Текст книги "Фельдшер XV века (СИ)"

Автор книги: Никифор Гойда

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 13

Меня разбудил грохот в дверь. Не стук – а настоящий удар, такой, что изба дрогнула. Я вскочил. Сердце уже знало: что-то случилось. Серьёзное.

На пороге стоял мальчишка, босой, в рубахе нараспашку, лицо в слезах и глине:

– Дядя доктор! Там… там Климов отец… Он ногу разорвал! Крови – море! Он… он теряет!

Я не стал расспрашивать. Схватил сумку и побежал за ним, даже не застёгивая ворот.

Он лежал у сарая, в луже, которая уже перестала быть просто водой. Земля под ним потемнела, запах крови бил в нос, будто это была бойня. Мужик – лет сорока, крепкий, румяный – теперь белый, как снег, только губы посинели.

Нога – почти напополам, резаная по бедру. Коса, старая и тупая, сделала свою работу. Артерия.

Я упал на колени, достал жгут. Перетянул – слишком высоко, но по-другому было нельзя. Кровь всё равно шла, медленно, но не останавливаясь. Рана – рваная, грязная, края обтрепаны. Я зажал, прижёг спиртом, начал работать.

Но глаза у него уже стекленели.

– Эй! Ты тут! – крикнул я.

Он дёрнулся, посмотрел. Без фокуса.

– Жена… – выдохнул. – Скажи, чтоб… не пилила косу…

Я не ответил. Уже не имело смысла. Давление ушло. Пульс – как тень. Спазм. Последний вдох.

Я сидел на коленях, с руками по локоть в крови, когда он умер. Не кричал. Не звал. Просто перестал быть.

Мальчишка стоял сбоку. Потом разревелся.

Я положил руку ему на плечо. Не знаю зачем. Просто, чтобы не быть одному в этот момент.

Я вернулся домой. Не мыл рук – просто стёр кровь о снег, пока шёл. Руки всё равно пахли ею.

Кровь впиталась в ногти, в кожу, в мысли.

В избе было тепло. Пахло сушёной мятой и печёными яблоками. Мир здесь не знал, что где-то рядом человек умер у меня на руках.

Марфа сидела на лежанке, в полусогнутом положении, поправляла повязку.

– Долго… – начала она, но замолчала, как только увидела моё лицо.

Я поставил сумку, присел на лавку, не глядя в её сторону.

– Не успел, – сказал я. – Глубокая резаная. Коса. Бедро. Много крови. Он умер у меня на руках.

Марфа ничего не сказала. Встала, с усилием подошла, села рядом. Тихо. Просто рядом.

– Он был ещё жив, когда я прибежал. Но… глаза уже уходили. Я жгут наложил. Давление не вернулось. Спирт влил. Кровь уже не слушалась. Всё было правильно. Всё как надо. Только поздно.

Марфа положила руку мне на плечо.

– Ты не бог, Дима.

– А для них – почти. Вот и в том-то всё. Почти. Пока я живых вытягивал – шептали, но верили. А теперь, когда не спас – начнут шептать по-другому.

– Пусть шепчут. Пусть боятся. Но ты всё равно останешься тем, кто был рядом. Кто пришёл. Кто не отвернулся.

Я кивнул. Не сразу.

Я сидел с ней, в этой тишине, под треск поленьев и слабое её дыхание.

И понял – мне тоже нужно научиться отпускать.

Позже, когда изба снова погрузилась в вечернюю тишину, я сел за стол. Сумка лежала раскрытая, бинты – в крови, и запах спирта смешивался с дымом от печки. Я достал тетрадь.

Долго смотрел на чистую страницу.

Потом всё-таки написал:

**«День 43.

– Случай:

Клим Трофимов, резаная рана бедра, артериальное кровотечение.

Прибыл на место – поздно.

Потеря крови – критическая.

Смерть – наступила через 7–10 минут после моего прибытия.

– Итог:

Первая смерть. Не от болезни, а от времени.

Не успел.

Не виноват. Но и не смог спасти.

