Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Глава 17

Утро выдалось серым, будто кто-то специально закрыл небо грязной тканью. Я не спал, только дремал, так что, когда в дверь постучали, был уже на ногах.

– Идёшь, – сказал слуга. – Без промедлений.

Мы прошли по коридору, потом ещё по одному – богаче. Тут уже не пахло дымом, как в деревне. Тут пахло властью. Стены обиты тканью, резные наличники, тишина – почти пугающая.

Меня провели в просторную горницу. У окна стоял мужчина. Высокий, плечистый, лет за пятьдесят. Плащ из сукна, украшенный тонкой вышивкой. Взгляд – как у бойца, который много видел, но привык молчать.

Он повернулся. И сразу стало понятно, что именно о нём вчера говорил слуга.

Левая рука – до локтя. Ни перчатки, ни повязки. Просто пустой рукав, аккуратно подогнутый.

Он окинул меня взглядом, чуть прищурился:

– Ты – тот самый лекарь?

– Я. Дмитрий.

– Ты не из наших мест. Это видно с порога. Но говорят, ты лечишь, как мало кто умеет.

Я промолчал. Он подошёл ближе.

– Я – Андрей Иванов. Слуга князя. В прошлом – воин. Руку мне срубили под Торжком. Уже… десять лет, а может, больше. И с тех пор, – он постучал по виску, – она всё ещё болит.

Я кивнул. Спокойно. Не удивился.

Фантомные боли. Старый враг.

В XXI веке их лечили долго, с трудом. Иногда – почти случайно. Но однажды я видел ролик в интернете. Казалось бы, трюк. Но он срабатывал.

– Расскажи, как болит, – попросил я.

– Как будто пальцы жмёт в кулак. Как будто ломит кости. Иногда ночью будто гвозди вбивают в кисть. Хотя кисти – нет.

Он говорил тихо, почти сдержанно. Но в глазах была усталость. И надежда. Осторожная, почти забытая.

Я осмотрел культю. Чистая. Рубец гладкий, старый.

– Ты можешь встать напротив зеркала?

– Зачем?

– Поверишь – не поверишь. Но это… как игра разума. Я объясню, только сперва – нужно большое зеркало. Есть такое?

Он задумался, потом кивнул одному из слуг. Тот ушёл и через минуту вернулся, волоча тяжёлое зеркало в деревянной раме.

– Поставьте его вот так, – я показал. – Чтобы он видел правую руку, а левая была за зеркалом. Чтобы в отражении создавалось ощущение, будто обе руки на месте.

Я поставил Андрея сбоку от зеркала, так, чтобы он видел свою правую руку, как будто это левая.

– Теперь сожми кулак. Медленно. И медленно разожми.

Он сделал. Вздрогнул.

– Чувствую… как будто левая тоже двигается.

– А боль?

Он замер.

Молча стоял с минуту, глядя в зеркало. Потом сел на лавку. Лицо у него было, будто он только что вышел из ледяной воды.

– Её… нет. Как будто отпустило. Первый раз… за десять лет.

Я молчал. Просто наблюдал.

– Что это за колдовство?

– Не колдовство. Это мозг. Он верит глазам больше, чем памяти. Он видит руку – и думает, что всё в порядке. И отключает боль.

Всё просто. Если знать, как.

Он долго молчал. Потом встал, положил руку – ту, что осталась – мне на плечо.

– Ты мне помог. Я не забываю. Отдохни. Думаю, скоро тебя позовут снова.

Через полчаса я действительно получил неожиданную вольность – княжеский человек отпустил меня прогуляться по городу.

– Только далеко не уходи, – добавил он. – Будешь нужен – найдём.

Я вышел на улицу. Воздух в Новгороде был сырым, пах дымом, водой и… надеждой.

Я шёл по мостовой, между торговыми рядами, наблюдая за жизнью – настоящей, плотной, древней.

Кто-то спорил у лавки, кто-то молился у храма, кто-то ругался с возчиком за вязанку дров.

Я был здесь чужим. Но меня никто не гнал. Пока – просто наблюдали.

Через час я вернулся в ту самую пристройку, где мне отвели место. Печь уже топили, стоял кувшин с тёплой похлёбкой, хлеб.

Я поел молча, аккуратно. Собрался прилечь – просто обдумать произошедшее.

