Текст книги "Навсегда моя (СИ)"
Автор книги: Ники Сью
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
Глава 35 – Глеб
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, ставя перед Дашкой стакан со смузи. Всю ночь думал, как бы сделать ей приятное и вспомнил, что она любит ягодные смузи. В итоге, встал пораньше, сгонял в магазин и приготовил ей напиток.
– Лучше, – все в таком же сухом тоне отзывается она.
– Попробуй, – протягиваю ей стакан и жду, что она сделает глоток и случится чудо.
– Это смузи? – И Дашка, в самом деле, неожиданно улыбается. Будто какая-то часть её прогоняет плохое прочь, возвращая мне мою Дашу.
– Я сам делал, надеюсь, тебе понравится. – С гордостью заявляю. Она берет стакан, делает глоток, другой, не морщится, значит нравиться.
– Не стоило тратить время на меня, Глеб, – неожиданно произносит Даша, правда уж больно виноватым тоном.
– Я сам решу, на что стоит тратить время, а на что нет, – ответ выходит каким-то резким и грубоватым. Дашка тут же мрачнеет, и та мимолетная улыбка, что случайно коснулась её губ, исчезает подобно прекрасной бабочке.
Да твою ж... налево. Кто меня за язык тянул? Так злюсь, что готов себе прописать леща. Идиот.
– Я имел в виду... – спешу оправдаться, но она перебивает.
– Все нормально. Поехали? – у меня стойкое ощущение, что Даша всячески пытается избежать моего допроса. Будто знает, что если я начну, она сдаться, а ей этого не хочется. Искренне не понимаю, в каком месте допустил ошибку.
– А... смузи?
– С собой возьму.
Даша обходит меня, переливает напиток в термо-кружку и направляется к выходу. Да уж, разговор по душам во время завтрака, как я себе представлял, у нас не вышел. Хотя предпосылки имелись... Эх.
До универа едем молча, я ищу варианты, как завязать очередной диалог, а Дашка просто смотрит в окно. И взгляд у неё такой задумчивый, поникший. Она выглядит одинокой, словно осталась одна. Мне до боли хочется обнять ее, сказать, что все будет хорошо и одиночество теперь закончилось. Вот только в машине это сделать сложно, поэтому я терпеливо жду.
На парковке Дашка выходит первой, пока я ковыряюсь в бардачке, в поисках мобильного, который пульнул туда зачем-то. Мне уже кажется, сейчас она опять улизнет, но нет, идет медленными шагами, как будто все-таки ждет меня. Закрываю машину, стремительно догоняю ее и делаю то, что не делал эти несколько дней. Хватаю Дашу за запястье, резко повернув к себе, и накрываю ее губы поцелуем.
В первый момент она почему-то дергается, но я лишь крепче прижимаю ее к себе, пытаясь дать понять, как сильно она мне нужна. Да ,черт возьми, без Дашки как без кислорода, я задыхаюсь. Неужели она не чувствует, что мне плохо от всего происходящего: от того, что она открыто отдаляется, а причин не озвучивает?!
Углубляю поцелуй, скольжу губами по ее губам, но совсем не игриво, а с жадностью и каким-то страхом. А у самого в груди сердце ухает, кажется, как только мы перестаем целоваться, мир разрушится к чертовой матери. И вдруг Дашка отвечает с той же искренностью, с какой и раньше целовала. Обнимает меня вокруг шеи, выгибается, целует до исступления. Так что мир вокруг вмиг меркнет, посторонние голоса превращаются в шум радио, а прохладный ветер перестает проникать под одежду, остужая кожу.
Этот поцелуй зарождает огонь в груди. Огонь надежды, что все плохое теперь должно остаться позади. Я вкладываю в него поцелуй свое признание, что готов отдать ради Дашки все, даже жизнь.
А еще в нем страсть. Настолько оглушительная, что я перестаю контролировать себя и свои действия: подхватываю Дашу под бедра, поднимаю, и кружу в воздухе. Это становится фатальной ошибкой, она прерывает наш поцелуй.
– Глеб! – вижу в ее глазах смущение, и ту самую улыбку, которую она изредка мне дарила. – Поставь меня на землю, ты чего? Все же смотрят.
– Да и плевать, – отмахиваюсь я, продолжая кружить Дашку, пока машина позади не издает громкий сигнал. Нам приходится отойти, и я все-таки отпускаю свою Приму.
