Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Глава 5

Пробуждение в собственной избе ощущалось совсем иначе. Пусть кровать – просто лавка, подстилка – старый тулуп, а из угла дуло сквозняком, но всё равно – своё.

Я разжёг печь, подбросил сухих щепок, потом бросил горсть крупы в чугунок. Овёс с кипящей водой – не пир, но желудок сказал спасибо. К избе уже привычно тянуло запахами дыма, золы и сырого дерева.

Утро было тусклым, с редкими снежинками. Деревня просыпалась. По улице кто-то уже погнал скот, крики, лай собак, хлопанье дверей. Я вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух.

Жив. И, похоже, на месте.

Не успел толком разогреть воду, как в дверь снова застучали. На этот раз громко, с отчаянием.

– Эй! Лекарь! Выходи! У нас беда!

Открыл. На пороге стоял парень лет двадцати, разгоряченный, в поту. За ним был мужик постарше, держась за плечо.

– Упал, – пояснил тот, – с бревна. Плечо вон как встало… не как было.

Поднял взгляд – действительно. Рука неестественно оттопырена, плечо вывернуто вперёд и вниз. Вывих. Классика.

– Заходите, – сказал я. – Быстро.

Усадил пациента, снял полушубок. Мужик кряхтел сжав зубы. Я оглядел сустав, проверил – да, передний вывих. Классика. Главное – не тянуть. Иначе начнутся отёки, и будет хуже.

– Сейчас будет больно, – сказал я. – Но быстро.

Он кивнул, не глядя. Я дал ему старый ремень – кусок кожи, чтоб сжал зубами. Устроил его сидя, прижал плечо к себе, зафиксировал руку, дернул – аккуратно, но резко.

Щёлк. И тишина. Только его дыхание, тяжёлое, хриплое.

– Всё, – сказал я. – Вставай.

Он молчал, потом вдруг… расплакался. От облегчения.

– Не ломал? – спросил старший.

– Нет. Вывих. Сегодня – лёд, компресс. Неделю беречь.

Наложил повязку из бинта, благо в сумке оставался чистый. Повязка, по сути, – простая восьмёрка, чтобы держать руку к телу. Дал пару советов: не напрягать, спать на спине, не поднимать конечность.

– Откуда ты это умеешь? – спросил молодой парень, что пришел с пациентом, разглядывая меня с подозрением.

Я улыбнулся.

– Я фельдшер. Это вроде как знахарь, только… учёный. Где я был, мы много людей лечили. В деревнях, посёлках, и по лесам ходили.

Он кивнул, но видно было – не всё понял. Запомнил, скорее всего, только "лечил".

– Спасибо, – сказал мужик, вытирая лицо. – А то я думал, всё, конец руке.

– Жить будешь, – сказал я, похлопав его по здоровому плечу. – Только в драки не лезь ближайший месяц.

Они ушли. А я сел, налил себе кружку горячей воды с остатками трав и впервые за долгое время ощутил… гордость. Это не была сложная операция. Но здесь, в этом веке, – это чудо. Не прибег к огню, не сыпал соль в рану, не крутил суставы наугад. Просто… знал, что делаю.

Днём я начал организовывать аптеку. Пока – прямо у себя в избе. Перебрал сумку, пересчитал остатки: бинты, салфетки, спирт – почти на донышке, шприцы – два. Анальгин, пара таблеток лоратадина. Пара капельниц – хлористый натрий. Всё – как золото.

Начал выписывать в тетрадь – всё, что есть. Всё, что потратил. И всё, что можно приготовить.

Травы. Отвары. Дезинфекция. Жгуты. Повязки. Настойки.

Записал: нужны прямые палки – под шины. Надо найти. Также – сделать носилки. Верёвки, палки, мешковина.

Сложил вещи в отдельный угол. Приготовил пару кусков чистой ткани – выварил, высушил. Сделал мешочки для хранения сухих трав. Понял – нужна сушка. Место над печкой – пойдёт.

Вечером пришёл староста. Осмотрел избу, сел на лавку, достал кусок сала, положил мне:

– За дело.

– Спасибо.

– Люди говорят, ты руку вправил. Без костоправа, без трав, без ломов. Говорят – как по волшебству.

– Никакого волшебства. Только знание. Где жил – таких случаев было много. Главное – вовремя.

Он кивнул.

– Лечи. Но аккуратно. Ты ведь чужак. Кто-то радуется, а кто-то – шепчется.