В голове крутилось многое: зеркала, фантомная боль, лицо этого Андрея, его слова.

«Ты мне помог – а это почти родство».

Странное родство, но… в этих краях – другого и не будет.

И тут – снова стук.

На пороге стоял человек в более дорогой одежде, чем раньше. Без лишних слов:

– Князь.

– Немедленно.

– Он желает видеть тебя.

Быстро умылся, поправил рубаху, проверил, чтобы не было пятен от еды. Инстинкт – профессиональный, почти забытый, но сработал.

Слуга провёл меня по длинному, холодному коридору. Стены с резьбой, факелы в кованных держателях, сводчатые проходы – всё говорило: здесь не просто дом, а крепость, власть, структура.

Мы остановились у массивных дверей. Один из стражников постучал, и изнутри тут же раздалось:

– Пусть войдёт.

Меня пропустили.

Зал оказался не таким большим, как я ожидал. Скорее уютным, но при этом – без показного богатства. Князь сидел у окна, в низком кресле, руки на коленях.

Лицо спокойное, но взгляд – цепкий. Настоящий управленец. Не тот, кто бросается словами. Тот, кто слушает, чтобы потом решать судьбы.

– Ты – Дмитрий, – сказал он. Не спрашивая. Утверждая.

Я поклонился.

– Слуги мои говорят, ты снял боль с человека, что десять лет страдал.

Сделал это без молитвы, без ладанки, без хирурга. Только зеркало.

Это так?

– Да, – кивнул я. – Так.

– Как?

Я выдохнул.

– Человеческий разум устроен сложно. Когда человек теряет руку – мозг продолжает верить, что она на месте. И боль остаётся.

Но если показать ему отражение здоровой руки – разум верит, что больной – исцелён. И отпускает.

Это… фокус для мозга. Но он работает.

Он некоторое время молчал, переваривая.

– Кто ты, Дмитрий?

Я подумал. Долго.

Сказать правду – нельзя. Соврать – опаснее.

– Я – лекарь. Не местный. Я много видел. Я учился не у травниц, а у людей, что режут и сшивают тела, чтобы спасти.

Я не святой. Но я умею лечить.

Я не ищу власти. Я хочу работать. И не бояться за жизнь.

Князь встал. Прошёлся вдоль зала, разглядывая свитки на полке. Потом вернулся ко мне.

– Ты редкий человек, Дмитрий.

Такие, как ты, меняют судьбы. И потому – опасны.

Но я не дурак, чтобы терять полезных людей.

Он сделал шаг ближе:

– Ты останешься здесь. Я хочу, чтобы ты лечил моих людей.

Но будешь под наблюдением.

Ты не в тюрьме – но и не вольный ветер.

Он протянул руку – одну руку. Не для пожатия. Для решения.

– Согласен?

Я смотрел на протянутую руку. Ни капли торга, ни угрозы. Просто – предложение судьбы.

Я кивнул.

– Согласен. Но…

Князь слегка приподнял бровь.

– Мне нужно продолжать работать в деревнях. Я нужен там, где умирают не от политики, а от занозы, гниющей неделями.

Мне важна свобода перемещений. Я не беглый, не шпион. Я врач.

Я не прошу вольную – прошу понимание.

Повисла пауза. Тяжёлая, как нож перед рассечением ткани.

Князь прищурился.

– Ты не просишь золота. Не звания.

Просишь… лечить. И идти, куда зовут.

Значит – правду говоришь.

Он подошёл к столу, налил из кувшина тёплый настой, подал мне чашу, сам сел напротив.

– Послушай. Сейчас время шаткое. Москвичи подбирают земли. Новгород – не тот, что был. Крестьяне бегут, купцы боятся перемен.

И пока бояре перетягивают канаты, умирают простые.

От лихорадки, от крови, от глупости.

Если ты действительно умеешь лечить – ты нужен. Даже если чужак.

Он сделал глоток и задумчиво покачал чашу.

– Мне нужны люди, которые понимают, что такое порядок в теле, не хуже, чем в дружине или в казне.

Если ты можешь научить других – делай это.

Если можешь лечить тех, кого уже списали, – лечи.

Но если обманешь – сам знаешь, какова будет цена.

Я молча кивнул. Это был не страх, а понимание. Тут всё честно.