Она спешно поправляет одежду, то и дело, кусая губы, которые я целовал. Мне бы хотелось еще к ним прильнуть, вообще уехать, так далеко, насколько это возможно. Чтобы никто нас не смел прервать, если мы захотим утонуть в потоке любви.
– Мне на пары пора, – спохватывается Дашка. – Встретимся вечером. – Говорит робко она и словно Золушка, мчит на всех порах подальше от Принца. Правда, Принц из меня такой себе, скорее злодей какой-то, влюбленный монстр, это да.
***
Концерт проходит на «ура». В танце мы не допускаем ошибок, а гости дарят нам столько аплодисментов, что я и сам невольно улыбаюсь. Нет, сцена и прочая актерская муть, не мое. Мне больше по душе быть за кулисами, организовать что-то, чем репетиции и вот эти ненужные волнения, чтобы все прошло хорошо. Зато Дашке нравится. Она давно не сияла так, как сегодня. Улыбка не сходит с ее лица вплоть до того момента, пока мы не оказываемся в гримерке.
Когда Даша в зеркале замечает меня, почему-то перестает улыбаться. Может, это уже, конечно, моя фантазия сбоит. Я вдруг ловлю себя на мысли, что до одури боюсь потерять то, что сейчас между нами. Мне ведь давно не было настолько хорошо, что и сны хорошие начали сниться, и аппетит появился. Я вообще будто скинул с себя оковы прошлого, которые душили на протяжении восьми лет.
– Глеб, – Даша облокачивается о стул, несколько раз моргает, взгляд у нее становится виноватым. Не пойму, за что она себя винит?
– Ты была прекрасна, – говорю чистую правду, ведь я сам, стоя на сцене, настолько засмотрелся на нее, что, наверное, влюбился по второму кругу.
Её движения казались идеальными. Я не мог отвести взгляда от тонких ног, которые с легкостью искали опоры в воздухе. Балетный нежно-розовый хитон*, как крылья, придавал Дашке грацию, и она казалась существом с другой планеты – человеком, рожденным для того, чтобы танцевать. Мои мысли, пульс – всё сливалось в одном ритме с её плавными переходами и безупречными поворотами.
Моя Лерка никогда не танцевала так, как Даша. Они разные. Раньше, мне казалось, что приемная сестра пытается занять место моей родной сестры. Но сегодня, когда я находился вместе с ней на сцене, окончательно понял – Дашка изначально не могла быть моей сестрой.
Лера плохо танцевала, у нее не получилось многое, что греха таить, в ней не было ни грации, ни легкости. И как бы сильно они с матерью не пытались извернуться, уходить с головой в идиотские тренировки, Лерка не парила птицей. А Дашку балет принял с первого дня. Она может и сама не замечала, но даже простой взмах руки, у нее выходил настолько легко, невесомо, словно она рождена для этого танца.
Жаль, что я этого не заметил раньше.
– Глеб, – Даша вырывает меня из пучины дум. Она подходит ближе, берет меня за руку, но при этом держится будто на расстоянии. – Спасибо. Знаешь, пока я танцевала, ни разу не подумала о ноге или… твоей маме. Не помню, когда последний раз отдавалась танцу.
– Я буду всегда приходить к тебе, – наклонюсь к Дашке, касаюсь ее лба своим, отчего наше дыхание закручивается вихрем, сплетаясь воедино. – Я буду приносить тебе самые большие букеты цветов.
– Жаль, что все сложилось так, – ее реплика режет слух, она звучит настолько обреченно, словно нас столкнули с обрыва.
– О чем ты?
– Может, прогуляемся? – Дашка отстраняется, улыбка на ее лице выглядит больно натянутой. Но я не рискую отказаться.
– Все что пожелаете, моя госпожа. Нет, не так, моя Прима, – я делаю выпад, будто мы в средневековье, где принято кланяться перед знатными особами. Затем ухожу, дав возможность, Даше переодеться.
А когда она выходит, мы идем гулять. На улице срывается первый снег, что крайне необычно для октября в наших краях. Он красиво парит в воздухе, особенно в местах, освещенных фонарями. Эти маленькие шестилучевые снежинки создают романтизм прогулке.
Я беру Дашу за руку, иногда приобнимаю, а иногда она совсем как ребенок, запрыгивает на бордюр, пытаясь сохранить равновесие. Хотя как пытаясь? У нее идеально выходит. Даже красиво. Я снова любуюсь. Пожалуй, мне не хватит целой жизни, чтобы любить эту девушку.