– Я понимаю. Но я не ведьмак. Я просто умею лечить.

Староста посмотрел мне в глаза. И тихо сказал:

– Надеюсь, что так.

Поздним вечером я лежал у печи, глядя на потрескавшийся потолок.

Вот она, деревня. Суровая. Простая. Но честная.

Люди пока держатся настороже. Но нужда сильнее суеверий. Если я продолжу – докажу, кто я.

Не волхв. Не чернокнижник. Просто… фельдшер.

Глава 6

Утро прошло спокойно – редкость по местным меркам. Я как раз закончил наводить порядок в сумке и вешать сушёные травы над печкой, как в дверь постучали.

На пороге стояла женщина с бледным лицом. За подол держался мальчик лет семи.

– Лекарь, у него жар… С самого утра горячий, не ест, лежит…

Я сразу жестом подозвал их внутрь.

– Садись, парень. Как тебя звать?

– С… Савка, – прохрипел он.

– Сейчас посмотрим, Савка.

Я достал из сумки электронный градусник – старый, но рабочий. Вставил под мышку, ждал. Женщина смотрела с тревогой.

– Тридцать девять и три, – сказал я. – Высокий, но не критичный. Поможем.

Лекарства я не стал доставать. Местные могли не понять, а жар – не всегда враг. Главное – сбить и не дать подняться выше.

Я усадил Савку, смочил тряпку в прохладной воде, начал обтирать. Воду менял несколько раз. Снял рубаху – тело дышало. Через час он уже сидел ровнее, глаза стали яснее.

– Есть хочешь? – спросил я.

Он кивнул.

– Значит, дело пошло на лад.

Женщина дрожащим голосом поблагодарила:

– Ты… как знал всё. Без трав, без молитв – и легче.

Я лишь кивнул.

– Наблюдай. Если ночью снова поднимется – зови.

Вечером в дверь опять постучали. Та же женщина. В руках – узелок.

– Спасибо вам, лекарь. Он ест уже, играет даже. Вот, возьмите. Сами пекли.

Развязал – внутри были пирожки. С капустой. Теплые ещё. Запах такой, что я чуть слюну не пустил.

– Спасибо, от души, – сказал я.

Она поклонилась и ушла. Я сел за стол, ел и думал – вот она, народная благодарность. Не медаль, не почёт – пирог, поданный с добром.

Ночью не спалось. Я перебирал в голове десятки эпизодов из прежней жизни. Грязь, инфекции, антисанитария. Сколько жизней уносила не сама болезнь, а гной, немытые руки, загноившиеся раны…

Мыло. Надо мыло.

Я знал базовый рецепт: зола + жир = щёлок, потом кипячение, фильтрация, отстаивание. Ничего сложного, но надо найти подходящий жир.

Завтра – пойду к мяснику. Или к Марфе – она знает, где чего добыть.

Запись в тетрадь:

День шестой. Савка – жар. Температура 39.5. Без лекарств сбил – помог. Благодарность – пироги. Вечером – мысли о мыле. Начинаю думать об общей гигиене. Мыло – ключ к профилактике.

Глава 7

Утро началось мирно. Даже слишком. Никто не стучал в дверь с воплями «доктор, спасай!», никто не поджигал печь так, что дым валил в избу. Даже мыши, кажется, решили не устраивать ночные пробежки.

Я встал, развёл огонь, поставил вариться золу с жиром – начал эксперимент по изготовлению мыла. Пока кипело, принялся записывать:

Без гигиены нам крышка. Мыло – приоритет.

Зола кипела в кастрюле. Пахло… ну, не жасмином. Добавил немного сала – Марфа отдала кусок. Жир начал растворяться. Белёсая пена поднялась, всё шипело.

Я фильтровал через тряпки, остужал, ждал. К обеду у меня был тёмно-серый кусок, мылкий на ощупь, немного едкий, но – мыло.

Вышел на улицу, обмыл руки. Щипало. Но работало.

Прошёлся по деревне, понюхал местных. Воняли. Сильно. Особенно мужики, особенно летом. Поговорил с парой соседей – мол, надо бы мыться.

– Мыться? Дак вода холодная же! – отмахнулся один.

– А что это за глина такая, мыло говоришь? – спросил другой.

Я лишь кивал. Знал: агитация будет делом долгим.