– Тогда вот моё слово, – сказал князь. – Пока ты не предаёшь – ты под моей защитой. Хочешь ехать – поедешь. Хочешь остаться – останешься.

Но если скажу: нужен – ты придёшь.

Я поднялся.

Мы молча посмотрели друг на друга. Он чуть наклонил голову.

Я – в ответ. По-мужски. Без низости. Без вызова.

С этим разговором я вышел другим. Теперь я – не просто врач в лесу. Я – часть чего-то большего.

Я вышел из зала князя не торжествующим, не победителем. Я вышел – как хирург после операции, где всё удалось… но рука всё ещё дрожит.

Коридоры уже не казались холодными. Наоборот – тихими. Уважительно-тихими.

Слуга провёл меня обратно. Никто больше не говорил ни слова. Открытые взгляды сменились сдержанными. Люди уже знали – я говорил с князем. И остался цел.

В своей комнате я сел на край лавки.

Руки на коленях. Спина прямая. Сердце билось чаще, чем нужно.

"Под его защитой."

Слова весомые. Но и кандалы бывают бархатными.

В тишине я достал тетрадь. Открыл чистый лист. Записал:

«День 48. Новгород.

Князь знает.

Разговор состоялся.

Согласие получено.

Свобода условна.

Но жив.

И пусть будет так.»

Я отложил перо.

Закрыл тетрадь.

Прислушался к себе.

Я всё ещё был собой.

Но теперь – уже не просто Дмитрий с сумкой через плечо.

Теперь – человек, за которым следят.

Человек, на которого рассчитывают.

И человек, которого впервые за долгое время действительно слушают.

Работа только началась.

Глава 18

Новгород принял меня не сразу. Но работа – лучший паспорт.

Я не стал читать проповеди, не пытался всех удивить. Просто лечил.

Кто-то приходил с гноящимся пальцем – я вскрывал, промывал, перевязывал.

Кому-то резал нарыв. Кого-то учил мыть руки – не крестом, а водой с золой.

И самое странное: люди слушали.

Меня приставили к одной из домовых лазаретных палат, принадлежавшей боярскому дому. Слуга, раньше подававший воду, теперь помогал держать больного за плечи. Дочка хлеботорговца, которую замучила оспа, теперь благодарила за простую повязку на глазу.

Я писал. Каждую ночь – тетрадь, записи, схемы, заметки. Появилось двое подростков – из семьи ремесленников. Сами вызвались учиться. Я дал им ножи, тряпки, перо. Пусть набивают руку.

Они будут первыми учениками здесь. Хоть кто-то…

Иногда приезжали из деревень. Кто-то знал меня ещё по Глухарёву.

– Дмитрий?

– Ты здесь?

– Ты жив?

Жив.

Пока жив.

И вот, на четырнадцатый день после прибытия в город, поздним вечером, когда я закончил перевязку у купеческого сына с раной от падения с телеги, в двери постучали.

Стук – не из службы, не из лазарета. Уверенный. Чужой.

Я открыл.

На пороге стоял человек в тёмном плаще с гербом новгородского веча.

– Дмитрий.

– Тебя вызывает князь. Немедля.

– С собой ничего не бери, кроме сумки. Готовься к дороге.

– Куда?

– В поход.

Я шел по ночным коридорам быстро, почти бегом. Только сумка билась о бедро – верная спутница, как всегда. Сердце билось чуть чаще, чем обычно. Не страх. Просто – неизвестность.

Меня встретил всё тот же Андрей Иванов, теперь уже в кольчуге под плащом. Он кивнул:

– Быстро идёшь. Уважаю.

– Куда?

– Сейчас узнаешь.

В княжеских покоях было людно. Несколько мужчин в воинских плащах, оруженосцы, карты на столе, горящие светильники. Воздух – тяжёлый от воска и принятого решения.

Князь стоял у стола. Указал на меня:

– Вот он.

И повернулся:

– Дмитрий. Война идёт. Псков поднимает голову, а князь великий московский требует верности.

Войско идёт на юг – отстаивать земли.

Я даю в дружину лекаря. Не попа, не обрядника, а тебя.

Я медленно вдохнул.

– Я не полководец.

– И не прошу у тебя меча. Только руки.

– Люди умирают не от клинка, а от гноя, от грязи, от того, что рану промывают мочой.

