

Сначала к нам относились с недоверием. Некоторые называли нас чародеями, другие – "сумасшедшими травниками", третьи шептались, что Дмитрий «не отсюда, и не совсем человек».

Но после эпидемии и спасённых жизней слухи начали меняться.

– Лекарь – страшный, но добрый.

– Учеников держит в строгости, но и сам не гнушается грязь убирать.

– Лечат быстро. Без молитв, зато с толком.

– А лекарства у них – хоть и горькие, да живительные.

Теперь к нам приходили со всех концов слободы: старики с язвами, бабы с детьми, калеки, торговцы с нарывами на ногах, и даже один писарь, страдавший от геморроя – пришёл ночью, под капюшоном, красный как рак.

Но были и те, кому мы мешали.

– «Бабы перестали зелья у меня покупать!» – злилась одна старуха.

– «Он отнимает у нас хлеб», – шептали городские цирюльники.

– «Если он прав – выходит, мы жили во тьме?» – говорил один купец.

А я продолжал лечить. И знал: если наверх дошли слухи, значит, здесь у меня уже враг не один – а десятки.

На следующее утро я велел вывесить на двери лечебницы:

«Здесь лечат тех, кто хочет жить. Без платы. Без страха. Без чудес. Только знание и руки».

Катя подала руку, Пашка кивнул. Остальные ученики – молча встали рядом.

Теперь мы были – не просто людьми с бинтами. Мы стали делом.

Поздно ночью я сидел у себя. За окном – ветер гонял листья по двору. В доме было тихо: ученики спали, пациенты дышали ровно. Плесень в кувшинах медленно росла, как и моя тревога.

Я держал в руках последние записи и результаты испытаний.

Пенициллин… он работал.

Из всех партий, только одна давала положительный эффект без побочек. Та, что росла на старом ржаном хлебе, в глиняном горшке с соломенной крышкой.

Я назвал её про себя: "родная".

Сделал уже шесть обработок.

Пятеро выздоровели. Один – получил лёгкий отёк, но без угрозы.

Я медленно, осторожно, дозировано – начал внедрять её в практику.

Но всё ещё опасался применять на детях и стариках. Слишком тонка грань между лекарством и ядом.

Я открыл тетрадь. Долистал до конца.

Взял перо и записал:

День 100.

Пенициллин – результат получен. Работает. Осторожно.

Метод хранения зафиксирован. Пробу сохраняю.

Нужны условия, помощники, опыт.

Это не конец – это только начало.

Но с каждым днём – я не врач. Я символ.

И чем ярче свет – тем темнее тени.

Я отложил тетрадь, потушил лучину и сел у стены.

Всё внутри сжималось от мысли:

что будет, когда меня позовут?

Я знал: либо смогу объяснить, защитить – и вырваться на другой уровень.

Либо они уничтожат меня, как слишком шумную искру в куче сухих веток.

Но другого пути не было.