К вечеру поговорил со старостой. Тот поворчал, но разрешил устроить короткий сход. Селяне собрались у колодца. Я вышел с куском мыла в руке.

– Вот. Это мыло. Оно очищает кожу. Смывает грязь. Убивает болезни.

Толпа гудела. Один спросил:

– Это что, от лихоманки помогает?

– Нет. Но не даёт лихоманке появиться.

– Такого не бывало, – пробормотала бабка. – Чтоб грязь убивала.

– В моих краях бывало. Я фельдшер. Лекарь. Мы это проходили. И не раз.

Кто-то кивнул. Кто-то фыркнул. Но двое – забрали кусочки на пробу.

У Марфы вечером сидели на крыльце. Она выслушала, усмехнулась:

– Ты б ещё зубы чистить велел. Вот потеха была бы.

– И это скоро. – Я хрустнул коркой пирога.

– А если серьёзно – продолжай своё дело. Поначалу смеяться будут. Потом – благодарить.

Я кивнул. Она была права. Марфа, к слову, выглядела особенно хорошо. Улыбалась мягко, глаза блестели. Под сорочкой угадывались округлости. Красавица – женщина. И рядом с ней было тепло.

Запись в тетрадь:

День седьмой. Мыло сварено. Первая агитация. Двое – согласились. Остальные – посмеялись. Марфа – поддержала. Продолжать. Гигиена = выживание.

Глава 8

Когда ты в прошлом, а из медикаментов у тебя остались только мазь из подорожника и настой зверобоя, волей-неволей начинаешь задумываться о тяжёлой артиллерии. Антисептики. Настойки. Всё, что может убить заразу, остановить гниение и продлить чью-то жизнь. А значит – нужен спирт.

Проблема одна: его здесь практически нет. Совсем. Даже намёка.

Местные пьют брагу. Такая жидкость годится разве что для полировки дверей или отмывания щепок от ожогов. Медицинской пользы – ноль, а запах – как у вёдра с кислыми яблоками.

Так и началось: долгие вечера с чертежами в голове, мысленные расчёты, какие сосуды лучше – глиняные или медные, где найти змеевик, как сделать охладитель. За основу взял самовар – старый, медный, с вмятинами, но ещё живой. Григорий выделил его без вопросов, сказав только:

– Если взорвёшь – то пусть это будет далеко от моей избы.

Змеевик я сделал из трубки, что торчала у попа из старой люльки для свечей. Сказал, что «на дело богоугодное». Поверил. Глиняный кувшин стал охладителем, обмотанный тряпками и политый холодной водой из колодца. Всё, как бабушка когда-то рассказывала.

Первую брагу поставил на пшёнке с мёдом. За два дня в избе стало вонять, как в сарае с квашеной капустой. Но она забродила – значит, процесс пошёл. Грею на печке, пар валит, внутри булькает, капли собираются, стекают по трубке. Первый кап – вонюч, едкий. Я его вылил. Второй – уже похоже. Третий – чуть подержал на языке.

Господи.

Ядреней я ничего не пробовал. Щиплет язык, нос, уши, мозг. Но пахнет… спиртом. Нормальным, чистым, как в медпункте. Я отставил кружку, сел и долго смотрел на самогонный аппарат, как на золотоносную жилу.

– Ну, парень, теперь у нас есть оружие.

На следующее утро начал делать настойки. Первая – зверобой. Вторая – полынь. Потом календула. На спирту всё быстро тянет, цвет меняется, запах крепнет. Банки выставил в тёмный угол, подписал по-простому: «жжёт – значит работает».

Вечером зашла Марфа. Без слов, как всегда. Сидит, мнёт подол.

– Ты теперь и зельевар, и пивовар?

– Я теперь аптекарь. Со стажем. С запахом.

Поставил кружку, плеснул немного только что выгнанного. Она принюхалась.

– Тьфу, смердит.

– Это пока. А если капнуть зверобой?

Капнул. Запах стал мягче. Марфа отхлебнула – морщилась, но глотнула.

– Так… терпко, – сказала. – Но согревает. И… в голове чище стало.

Мы сидели на лавке у печи, кружка ходила по кругу. Она рассказывала, как в юности хотела уйти в монастырь, да передумала – братья на хозяйстве остались. А я рассказал, как работал на Севере, в мороз, и пациенты к тебе ползут, потому что ты – последняя надежда.

– Ты, выходит, снова последняя надежда, – сказала Марфа. – Только теперь – тут.