– Ты видел это. И можешь изменить.

Он подошёл ближе:

– Ты сам говорил: хочешь работать, спасать, учить. Вот тебе шанс. В бою ты узнаешь, сколько стоит каждый бинт.

Я кивнул.

– А если не вернусь?

– Это и есть жизнь.

Но если вернёшься – имя твоё будет известно далеко за пределами Глухарёво.

Он протянул свиток.

– Письмо. Подтверждает, что ты под моей защитой. Что ты – послан лекарем княжеским.

Показывай его, если кто-то усомнится.

Я взял.

– Когда выезд?

– Утром. Переправа через Волхов. Потом на юг.

Ты едешь с первой частью.

Сумку бери. Остальное – не важно.

Андрей подвёл ко мне юношу:

– Это твой помощник. Гриша. Немой, но соображает быстро. В бою молчание – тоже дар.

Я кивнул. У нас с ним будет своя форма общения. Как с больными, что не могут говорить – по глазам, по жестам. Я уже привык.

Князь отошёл к окну.

– Уходишь в войну, Дмитрий. Но не чтобы убивать.

А чтобы помнить, зачем живёшь.

Я вернулся в свою комнату глубокой ночью. Не спал. Не мог.

Разложил сумку на стол. Сортировал:

йод, остатки перекиси, бинты,

спиртовая настойка (почти всё уже ушло),

шины из деревянных планок– на случай переломов,

катетеры, шприцы, зажимы – те, что остались ещё оттуда,

лекарства… мало. Того же адреналина– на два-три случая.

"Что есть– то и беру."

Я аккуратно свернул инструменты в кожаный рулон, как учил дед ещё в детстве. Потом закрыл тетрадь, переплёл шнурком, спрятал в подкладку сумки.

Если не вернусь – кто-нибудь когда-нибудь найдёт. Прочтёт.

На рассвете мы уже стояли у переправы. Сотня воинов. Кони, телеги, связки копий, ящики с хлебом и солью, мехи с водой.

Все – в движении. Гул голосов, звон металла, топот – тревожный хор.

Меня проводили к одному из обозов. Андрей был уже в седле.

– Лезь повыше. Там твои ящики.

– Не геройствуй. Лечи.

– И смотри по сторонам. В дороге – свой закон.

Я уселся. Мой помощник, Гриша, устроился рядом. Он глядел на меня – безмолвно, но внимательно. Я кивнул. Всё понял.

Колонна тронулась.

Волхов за спиной. Перед нами – неизвестность.

Я ехал вместе с телегой, утыканной ранцами, одеялами и ящиками.

Справа – воины, слева – поле. Впереди – война.

Но сзади – та жизнь, которая уже не отпускает.

Глава 19

Дорога выматывала. Даже не тряской телеги – ожиданием. В пути всё было слишком ровным. А значит, где-то рядом – будет рвано.

Мы шли вторые сутки. Поля сменялись лесами, избы – пепелищами. Иногда попадались крестьяне, которых уже обогнали слухи – они смотрели на нас, как на дождь в засуху и как на ливень перед бурей одновременно.

К середине дня, как раз когда обоз медлил на подъёме, с крика впереди началось.

– Падло!.. – раздалось хрипло. – Копытом задело! Кровь!..

Я спрыгнул с телеги, махнул Грише – и побежал к скоплению людей.

У обочины, в колее, сидел молодой воин. Его левая нога была подогнута под неестественным углом, а из бедра хлестала алая кровь.

– Оступился, – сказал один из спутников. – Конь шарахнулся, он на землю, а другой копытом – прямо по ноге.

Я уже был рядом.

– Раступитесь!

Достал жгут, перетянул выше бедра. Он заорал. Значит, жив. Хорошо.

Быстро достал нож – разрезал штаны. Кровь пульсировала. Глубокий разрыв бедренной мышцы.

Возможно, и сосуд. Плохо.

– Гриша! – крикнул я. – Шины. Воду. Спирт!

Немой не заставил себя ждать. Через полминуты уже стоял с котомкой, тряс пузырьком.

Я промыл рану, обработал остатками спирта, обжёг края. Мужик кричал, хрипел, бился.

– Держи! – шепнул я одному из солдат. – За плечи.

Ножом вычистил осколки ткани.

Пульс – слабеет. Лицо – белеет.