– Реакция окружающих – тревога. Шёпот.

Я – всё ещё человек.

И смертен не только я, но и мои возможности.

– Вывод:

Жгут – сработал, но поздно.

Нужно готовить помощников. Учить.

Каждая минута решает. Один я – не справлюсь».**

Я положил ручку, закрыл тетрадь.

В первый раз за всё это время – почувствовал, что по-настоящему старею. Не телом. Душой.

Но завтра всё равно придут. И я открою дверь.

Глава 14

Иногда смерть кого-то другого открывает тебе глаза шире, чем твоя собственная боль.

Вчера умер человек. Не от чумы, не от огня, не от злого умысла. От того, что я не успел.

Он умер не в избе, не на поле боя, а в своей деревне. У себя дома.

И всё потому, что между его раной и моей помощью прошло слишком много времени. Всего пятнадцать минут – и вечность.

Я сижу за столом, черчу на старом куске бересты то, что в нашем мире зовётся словом структура.

Мне нужна больница.

Пусть не с плиткой и лампами, не с реанимацией. Но место. Пространство. Где будет лежанка, вода, тепло, инструменты. Куда принесут – и я смогу принять, не распахивая двери своей избы каждый раз как в чёртовом медпункте.

Мне нужны люди.

Руки. Глаза. Уши.

Ученики.

Ваня – молодец. Но он один. А деревня – не одна. Уже приходят с окрестностей. Сегодня – один. Завтра – пятеро. А послезавтра – эпидемия. И что я буду делать?

Надо учить. Всерьёз. Не просто как бинт накладывать. А как понять, где рана, где смерть, где спасение. Где нужен жгут, а где не трогать вовсе.

Я пойду к старосте. Поговорю. Попрошу выделить место. Помещение. Пусть сарай – переделаем. Пусть пустая изба – оборудуем. А ещё… я начну собирать людей. Женщин, парней, стариков, у кого ум ясный. Кого не пугает кровь.

Я назову это… не знаю как. Школой, может. Или просто «делом жизни».

Но одно я знаю точно: пока я один – я бессилен.

А если нас станет больше – мы сможем не только лечить. Мы сможем предотвратить.

Староста встретил меня у колодца. В руках – ведро, на лице – как обычно: ни улыбки, ни злости, только прищур наблюдателя. Он первым заговорил:

– После вчерашнего… ты, поди, не спал.

– Спал, – ответил я. – Час. Потом думал.

– Про смерть Клима?

– Про то, как сделать, чтоб таких смертей было меньше. Гораздо меньше.

Он поставил ведро и выпрямился.

– Говори.

Я коротко изложил всё:

– Нужна изба под больных. Не моя, отдельная.

– Нужны помощники. Несколько. Я начну их учить.

– Нужны запасы – чистые тряпки, вода, полки, инструменты.

– И чтобы никто не лез с разговорами про ведьмака, если кого не успею вытянуть.

Он выслушал молча. Потом вдруг произнёс:

– Будто бы просишь – а будто уже начал.

– Так и есть. Не прошу – говорю, что надо. Пока один – я бесполезен, Илья. А вы это вчера видели.

Он почесал бороду.

– Изба старая Пелагеи пустует. Та, что у опушки. Сухая, без крыс. Там бы и поставить койки.

– Подойдёт. Я сам приберу.

– А люди? Обучать – дело непростое.

– Ваня уже умеет накладывать повязки лучше многих. Значит, и другие смогут. Я сам отберу. Только не мешайте. И не пугайте. Пусть идут по доброй воле.

Он задумался. Снег поскрипывал под ногами.

– Ну что ж. – Он кивнул. – Делаешь дело. Я помогаю.

Но смотри, Дмитрий: раз начнёшь – назад дороги не будет.

– Я и не иду назад.

Он протянул мне руку. Мы пожали.