У нас все должно сложится. А если нет, то я буду бороться.
До последнего вздоха. Обещаю.
Примечание: Хитон – свободное платье, которое бывает разной длины и фасона.
___ Дорогие читатели! Спасибо большое за ваши комментарии к книге, я все читаю, но пока не успеваю отвечать. Мы с редакцией как обычно готовим новые книги к печати, на это уходит очень много времени. Прошу вас не обижаться и если что, заглядывать ко мне на канал в телегу, там я стараюсь отвечать всем. Еще раз спасибо за поддержку! На этой неделе мы скорее всего зафиналим историю.)
Глава 36 – Глеб
На следующий день я встаю поздно. Впервые за неделю хоть поспал нормально, перестал терзаться, решил, что у нас с Дашкой наконец-то все налаживается. Да и вечером, когда мы пришли домой, так долго целовались у дверей ее спальни. Я даже невольно скользнул ей под кофту, и чуть не добрался до застежки бюстгальтера. Честно сказать, мое терпение дает сбой. Уж больно наши поцелуи возбуждают. Вовремя остановился, да и Даша сразу оттолкнула меня.
Правда, она посмотрела с таким надрывом, что я невольно отшатнулся. Неужели слишком тороплю события? Сказать по правде, обычно с девушками у нас происходил секс довольно быстро: одно, максимум два свидания и готово. Я как-то привык к такому, а тут постоянно кажется, что если пойду дальше, оттолкну Дашку, отверну от себя. Поэтому и жду, не давлю на нее. В конце концов, без секса еще никто не умирал.
На этой ноте мы расходимся по комнатам, а уже на следующий день, происходит то, что вводит меня в шок. Нет, шок это даже еще тихо сказано.
Я принимаю душ, одеваюсь и выхожу на кухню. Успеваю сварганить нам два омлета, и сделать кофе.
– Даш! – кричу ей, словно порядочная женушка. Сам от себя поражаюсь, но мне нравится происходящее, нравится заботиться об этой девушке. Рядом с ней я меняюсь.
Когда Дашка не отвечает, иду сам к ней. Тихонько стучу, один, два, три раза, а не получив ответа, нагло поворачиваю ручку. “Вот же соня”, – думаю про себя. Вот только в комнате никого. Кровать заправлена, в открытом ящике, в котором до этого висели вещи – пусто. И я уже планирую набрать Даше, почему-то на сердце сразу становится неспокойно от увиденного, но на ее кровати замечаю записку.
Беру клочок бумаги, где-то в глубине души мне не хочется его разворачивать. Это вроде дурного предчувствия, несмотря на то, что я в такие штуки в принципе не верю. Ровным почерком, а Дашкин почерк я узнаю из тысячи, она пишет обратным наклоном, там строки, адресованные мне.
“Глеб, наверное, мне не стоило так вероломно врываться в твое прошлое… Но мама настояла и рассказала про Леру. А еще она показала ту записку, где ты признаешься в своих чувствах. Если бы я только знала, как тяжело тебе находится рядом со мной, видеть меня на сцене, в собственном доме, рядом с твоей мамой, я бы, наверное, сбежала.
Ты подарил мне надежду, ощущение значимости. Никто и никогда не делал для меня и половины того, что сделал ты. Я поняла, что люблю тебя. Полюбила с детства, как только увидела у фонтана. И больше всего на свете я желаю тебе счастья, такого чтобы дух захватывал, чтобы ты засыпал и просыпался с мыслями о чем-то хорошем. Чтобы девушка, которая окажется рядом с тобой, научила тебя летать. Заставила вновь поверить в то, что мир прекрасен, как и ты. Я не встречала людей, прекрасней тебя. И это далеко не про внешность. Глеб, твоя душа светится, как бы сильно ты не пытался окутывать ее личной тьмой.
Поэтому я принимаю последнюю помощь от твоей мамы.
Прости меня, если сможешь. И пожалуйста, ни в чем себя не вини.
Прощай.
Даша.”
От прочитанного у меня перехватывает дыхание, приходится сесть, чтобы все как следует взвесить. Грудная клетка шалит от спазма, меня будто ударили со всей силы, и продолжаю бить. Руки сжимаются в кулаки, зубы скрепят, и я не пойму толком, пелена перед глазами или это страх потери. Кто-то будто закрашивает реальность черными красками, возвращая меня в тюрьму, которую я сам себе возвел восемь лет назад.