Бинт. Давящая повязка. Жгут ослабил – кровь не хлестает. Пока держим.

– Кто ты?.. – прохрипел воин. – Кто…

– Спи, – сказал я. – Лекарь.

Он закрыл глаза.

Всё заняло минут пять.

Но пять минут – это целая жизнь, когда кровь хлещет из артерии.

Я встал, вытер руки. Глянул на окружающих.

Теперь они смотрели иначе.

Уже не как на чужого. А как на того, кто может спасти, когда все остальные просто стоят.

Андрей подошёл, молча глянул на лежащего.

– Выживет?

– Если не заражение – выживет.

Он кивнул.

– Поехали дальше. А его – в телегу, к тебе. Твоя ответственность.

Так я получил первого раненого. И свою походную лазаретку.

Мы остановились ближе к ночи – у лесной опушки, где можно было поставить телеги кругом, как щит. Загнали лошадей, разожгли костры. Я выбрался из повозки весь в сукровице и пыли.

Раненого звали Олекса. Лежал он бледный, потел и бредил. Лоб обложил мокрыми тряпками, под голову – свернул плащ.

Пульс слабый, но ровный. Кровотечение остановлено. Значит, теперь – главное: время и чистота.

Гриша помогал. Менял тряпки, кипятил воду. Он действовал без слов, по взгляду, по жесту. И с каждым шагом я всё больше понимал: с ним можно в пекло.

Ночью я не спал. То проверял повязку, то щупал лоб. Температура поднималась. Уже не шок, а реакция организма. Нужен был антибиотик – но его не было. Зато был – спирт и серебро. Я обжёг иглу и ввёл настойку коры и водки рядом с очагом.

Ближе к рассвету стало легче.

Олекса перестал стонать. Заснул по-настоящему.

Я сел у костра, достал тетрадь. Записал:

День 64.

Первая кровь.

Ранение бедра, сильное кровотечение.

Жгут, промывка, настойка.

Пока жив.

Гриша – молодец.

Полевые условия – жестоки.

Главное – не паниковать. И не дать другим это сделать.

Пламя костра плясало, отражаясь в металле ножа и каплях на рукаве.

Я понял, что теперь началось настоящее испытание.

Без аптек, без палат, без электричества.

Только руки, разум – и всё, что успел унести из XXI века.

Утро встретило нас дымкой и хрустом под ногами. Я встал раньше остальных. Проверил Олексу – дышит спокойно, глаза осмысленные. Даже хрипло поблагодарил, когда я поменял повязку.

– Ещё держимся, – сказал я ему.

Он слабо кивнул, но в глазах было то самое: жить хочу.

Колонна снова тронулась. Мы двигались медленно – дорога размокла, телеги вязли. Кони фыркали, воины злились, обозный ворчал, что хлеб намокнет, а мясо скиснет.

К полудню случился второй случай.

Молодой парень, видно, ещё не нюхал крови, упал с лошади прямо на острый пенёк у обочины. Проткнул бок – неглубоко, но рвано. Кровь пошла прилично.

Я оказался рядом.

– Уложить! – скомандовал.

Снял рубаху, оголил рану. Грязь, листва, кусок ткани из-под кольчуги. Всё вычистил.

– Потерпи, брат, сейчас будет больно.

Обработал водкой, зашил суровой ниткой. Прямо в поле. Даже руки не дрожали. Удивительно. Или уже привык. Или просто некогда бояться.

На третий случай – растяжение плеча от падения – я уже отреагировал молча, даже не матерясь. Шина, бинт, покой. Сразу сказал:

– Лечь в повозку. Не геройствуй, до свадьбы заживёт.

Гриша уже действовал, как настоящий фельдшер. Без слов – подносил, кипятил, ждал команды.

К вечеру у меня было трое в повозке. Один с рассечением, второй с простуженным горлом и температурами, третий – с рвотой, то ли от воды, то ли от нервов.

Я осматривал их по очереди, промывал, следил, чтобы не лезли в общие котлы. Пытался ввести гигиену на колесах. Даже уговорил Андрея выделить мне отдельное ведро и запас мыла.

– Если сдохнут – боевые потери. А если заразят десяток других – ты кого хоронить будешь? – сказал я ему.

Он только кивнул. Понял.

В ту ночь я снова записал:

День 65.