Изба Пелагеи стояла у самого края деревни, почти под лесом. Старуха умерла весной, и с тех пор дом пустовал – занавески свалились, в печи не топили, даже куры мимо проходили, как мимо мёртвого. Но стены – целы. Крыша не протекала. Пол не сгнил. А главное – окно выходило на юг, что значит: здесь всегда будет светло, даже в серый день.

Я вошёл. Пахло плесенью и пылью, но не смертью. Хороший знак.

Обошёл помещение. Одна большая комната, старая лавка у стены, печь с трещиной, пара глиняных кувшинов в углу. И пусто. Пугающе пусто.

– Ничего, – пробормотал я. – С этого и начинается порядок.

Я отворил окна, впустил морозный воздух.

Подмёл веником пол.

Присел у порога, достал тетрадь. Записал:

«Изба Пелагеи.

Назначение: лечебница.

Задачи на ближайшие дни:

– Проветрить, очистить.

– Притащить лавки, простыни, тряпки.

– Сделать полку под инструменты.

– Приготовить настойку календулы и зверобоя – минимум 2 банки.

– Сделать запас мыла.

– Принять первых учеников».

Я встал, вытер лоб. Воздух уже не казался мёртвым.

Пахло холодом, деревом… и началом.

Утром следующего дня я отправил Ваню по деревне. Сказал просто:

– Передай тем, кого считаешь толковыми: пусть приходят в старую избу Пелагеи. Сегодня – учу. Если не страшно.

К обеду пришли трое.

Первая – Акулина, жена мельника. Суровая, широкоплечая, с руками, будто сама мельницу на спине носит. Сказала:

– Коров резала, роды принимала. Не дура. Хочу понимать, что с людьми делать.

Второй – Ерофей, плотник. Мужик трезвый, вдовец. Взгляд спокойный, слова – редкие.

Третья – девчонка лет пятнадцати. Звали Пелагеей, как и старуху, чья это была изба. Глаза умные, руки – сухие и быстрые.

– Марфа сказала, чтоб я пошла. Я хочу научиться.

Я провёл их внутрь. Показал, где будет лежанка, где вода, где полки.

– Здесь теперь – место жизни. Здесь никто не должен умирать просто так. Если человек умирает – мы должны знать, что сделали всё.

Они слушали молча. Даже Акулина – и та не перебивала.

– Сегодня учимся одному: как остановить кровь.

Я достал чучело – скатанное полотенце, перевязанное верёвками. Сделал «рану» – надрезал кожу и вложил губку, пропитанную отваром с окрашивающей травой, чтобы казалась как кровь.

– Ваша задача – остановить кровотечение.

Они подходили по одному. Я показывал, как давить, куда накладывать тряпку, как делать жгут. Кто-то справлялся с первого раза. Кто-то – нет. Но никто не ушёл.

Через два часа они были уставшие, молчаливые, но другие. В глазах – не страх, а решимость.

– Завтра продолжим, – сказал я. – Если останетесь.

Акулина усмехнулась:

– Ещё как останемся.

Я вернулся домой, когда солнце уже катилось к горизонту. В избе пахло сушёной липой и пеплом от утреннего огня. Марфа сидела у печки, укрытая шерстяным платком, вязала из старой пряжи что-то невообразимое.

– Ну что, великий учитель? – прищурилась она. – Сколько учеников не сбежали?

– Пока ни один, – усмехнулся я. – Даже, кажется, что и запомнили что-то.

Я сел рядом, взял её запястье – привычно, почти по-домашнему. Пульс ровный. Щёки румяные. Живот мягкий. Повязка сухая.

– Шов зажил, – сказал я. – Завтра сниму. Ты держишься лучше, чем многие мои пациенты когда-либо. Пора домой.

– Домой? – она подняла брови. – А я уже думала тут осесть.

– Осесть можно. Но не как пациентка. А как человек. Свободный.

Она замолчала на мгновение. Потом хмыкнула:

– А как ты, Дмитрий? Ты сам-то ещё держишься?

Я посмотрел на неё. Усталость всё ещё висела в плечах, в затылке, в пальцах. Но внутри уже не было той тяжёлой пустоты, как после смерти Клима. Было ощущение… движения. Пути.