Я ничего не ответил. Только плеснул ей ещё чуть-чуть. Потом себе.

Мы говорили долго. Про травы, про то, как сохранить мыло зимой, как бы сделать так, чтоб больных меньше было. Я понял, что мы похожи: и она, и я – лечим, чем можем. Только я – спиртом, а она – словом.

Когда она ушла, в избе остался запах. Не самогона. Не трав. А жизни.

На следующий день я решил испытать спирт в действии. Не на себе, конечно – нашёл старую гвоздодёрку, обработал, поцарапал доску, смочил марлю и вытер. Запах был крепкий, но чистый. Без примесей. На дереве не осталось ни плесени, ни следов. Тогда – на рану.

Повод не заставил себя ждать: под вечер прибежал десятилетний сын кузнеца, Кирюха, с ссадиной на локте – упал с забора. Кровь, пыль, слёзы.

– Будет жечь, – сказал я. – Но недолго.

Смочил бинт, приложил. Он зашипел, как кот на собаку, но выдержал.

– Щиплет, как злая бабка, – сказал. – Значит, работает?

– Именно, – кивнул я.

Вечером снова зашла Марфа. Уже без кружки – просто с мешочком трав.

– Вот, сушёная календула. Говорят, раны тянет.

Я кивнул, положил на полку.

– А как ты раньше раны чистила?

– Да золой. Или корой дубовой. Ещё крапиву поджигала, пеплом присыпала.

– Помогало?

– Не всегда. Но лучше, чем грязной тряпкой.

Мы опять сели у печи. Я налил ей каплю спиртовой настойки с календулой в горячую воду.

– Полоскать. На всякий случай.

– А ты умный, – сказала она. – Только всё как по книжке.

– А плохо?

– Нет, – усмехнулась. – Просто у нас тут книжки – это люди. Старики.

После ужина зашёл подросток – Ваня, сын плотника. Робкий, но с мозгами.

– Мать говорит, ты учишь. Можно?

Я не понял сначала.

– Ну… как бинт резать. Как травы сушить. Я запоминаю быстро, честно.

Так появился мой первый ученик. Я дал ему тряпки, показал, как мыть руки, как обрабатывать нож. Показал, как делаю отвары. Он молчал, но записывал на бересте палочкой. Ушёл, сказав:

– Я не боюсь крови. Если надо будет – помогу.

А может, и вправду пора растить кого-то, кто потом останется тут. Я не вечный. Я даже не «отсюда». Но если хоть один местный будет лечить грамотно – уже не зря.

Ночью я долго не спал. В голове крутились мысли – о маленькой аптеке в старом амбаре, о полках с сушёными травами, о учениках, а может – и целой школе. Смелая мечта. Но теперь у меня был спирт, знания и люди, которые начали верить.

Я взял тетрадь. Дописал:

«День 32.

Спирт испытан. Работает.

Первая дезинфекция у детей.

Марфа – подключена. Делится травами.

Ученик – Ваня.

Аптека: идея жива.

Самогон – по капле, но в дело».

Через два дня в деревне началось странное.

Сначала заболел пастушонок Лёнька – сопли, красные глаза, чихает как пушка. Потом ещё двое детей, а потом и староста пожаловался, что «горло будто терновым кустом проскоблили». Село гудело, как улей.

Я сразу понял – вирусная зараза. Простуда, скорее всего, но цепляется быстро.

Поставил в своей избе котёл с отваром зверобоя и мать-и-мачехи, добавил немного полыни и липового цвета. Поставил лавку у входа, повесил тряпицу с надписью (для тех, кто читать умеет – то есть для Марфы и ещё пары бабок): «Пить по кружке. Дышать паром. Без разговоров».

Марфа пришла первой. Посидела у котла, укуталась платком, потом сказала:

– Это ты как в бане, только не голый.

– Я на это лишь улыбнулся.

Потом пришли и другие. Я измерял температуру на ощупь, слушал дыхание, поил, выдавал настойки. Самогон пошёл в ход как основа для растирок: добавил туда зверобой, дал старосте. Он попробовал – и за два часа уже сидел в седле, хоть и чихал на ходу.

К вечеру поток пошёл на убыль. Кто посильнее – выздоровел, кто послабее – лежал, но спокойно. Смертей не было. Паники – тоже. Впервые люди начали приходить ко мне не с опаской, а как в обычный лечебный дом.