Три случая.

Олекса жив. Новый боец – бок, ещё один – плечо. Плюс понос.

Организация важнее, чем лечение.

Мораль высокая, пока никто не умирает.

Молюсь, чтоб так осталось.

Гриша – мой ангел без слов.

Пока мы не видели врага. Но я уже понимал: бой – это не только меч. Это грязь, болезни, страх.

И если я здесь – значит, кто-то ещё сможет вернуться домой живым.

Утро следующего дня встретило меня мерзким запахом. Не дым, не кони, не мокрая солома.

Понос. Повсеместный. Резкий, водянистый, с вкраплениями крови. Один, второй, третий… потом уже десятый.

Я сглотнул. Посмотрел на ведро с водой, из которого вчера пили из одной кружки. Всё стало ясно.

Подошёл к Андрею. Говорил тихо:

– Это… дизентерия.

– Если срочно не остановим – половина дружины сляжет до первой схватки. А половина из тех, кто сляжет, не встанет.

Он побледнел.

– Что делать?

– Пять дней привала. Кипятить воду. Отдельные горшки. Отдельные кружки.

– Кто с симптомами – в изоляцию. В лес, но не к общему стану.

– Давать… чёрт, у меня нет ни фталазола, ни нормального сорбента.

– Придётся делать уголь. Активированный. На месте.

Я вздохнул.

– Нужно дерево. Берёза.

– Обжечь в закрытой ёмкости, перемолоть, просеять. Давать по щепотке с водой каждые пару часов.

– И это поможет?

– Поможет не сдохнуть.

Княжеский человек принял решение быстро.

Колонна остановилась у брода, разбили лагерь. Заболевающих отправляли к отдельному костру.

Я с Гришей построил простейшую установку из глиняной посуды. В одной обжигали, в другой собирали. Получился чёрный мелкий порошок, как сажа.

Я давал его разведённым в тёплой воде, заставлял пить. Кто не мог – заливал шприцем прямо в рот.

За первые сутки вылетели ещё трое. Один не встал. Старый, истощённый.

Первая санитарная потеря. Без боя.

Я записал:

День 66.

Дизентерия.

Грязная вода. Привал на 5 дней.

Первая смерть. Старый, не вынес.

Обожжённый берёзовый уголь действует. Становится легче.

Олекса – на поправку.

Сила не только в мечах. Сила – в костре, кружке, и чьих-то мозгах.

Теперь ко мне относились иначе. Даже не уважительно.

С тревогой.

Я не просто "лекарь" – я тот, кто видит смерть, пока другие ещё шутят.

Пятый день стояли у брода. Сначала злились. Потом молчали. Теперь – слушались.

Поначалу были ропоты: «что за паника», «время теряем», «кто он такой, чтобы приказывать».

Но когда один из здоровых слёг прямо посреди ночного караула, а второй скончался к утру, спорить перестали.

Теперь каждый, кто подходил к котлу с водой, ждал, пока я сам покажу, что пить можно.

Каждый заболевший – под присмотром. Изоляция, как у прокажённых, но спасительная.

Олекса поправлялся.

Даже начал шутить, что его скоро снова в бой. Я покачал головой.

– Сначала – поход в сортир, без крови. Вот тогда и поговорим о битвах.

Гриша работал не меньше меня.

Он наладил подачу угля, организовал кипячение, сам из коры и бересты соорудил одноразовые ложки и щипцы для повязок.

Немой. Но с руками, которыми можно спасти десятерых.

Утром пятого дня я осмотрел всех, кого лечил.

Живы. Температура падает.

Только один ещё бредит. Остальных можно грузить.

Андрей подошёл ко мне у костра, когда я кипятил бинты.

– Всё?

– Почти. Завтра – можем двигаться.

– Потерь?

– Двое. И один пока без прогноза.

Он опустил голову.

– Без боя. И уже хороним.

– Это не поражение. Это предупреждение.

– Если мы и дальше будем есть руками и пить из луж, погибнем быстрее, чем от мечей.

Он кивнул.

– Дай мне список. Что нужно, чтобы не сдохнуть по дороге. Напиши. Хочешь – продиктуй. Я запомню.

В тот вечер мы снова пошли – но уже другими.

Уставшими, смолчавшими, наточенными.

Каждый шаг теперь был – шагом на выживание.