– Держусь, – сказал я. – Потому что должен. И потому что ты осталась. Живая.

Она кивнула.

А я поднялся, отнёс к печи воду для обмывания, поставил сушиться свежие тряпки. Завтра Марфа уйдёт – и в избе вновь станет тихо. Но теперь это уже не будет одиночеством.

Это будет готовность – к следующему шагу.

Поздним вечером, когда Марфа уже дремала, а в избе царила та редкая тишина, которую хочется слушать, я открыл тетрадь. Сел у стола и записал:

**«День 44.

– Основана: деревенская лечебница (бывшая изба Пелагеи).

– Первый день занятий с учениками:

• Акулина – решительная, рука твёрдая.

• Ерофей – молчаливый, понятливый.

• Пелагея – молода, но смелая.

– Отработали: наложение повязки, прижатие артерии, жгут.

– Результат: остались. Будут учиться дальше.

– Осмотр Марфы: стабильна, шов зажил, температура в норме.

Готовлю к выписке. Завтра – домой.

– Настроение:

Смерть ушла.

Жизнь осталась.

С каждым днём – всё больше рукопожатий, всё меньше одиночества.

– Вывод:

Начал. Теперь нельзя останавливаться.

Жить – значит учить жить других».**

Я закрыл тетрадь. Потянулся.

Завтра будет ещё один день. И я его встречу.

Глава 15

Утро началось как обычно: я успел разложить травы на сушку, вытереть стол после осмотра Марфы, заварить крепкий настой для завтрашнего занятия. Изба снова была пустой – тихая, спокойная. Я наслаждался тишиной, впервые за долгое время. Почти поверил, что день будет обычным.

Почти.

Стук в дверь был не деревенский. Ровный, тяжёлый, как будто сам воздух попросили отойти в сторону. Я открыл – на пороге стоял вестовой.

Невысокий, щуплый, но в одежде, какой в наших краях не шьют: добротный суконный кафтан, перевязь с тюлем, перстень с гербом, который я бы не понял – если бы не догадался.

– Ты есть Дмитрий, лекарь? – спросил он без лишних реверансов.

– Я, – кивнул я, сразу ощутив, как под ложечкой похолодело.

– От великого князя нашего, через боярина Матвея, тебе слово и приказ.

Он развернул свёрток, прижал к груди, словно читал из себя:

– «Се повелено: отныне быть тебе в очах княжеских. Лекарь ты, али чародей – разберём. В Новгород приглашается ты, дабы показать, что умеешь. Отказ – не положен».

Я помолчал. Даже сердце стучало тише.

За спиной – печь. Передо мной – взгляд, в котором нет угрозы. Только факт. Как дождь. Как приговор. Как будущее.

– Когда?

– Три дня – на сбор. Люди княжеские остановились у старосты. Проводим и охраним.

– Понял. Передай: явлюсь.

Он кивнул, свернул свиток и ушёл, будто ничего особенного не произошло.

Я закрыл дверь. Прислонился лбом к дереву.

Новгород.

Имя огромное, как пропасть.

Я не стал ждать. Взял котёл, налил воды и пошёл в соседнюю избу – туда, где Марфа теперь обитала. После выписки она переселилась в дом своей двоюродной племянницы, но по сути – всё так же рядом.

Она сидела у окна, сушила травы и, как всегда, первым делом сказала:

– Ты чего такой бледный? Опять кто-то помер?

– Нет, – выдохнул я. – Пока никто. Но может случиться – я.

Она отложила пучок зверобоя, нахмурилась:

– Говори.

Я сел напротив, грея руки у очага.

– Приходил вестовой от князя. Не просто боярин – сам Князь велел привезти меня в Новгород. Через три дня я должен ехать с ними.

Марфа смотрела не мигая.

– За что?

– За всё. За то, что лечу, за то, что слухи пошли. За то, что выживают. Слишком хорошо, видно, выживают.

– Приказ?

– Приказ. Не просьба.