А я стоял у котла, бросал щепотки трав и думал: да, это не больница. И не поликлиника. Но уже что-то вроде санчасти с печкой. Своей.

В тетрадь записал:

«День 35.

Заражение массовое, лёгкое.

Простуда. Симптомы: горло, чих, лихорадка.

Реакция: отвар, пар, растирки.

Настойка – помогает.

Никто не умер.

Первый случай “мини-эпидемии” пережит.

Аптекарь справился».

На третий день после вспышки простуды в избу зашёл человек, которого я раньше не видел. Высокий, в добротной одежде, но не боярин. Лицо выбрито, говорит внятно.

– Ты – лекарь?

– А ты кто?

– Зовут Игнат. Из Мартыново. Слыхал про тебя. Говорят, травы варишь, людей на ноги ставишь. И… самогон гонишь.

Я напрягся.

– Спирт. Для настоек.

Он кивнул. Посмотрел на полки, на банки с растворами.

– У меня отец. Старик. Раны у него. После медведя. Гниёт. Не заживает. Боярский доктор был – только плечами пожал. Я привёз его сюда. На телеге. У крыльца.

Я вышел – и правда, на повозке под тряпками лежал сухонький старик с повязками на боку. Слабый, но живой. Дышит. Глаза открыл – мутные, но осмысленные.

– Ты его привёз сюда? Один?

– Один, – кивнул Игнат. – Лучше уж тут, чем снова ждать чуда у наших знахарей. Ты – последняя надежда.

Я почувствовал, как где-то внутри всё сжалось. Ответственность, страх… и решимость.

– Вноси. Печь разожгу, воду согрею. Но знай – будет больно. Очень больно.

Игнат достал мешочек.

– Здесь – мёд, сало и медяк. Больше – потом. Помоги.

Я взял мешочек. Не из-за платы. Из-за того, как он смотрел. Не как на знахаря. Как на шанс.

Когда он ушёл греть печь и помогать, я посмотрел на банку со спиртом. Осталось чуть-чуть. Нужно будет гнать снова. А пока – действовать.

В тетрадь записал:

«День 36.

Приходец – Игнат, из Мартыново.

Раненый – гнойная рана, доставлен в деревню.

Лечение – на месте.

Спирт почти кончился.

Настойки – на исходе.

Слух пошёл. Надо быть готовым.

Я – аптекарь. Теперь – принимающий».

Глава 9

Проснулся рано, как всегда. За окном – туман. Воздух пах не дымом, а сырым мхом и землёй. Еще лето, но осень ползет как старуха – медленно, но верно. Дышится легче, но спина по утрам ломит сильнее.

На полу, возле печки, тихо стонал старик – тот самый, которого привёз Игнат. С вечера я вычистил рану, обрезал некроз, облил всё спиртом и замотал чистой холстиной. Больно ему было жутко, но он не кричал – только стиснул зубы и пробормотал что-то вроде молитвы.

Теперь лежал, спал. Значит – не хуже.

Я встал, развёл огонь, поставил кипятиться воду и сел с тетрадью. На корешке уже скапливается грязь, обложка потрескалась. Всё-таки бумага XXI века – не броня. Но пока держится.

«День 37.

Пациент – стабилен.

Температура ушла.

Рана тёплая, но не гниёт.

Игнат помогает.

Ваня учится.

Сам жив.

Печь цела. Настойки на месте.

Утро – мирное.

Странно, но хорошо».

С этой записью я впервые за всё время почувствовал, что… выжил. Не просто проскочил между капель. А прижился. Приняли. Бьют в дверь не криком, а просьбой. Не тащат силой – приходят.

Если бы это был квест, мне бы всплыло уведомление:

Достижение получено: Месяц среди живых. Награда – тёплый хлеб и уважение красавицы.

Я бы кивнул и нажал «ОК».

Старик, между тем, проснулся. Посмотрел на меня мутными глазами, шумно вздохнул.

– Это… ты, что ли? Доктор?

– Он самый. Как самочувствие?

– Ножом по боку водишь, а спрашиваешь… жив. Это уже не плохо.

Я усмехнулся. Он не бредит – уже плюс.

Проверил рану – гноя стало меньше, края не посинели. Значит, организм борется. Чисто промыл, обмакнул спиртовой настойкой календулы, сменил повязку. Он морщился, но терпел.

– Живучий ты, – сказал я. – Даже медведь не добрался.

Он только хмыкнул.