Даша узнала про Леру. Мать постаралась. И показала ей какую-то записку, о которой я уже и сам не помню. Надо что-то делать. Куда-то бежать. Исправлять ошибки.
Подскакиваю резко с кровати, бросив послание на пол, и мчусь в дом – к матери. У меня едва не валит пар из ушей, до того становится мерзко от происходящего. Всю жизнь мама винила меня в смерти сестры, говорила, что это я поздно позвал на помощь, потом притащила ребенка и пыталась слепить из нее Леру.
И вроде я уже смирился с ее заскоками, но она вновь пытается разрушить меня. Забрать то единственное, что я хранил в сердце, что не давало рухнуть и поверить в собственную никчемность.
В кабинет матери, врываюсь беспардонно. Девчонка, ее новая дочь, аж подпрыгивает на кожаном диване. Смотрит на меня испуганным зверьком, но я ее не замечаю. Подхожу сразу к маме, упираюсь по обе стороны ее стула руками, нависнув коршуном над ней.
– Что ты наплела Даше? – без всяких приветствий спрашиваю я. Она не моргает, и вообще отводит взгляд в сторону, при этом продолжая покручивать на пальце кольцо.
– Мама! – повышаю голос, сдерживая поток ругательств. – Отвечай, немедленно.
И она вдруг отвечает.
– Отправила ее в аэропорт, поедет заграницу, к одному очень хорошему знакомому.
В меня будто попала огненная стрела, до того сделалось тяжело дышать. Сердце забилось быстрее, затем сжалось так, словно готовилось навсегда закончить свою работу. Впервые мне захотелось ударить мать. Не помню, когда в последний раз испытывал к ней чувства сродни любви или привязанности. Не знаю, страдал бы я, если бы однажды узнал, что ее не стало. Может, это неправильно, но мы давно перестали быть родственниками.
– Какое ты имела право? – сглотнув, рявкаю на нее.
– А ты? – мама отталкивает меня, поднимаясь со своего идиотского кожаного кресла. – Ты забыл о своей сестре?
– Я? – с губ слетает истерический смех. – Это я-то забыл? Не ты, ма? Кто тут домой тащит детей? Кто пытается из них сделать балерин?
– Я выполняю последнюю просьбу Лерочки, – на имени сестры, мать смягчает тон, в глазах ее блестят слезы.
– Какую? Изводить девчонок? Ты думаешь, Лера хотела, чтобы ты тут кастинги устраивала? Ма, тебе пора к врачу, а не в детские дома.
– Ты предал нас, – она отворачивается, как и обычно было, когда у нас заходил разговор про Лерку. Мама не может смотреть мне в глаза в такие моменты. – Ты никогда не поддерживал ее.
– Да потому что этот чертов балет забрал у нее все: друзей, развлечения, улыбку, семью. В последний год она даже не смеялась ни разу, – на одном дыхании произношу я, вспоминая сестру.
Она падала в голодные обмороки, она ревела ночами, она превращала свои ноги в месиво. Все ее подруги, в конце концов, посчитали Лерку эгоисткой и отвернулись от нее. Ей даже не кого было пригласить на свой день рождения. Вместо того, чтобы отдать ребенка в любительский балет, мать замахнулась на профессиональный.
Лера осталась одна. Потом Дашка. Теперь и эта девочка останется одна. Сцена как сам дьявол забирает все. Ради высоких достижений. Ради звания Примы. Вот только стоит ли оно этого? Стоит ли детство какого-то достижения? Я не уверен.
– Я ухожу, – более спокойно и достаточно трезво говорю. Мать поворачивается, во взгляде ее читается непонимание. – Навсегда. В этот раз с меня хватит. Я был с тобой, пытался поддержать. Но все зря. Ты не принимаешь реальность, ты ломаешь ее, ломаешь меня, этих несчастных детей, а так не работает. Никто из них не вернет Леру. Никто не заменит ее. Прими уже, черт возьми, тот факт, что твоей дочки нет и не будет. Она умерла, слышишь! Умерла!
В воздухе звучит оглушительный звон пощечины. Моя щека горит, а по маминой скатывается слеза. Может ей и больно, но только кто сказал, что мне не также больно? Что я не также горевал и горюю? Что не раз задавался вопросом, почему не успел добежать? Почему находился так далеко? Почему упала в воду Лерка, а не я?!