Она молчала, потом кивнула, почти со вздохом:

– Ну вот и дождались. Я ж говорила – долго в тени не отсидишь. Ты светишься, Дима. Люди такими сами не становятся – их вытаскивают на свет. А свет – он и греет, и жжёт.

– Думаешь, не вернусь?

– Думаю, вернёшься. Только не тот, что ушёл. Там всё другое. Там не травы – там игры. И правила у них свои.

Но… – она взяла меня за руку, – ты же не дурак. И сердце у тебя – живое. А значит, справишься.

Я кивнул. Где-то в груди дрогнуло – не от страха. От того, что кто-то верит.

– Спасибо, Марфа.

– Не благодари. Лучше целым вернись. И с тёплой печенью, а не в мешке с землёй.

Она усмехнулась.

А я улыбнулся впервые за утро.

Вернувшись в избу, я долго сидел у сумки. Та самая, с которой я когда-то оказался в этом мире.

Сейчас она напоминала не спасение, а якорь. Всё, что я сделал, начиналось отсюда.

Я аккуратно выложил содержимое: перевязочные, антисептики, остатки антибиотиков, бинты, спирт, иглы, инструменты. Всё проверил, протёр, сложил заново.

Тряпки промаркировал травяной краской: чистые, в запас, на шов.

Отобрал самое необходимое – в дорогу.

Потом достал тетрадь. Открыл на новом листе. Написал:

«Инструкция для Вани:

– Настои ромашки, календулы и мяты держать тёплыми.

– Мыло варить дважды в неделю.

– Больных осматривать утром и вечером.

– Не решаешь – зовёшь Марфу или Акулину.

– Шептунов не слушай. Работай.

– Записывай всё. Что болит. У кого. Чем помог».

Я знал – он справится. Он уже не мальчишка с глазами, полными паники. Он помощник. Он почти фельдшер.

Позвал его. Ваня пришёл с мешком на плече и глазами, в которых было слишком много тревоги для его возраста.

– Ты уходишь?

– Уезжаю. На время. Может, на долго. Зависит от князя. И от того, что я там увижу.

Он молчал.

Я подал ему тетрадь, сумку с травами, вручил жгут и показал, где у меня заначка бинтов.

– Ты теперь главный. У тебя Марфа и Акулина. Слушай их. Но принимай решения сам. Как я учил.

Он кивнул. По-мужски. Без слов.

– Гордишься?

Он усмехнулся, впервые за всё утро:

– Ага. Только боюсь жутко.

– Вот и хорошо. Без страха только дураки лезут лечить людей.

Вечером я вышел на улицу. Воздух был сухой, прохладный, но не злой. Деревня будто затаилась, ожидая.

Собаки не лаяли, дым печей поднимался ровно вверх – тихо, спокойно. Слишком спокойно.

У колодца стояли двое стариков, переговаривались о чём-то будничном – о лошадях, о просевшей бане. Но когда я проходил мимо, оба замолкли. Один только кивнул мне, не без уважения. Второй перекрестился.

«Вот и началось», – подумал я.

Уже в сумерках ко мне в избу заглянула Акулина. Без предисловий положила на лавку мешок:

– Тут тряпки, сушёные листья лопуха, и бутылка та самая… со спиртом. Марфа велела.

– Спасибо.

– Возвращайся живой, Дмитрий. А то, если тебя там в Новгороде обидят, я сама за тобой пойду – и им там наделаю новых пациентов.

– Постараюсь не доводить.

Ушла, как пришла – быстро, по-деревенски. За ней – Ерофей, не говоря ни слова, просто оставил остро отструганную деревянную коробку с резьбой: для лекарств.

«На дорогу. Чтоб не брякало в сумке», – сказал на ходу и исчез за дверью.

А потом пришла Марфа. Уже без иронии, без привычного взгляда «ну что ты там опять натворил». Просто села напротив, подлила мне настойки и сказала тихо:

– Ты уже другой.

– Какой?

– Не просто фельдшер. Теперь ты – свой. Для нас.