Вошёл Игнат, принёс воды. Подавал инструменты, молча. Я оценил – парень толковый. Не лезет, но наблюдает. И благодарность у него не в словах, а в делах.

Позже зашёл Ваня. Прямо с порога:

– Утром собрал чистотел. Где сушить?

– На верёвке, в тени. Головками вниз.

Показал ему, как размять цветки, чтобы не поломать стебли. Он слушал, записывал на дощечке углём. Потом помог мне вымыть руки, разложить травы по полкам. Уже не боится ни крови, ни запаха. И это за неделю.

– Скоро сам будешь врачевать, – сказал я.

Он посмотрел серьёзно.

– Не хочу, чтоб люди умирали, как бабка. Она бы… если б ты раньше был…

Я кивнул. Он не договорил – и правильно.

К вечеру старик задремал, Ваня ушёл помогать отцу. Я остался один. Печь потрескивала, полки благоухали сушёными травами, а в банке настойка мяты бродила в углу, будто злилась на весь мир.

В дверь постучали.

– Отворено, – крикнул я.

Вошла Марфа. В платке, с корзинкой.

– Вот тут… чабрец, мята, да корень солодки. Всё просушила, как велел.

– Спасибо.

– Как старик?

– Жив. Дышит. Уже шутит даже.

Она поставила корзинку на лавку, присела.

– Гляжу я на тебя, Дмитрий, и думаю: с чего ты вдруг в нашу глухомань? Не с неба же свалился?

Я чуть не поперхнулся чаем.

– Почти. Только не с неба, а как бы… издалека.

Она прищурилась.

– Издалека, говоришь. Ладно. Я тебя не спрашиваю. Главное, что ты добрый. И руки у тебя умелые.

Помолчали.

– Слушай, – сказала она, – а ты чего дальше хочешь? Так и будешь один в избе, пока кости не стынут?

Я глянул на неё.

– Пока есть работа – буду. А дальше… кто знает. Может, аптеку настоящую построим. Или школу. Не церковную – нормальную. С наукой.

Она улыбнулась.

– С ума ты, Дмитрий, конечно, сошёл. Но… хорошая у тебя зараза. Надо бы ею всех заразить.

Она встала, поправила платок.

– Береги себя. И Ваню береги. Он – с толком. А ты ему как учитель.

Когда она ушла, я долго сидел у печи, смотрел в огонь.

Я ведь и сам не знал – чего хочу дальше.

Но знал, чего не хочу: обратно. В тот мир, где всё по расписанию, где к тебе приходят не с мёдом, а с жалобой.

А здесь… здесь за тобой приходит жизнь. И она просит остаться.

Утро следующего дня выдалось бодрым. Я только поставил чай, как в окно постучали.

– Дмитрий, открывай! Там баба с хуторка… больна, – крикнул кто-то.

На пороге стояли двое мужиков. Между ними – носилки. На них женщина, лет сорока. Щёки в лихорадке, глаза мутные, губы потрескались. Подмышкой – опухоль с покраснением, похоже на абсцесс. Рука распухла, жар от неё шёл как от печи.

– Сколько так лежит?

– Два дня, – ответил один. – Мы уж думали, не доживёт.

– Жива – значит, шанс есть.

Я сразу велел заносить в избу, на пол у стены. Принёс спирт, нож, чистые тряпки. Объяснил коротко:

– Сейчас вскрою. Больно будет. Но выбора нет.

Она не ответила, только застонала. Я смазал спиртом, сделал надрез. Гной хлынул в тряпку, запах – как от дохлой рыбы. Но кровь пошла – свежая. Это хорошо. Наложил компресс, перебинтовал.

Мужики стояли в сторонке, бледные.

– Останется у меня. Каждое утро – менять повязки, чистить. Через три дня будет ясно.

– Да хоть три недели! – выдохнул один. – Ты, говорят, и от медведя спас…

Я только махнул рукой.

Когда они ушли, я снова открыл тетрадь.

Рядом дремал старик. За стенкой дышала тяжело новая пациентка. А у меня дрожали пальцы не от страха, а от усталости.

«День 38.

Пациент № 2 из Мартыново – стабилен.

Новый случай – женщина, абсцесс.

Оказана помощь.

Оставлена на лечении.

Слух пошёл дальше.

Деревня – живая.

Я – не один».

Я положил ручку и впервые за долгое время почувствовал, что я – не просто выживший. Я стал нужным.