Когда мы должны были поддерживать друг друга с мамой, наоборот, обозлились – стали врагами. Наверное, в тот день, в нашей семье умерло двое детей…
Разворачиваюсь к выходу, и перед тем как покинуть кабинет, добавляю:
– Я больше не буду молчать. Сообщу органам опеки, пусть решают сами, как быть с тобой и с этим ребенком. Прощай, мам.
Закрыв за собой дверь, вытаскиваю телефон, набираю Дашке. Ожидаемо, она не принимает вызов. Я даже в какой-то степени понимаю ее. Девочка, выросшая в полном отсутствие любви, боится сделать кому-то больно своим присутствием. Ведь я и сам ей внушал это постоянно. Дарил эти проклятые букеты, требовал уйти.
Но даже так, я все равно не могу позволить ей улететь, бросить меня. По крайней мере, пока не расскажу свою версию того, что чувствую. А там пусть выбирает. И если она не захочет быть со мной, если я буду ей в тягость, так уж и быть, тогда я сдамся.
Глава 37 – Даша
Всю ночь я реву белугой, стараясь не скулить в голос. Мне так невыносимо больно от собственного решения, что даже жить не хочется. До сих пор в голове звучит голос Анны Евгеньевны: “Может мой сын тебя и любит, но вместе с этим чувством, он испытывает страдания. Сложится у вас в будущем или нет, а Глебу еще потом жить с этим чувством вины. Ты этого для него хочешь, Дарья?”
Конечно, я не хочу. Как я могу желать ему плохого, особенно после того, что он подарил мне ощущение нужности, позволил вкусить состояние полнейшего счастья. Правда, и решение покинуть Глеба принимаю не сразу. Мне требуется несколько дней, чтобы осознать реальность, в которой нас с ним больше не будет.
Я каждый день плачу, почти не ем и толком не сплю. И еще Гордеев, он ведь не дурак, видит, что со мной что-то не так. Задает вопросы, обнимается, тянется за поцелуями. Правильно было бы сказать ему в лицо, что я уйду, но если честно, мне просто стало страшно.
Во-первых, признаться, что нагло вторглась в прошлое, хотя не имела на это никакого права. Во-вторых, а вдруг он попросит остаться, и как быть дальше? Его мама права, неизвестно будет ли у нас общее будущее, в конце концов, у Глеба никогда долго не задерживались подружки. Возможно, через месяц, два или даже через год, ему наскучит быть со мной. Мы разойдемся, но с ним останется чувство вины, предательство сестры. Я не могу позволить ему пройти через это снова…
Поэтому рано утром собираю вещи, и еду в аэропорт. Анна Евгеньевна мне давно купила билеты на самолет до Барселоны. Там я поживу какое-то время, она даже сняла мне квартиру и подала документы в какое-то учебное заведение, я толком не вдавалась в подробности. Приняла как данность и все на этом.
Пока пишу записку Глебу, реву и приходится несколько раз менять бумагу. А уже в такси не сдерживаюсь, и открыто всхлипываю. Таксист, молодой водитель, еще любезно предлагает мне воды или салфетки. Он кидает такой жалостливый взгляд, что я чувствую себя более печальной. Каким-то чудом успокаиваюсь за сорок минут, что еду по пустой трассе и более менее, пусть коряво, прощаюсь с добродушным мужчиной.
В аэропорту шумно и пахнет кофе. Люди спешат, дети смеются, объявления постоянно раздаются по громкой связи. Я усаживаюсь на свободный стул, регистрация на мой рейс еще не открыта, и принимаюсь ждать. Ожидание, к слову, удручает настолько, что мне снова хочется плакать. Интересны, слезы когда-нибудь закончатся? В сердце будто образовалась дыра, размером с Марианскую впадину, а в душе такая пустота… И снова одиночество. Мой верный и кажется, теперь уже постоянный спутник.
Когда телефон начинает неожиданно трезвонить, у меня перехватывает дыхание. На экране высвечивается имя Глеба, видимо он прочитал записку и сейчас пребывает в шоке. Но я не принимаю вызов, не могу, иначе точно сломаюсь. У меня дрожат руки, да и тело все становится каким-то свинцовым, неподъемным.
Правда, Гордеев не настаивает на разговоре, видимо ему самому неприятно было узнать, что я рылась в тайнах его прошлого. Он звонит всего один раз, и больше ничего, даже сообщения. Не знаю, радоваться или грустить. Хотя в моем нынешнем положении ни то, ни другое не получится. Я собственноручно убила свое счастье, какие уж теперь могут быть эмоции?!