А теперь тебя берут в другой мир. Главное – не потеряй в нём себя. Ни того, кем стал… ни того, каким пришел.

Мы выпили. Немного. Молча.

А ночью я не спал. Смотрел в потолок, слушал треск печи и пытался вспомнить, с чего всё началось.

Сколько времени прошло? Шесть недель? В этом мире – почти вечность.

А завтра… всё может измениться.

Но если и изменится – я должен быть готов.

Ночью я так и не заснул. Лежал, уставившись в потолок, в котором за последние недели выучил каждую щель и сучок. Но в ту ночь всё казалось новым.

Будто дом уже скучал по мне заранее.

Мысли крутились, как белки в колесе.

Что меня ждёт? Князь – это не деревенский староста. Это не Марфа, не Ваня. Это люди, у которых власть – не слова, а приказы, и ошибки не прощаются.

А я – чужак. Человек без рода, без имени, без истории.

И если кому-то покажется, что я – угроза или чародей, один щелчок пальцев может решить мою судьбу.

Я попытался вспомнить хоть что-то из школьных учебников.

Какой сейчас год? Осень. Уже прошло почти полтора месяца. Когда я записывал в тетради день, ориентировался на календарь XXI века. Но теперь… выходит, осень 1471 года.

М-м… 1471… Новгород. Мда.

Сердце сжалось.

Если память не врёт – это год, когда Иван III подавил новгородскую вольницу. И началось втягивание Новгорода в московское влияние.

Если меня везут туда – значит, попадаю прямо в гущу. И никто не спросит, хочу ли я туда.

Я перевернулся на другой бок, закрыл глаза.

Главное – не лезь вперёд. Наблюдай. Дыши. Делай своё дело. И помни: ты здесь не герой. Ты лекарь.

Утром мороз чуть поджал землю. Лёгкий иней покрывал крышу. Деревня встретила меня тихо – даже собаки не лаяли.

У ворот ждали трое всадников. Один держал в руках узду второй лошади.

Я вышел с сумкой, на плечах – тёплая овчина, за поясом – мешочек с травами. У пояса – нож. Всё как у местного, только взгляд выдавал чужака.

У калитки стояла Марфа. Не подошла, просто кивнула.

Я кивнул в ответ.

Подошёл к Ване, вручил ему тетрадь.

– Пиши. Всё. И помни: врач – это не тот, кто спасает. А тот, кто пытается, даже когда шансов нет.

Он кивнул. Поджал губы. Но не дрогнул.

Я вскочил в седло, махнул коротко. Всадники развернули коней.

И мы поехали на юг. В сторону Новгорода. В сторону судьбы.

Глава 16

Мы ехали молча. Трое вооружённых людей – впереди и по бокам, я – позади, словно не пленник, но и не гость. Скорее – ценный груз, который лучше не выпускать из виду.

Дорога вилась через холмы, перелески, просеки и деревни, которые больше напоминали пятна бедности на лице земли. Где-то махали нам, где-то прятались, где-то крестились.

Они не знали, кто я. Но видели всадников – и уже хватало.

Холодный ветер хлестал в лицо, и я натягивал воротник повыше.

Сумка билась о бедро, каждая фляга в ней – как напоминание: я не политик. Я лечу. И, если понадобится – буду лечить даже тех, кто меня туда везёт.

– Далеко ещё? – спросил я у ближайшего коника, худого, но крепкого, как корень берёзы.

– Завтра к полудню будем в городе, – ответил он без оборачивания. – Если лёд не прихлопнет переправу.

Я кивнул. Знал – останавливать разговор смысла нет. Они люди приказа. Не мои.

Вечером остановились у сруба, где раньше, судя по остаткам забора, держали путевой пост. Сейчас – только угли в очаге и сухие стены.

Я разложил постель из сена, проверил содержимое сумки, развёл слабый настой липы – как по привычке.

Никто не пытался меня сторожить. Но и оставлять одного не спешили.

Ночью, лёжа в темноте, я пытался представить Новгород. Не современный, не с асфальтом, а тот – деревянный, кипящий речным торгом, толпами, суетой и… интригами.

Я вспомнил: в этом году Новгород уже присягнул Ивану III. Власть ещё новгородская, но смотрят уже на Москву.

И я иду прямо туда. В сердце. В перекрёсток миров.

Утром седла скрипели на морозе, лошади фыркали в пар. Мы выехали рано, не позавтракав толком – один сухарь и глоток настоя. Остальное – в пути.

Солнце шло низко, прячась за серыми облаками. Лес то сгущался, то отступал. Птицы почти не пели – холода подступали.

Я ехал, молчал. Но внутри варилось.

Справа от меня ехал тот же худой всадник. На нём был старый, но добротный кафтан, плащ с мехом, и на поясе нож, явно боевой. У него был острый нос, чуть сутулая спина и глаза – внимательные, умные, хотя он старательно прятал это под равнодушием.

Я всё-таки заговорил:

– Давно служишь у князя?

Он бросил короткий взгляд:

– Служу не князю. Служу боярину Матвею, а тот – уже князю. Так устроено.

– А Матвей… зачем я ему?

– Сам не знаешь?

– Многое могу предполагать. Но хочу услышать не в свитке, а от живого человека.

Он пожал плечами:

– Слухи пошли далеко. Говорят – людей вытаскиваешь с того света, травами лечишь, раны штопаешь, как портной. Кто видел – рассказывает. Кто не видел – приукрашивает. А кто умеет думать – понимает: не прост ты. И не местный.

Я хмыкнул.

– Так что, меня – лечить послали? Или на дыбу?

Он чуть усмехнулся уголком губ.

– Пока – смотреть. Князь людей не губит зря. Но и чужаков не жалует. Если ты целитель – будешь целить. Если обманщик – долго не проживёшь.

Всё просто.

– А Матвей?

– Матвей хочет понять, стоит ли звать тебя к делу. Или проще сплавить обратно в землю, откуда вылез.

Мы замолчали. Слова прозвучали не как угроза, а как констатация. Без злобы. Без нажима.

– Ты кто по имени? – спросил я.

– Антип. Сын Григория. Когда-то плотничал, потом пошёл в люди к Матвею.

А ты?

– Дмитрий. Просто Дмитрий.

Он кивнул, будто услышал то, что хотел.

– Ну, Дмитрий… Завтра к вечеру встанем под стенами Новгорода.

Совет: говори, когда спрашивают. Делай, что умеешь. И не забудь, что ты в чужом доме.

Я кивнул. Внутри всё дрожало – не от страха. От ясности.

Игры начались.

К вечеру следующего дня дорога вышла на пригорок, и я увидел его.

Новгород.

Он не был похож на тот, что я видел в книжках, на гравюрах или в реконструкциях историков. Не был похож и на выдуманный мной, пока мы ехали. Он был живым.

Деревянные стены тянулись по холмам, венчаясь башнями, у которых стрелы – не украшение, а ежедневная необходимость. За крепостными стенами – крыши домов, купола, белые стены церквей. И всё это – под тяжелым небом, серым, как свинец. Река течёт сбоку, и на ней – лодки, торговые суда, словно город сам дышит через воду.

Запахи ударили сразу: дым, пряности, моченая кожа, рыба, перегар, хлеб, сырость.

Город живых. Город шума. Город торговли и власти.

Мы спустились к переправе. У моста стояли дозорные – в кольчугах, с копьями. Один из них, с густой бородой и тяжёлым голосом, махнул нам рукой:

– Люди боярина Матвея?

Антип показал знак – деревянную дощечку с выжженной меткой.

Нас пропустили сразу.

Я заметил, как на меня смотрят. Не как на пленника, но и не как на равного. Скорее – как на зверя редкого: вроде и не страшный, но лучше не выпускать без поводка.

Проехали по мосту, дальше – по улочкам, мимо торговых рядов. Люди спешили, кричали, ругались, торговались, пели. И никто не удивлялся ни грязи, ни воям, ни запаху навоза – как будто это не хаос, а порядок, просто другой.

Наконец, остановились у каменного дома. Настоящего – с высоким крыльцом, ставнями, гербом над дверью. Внутри – явно власть.

Антип слез с лошади и кивнул мне:

– Прибыли.

Здесь ты будешь ждать. Пока не позовут.

Я кивнул. Внутри – будто замерзло.

Внутри дома было тепло, пахло хвойными дровами и пёстрым воском. Стены обиты тканью, на лавках – меха, в углу – стол с книгами. Не берестой, настоящими книгами, переписанными от руки, украшенными. Я отметил про себя: здесь читают. Значит, будут спрашивать много.

Меня провели в пристройку сбоку – небольшую комнату без окон, с лавкой, покрытой старым войлоком, столиком и глиняной миской с тёплой водой.

– Сиди тут, – сказал слуга, не глядя. – Позовут – иди. Без вопросов.

Я остался один.

Снял верхнюю одежду, отряхнул снег.

Сел.

Ждал.

Время шло медленно. Я считал удары сердца, слушал шаги в коридоре. Ни часиков, ни телефона. Только я и неизвестность.

Это не изба, где знаешь каждый звук. Здесь каждый шорох – загадка. Каждый голос – угроза или шанс.

Наконец – скрип двери.

Вошёл человек. Лет под сорок, плотный, в меховой накидке, с кольцом на руке. Лицо гладкое, но в глазах – утомлённая проницательность.

Сел напротив. Без приветствия.

Просто посмотрел. Долго.

– Ты и есть Дмитрий?

– Да.

– Ты лечишь людей?

– Стараюсь.

– Говорят, травы твои творят чудеса. Люди живут, где раньше умирали. Это правда?

– Люди живут. Но не от чудес. От заботы и времени.

Он кивнул, не моргая.

– Ты не похож на наших. Ни речью, ни взглядом. Это тоже правда?

– Правда.

– Ты кто такой?

Я посмотрел на него. Медленно, сдержанно, как перед сложной перевязкой.

– Я фельдшер. Или, как здесь говорят, лекарь. Не святой. Не колдун. Не чудо. Просто человек, который умеет лечить.

Он откинулся назад.

– Это и хорошо. И плохо.

– Почему плохо?

– Потому что таких людей хотят себе все. И те, кто властью живёт. И те, кто боится власти.

Ты умеешь лечить – значит, ты опасен. Ты нужен – значит, тебя захотят контролировать.

Я молчал.

Он встал.

– Завтра ты увидишь княжеского человека. Не самого князя – но того, кто говорит от его имени.

Подумай, как будешь отвечать.

Пока тебя не трогают. Но и не принимают. Ты – на весах.

И ушёл.

Я остался один.

Слуга принёс немного еды: кашу, кусок вяленого мяса, глиняный кувшин с тёплым взваром. Поблагодарил молча. Он кивнул и ушёл, будто и не был здесь.

Я ел медленно. Внутри уже не дрожало – просто холодно. Не от воздуха, от предчувствия.

Я на весах.

Не в метафоре – буквально. Кто-то где-то решает: оставить ли меня жить… или сделать частью чего-то, чего я ещё не понимаю.

Сложнее всего было не лечить.

Сложнее всего – не ошибиться в слове. Потому что тут каждый твой ответ – это перо на весах.

И если не тот наклонится – полетишь в яму. Или в цепи. Или просто исчезнешь.

Я пытался вспомнить – что знаю об этом времени? Кто у власти? Какие нравы? Что им важно?

Порядок. Подчинение. Польза.

Я должен быть полезным. Но не самодовольным. Спокойным. Но не покорным.

И главное – живым. Не мёртвым в теле, не мёртвым в голове.

Лёг на лавку. Долго смотрел в потолок.

Не уснул.

Только на миг прикрыл глаза – и в темноте послышался скрип шагов.

Не сон.

Завтра будет решаться моя судьба.