Рядом со мной садится молодая семья: мама, папа и маленький мальчик. Ребенок то спрыгивает с сидения, то запрыгивает и в целом ведет себя довольно шумно. Я уже хочу пересесть, как мальчишка подходит ко мне. Несколько секунд молчаливо смотрит, словно прикидывает, что будет дальше. Затем неожиданно достает из кармана чупачупс и протягивает мне.
– Вот, – говорит он, хлопая глазами.
– Спасибо, – теряюсь я, шмыгнув носом.
– Не плачь, – он наклоняется и заговорщицким голоском добавляет. – Папа говорит, что взрослые не плачу, а если их обидели, они дают в дупло.
Последнее слово выходит слишком громко, и мама мальчика, явно смутившись поведения сына, тут же хватает его за руку и уводит подальше. Слышу, как она ругает его, затем достается и отцу. Наверное, надо улыбнуться, эта семья кажется такой милой, но мне при виде них становится еще тоскливее. У меня такой семьи не было и вряд ли когда-то будет.
Взгляд тянется к табло, регистрация началась. Я поднимаюсь, нехотя иду к нужной стойке. Впереди меня пять человек, но процедура проходит быстро. И когда уже подходит моя очередь, я планирую сделать шаг к столу, как кто-то хватает меня за запястье. Оглянувшись, замираю, даже дышать перестаю. Глеб.
– За мной, Дашка! – командует он строгим тоном, пытаясь перевести сбивчивое дыхание. Стягивает с моих плеч рюкзак, накидывая на свое плечо, и не дожидаясь ответа, тянет меня в уголок, где людей поменьше.
Я облокачиваюсь о стенку, боюсь посмотреть на Глеба, да и в целом, у меня в голове такой хаос, что сложно собрать мысли в кучу.
– Ты не считаешь, что есть такие вещи, – начинает Гордеев, шумно выдохнув. Кажется, он бежал, так тяжело дышит. – О которых стоит говорить со мной, а не принимать решения единолично. Я тут понимаешь ли хожу, ломаю голову, что сделал не так, а ты… У меня не хватает слов, Даша.
Мне нечего сказать, зато слезы так накатывают, что я не могу сдержать всхлипа. Плечи дрожат, губы тоже, я будто медленно рассыпаюсь.
– Да ты чего? Я… – Глеб видимо, удивлен моей реакции, он даже заикается. – Я не злюсь на тебя. Просто негодую. Господи, Даша, иди сюда, – а дальше он просто захватывает меня в кольцо своих рук, крепко прижимая. И гладит по голове, так заботливо, нежно. В этих простых действиях столько тепла, что я опять ощущаю себя невероятно нужной, особенной и самой важной. Почему-то только Глеб может подарить мне состояние, от которого хочется улыбаться.
Несколько минут, мы просто стоим в обнимку. А потом я вновь вспоминаю слова Анны Евгеньевны, и вырываюсь из объятий Глеба.
– Зря ты пришел, – через силу шепчу я, говорить громко, сил не осталось.
– То есть я должен отпустить девушку, которую люблю? – с нескрываемым возмущением произносит Гордеев. А у меня все – звездочки в глазах от его слов. Любит. Меня. До сих пор.
Я пытаюсь сдержать улыбку, которая пробирается сквозь слезы печали, как солнечный луч через свинцовые облака. Эмоций неожиданно становится так много, что я боюсь утонуть в них, задохнуться от того, как они с одной стороны рвутся наружу, а с другой душат, напоминая, о сестре Глеба. Я пыталась занять ее место. Пусть неосознанно, пусть вообще не знала о ее существовании, но пыталась же. И эта вторая сторона медали приносит боль, так если бы ножом воткнули в сердце.
– Глеб…
– А теперь послушай меня, Даша, – он берет мои руки в свои и неожиданно садится передо мной на корточки. Это потому что я голову держу опущенной, и так можно хоть немного, но разглядеть мое заплаканное лицо. – Моя мать чокнулась, это факт и чтобы она тебе не говорила, не воспринимай ее слова всерьез. Есть только я и ты, остальное за бортом.
Так уверенно звучит его голос, как свет от майка в темном море.
– Твоя сестра и я… – бормочу, глотая слезы.
– Лера, – он сглатывает, делая шумные вдохи. – Я любил и люблю ее, и всегда считал, и буду считать, единственной сестрой. Ты не заменишь ее, но я никогда не хотел видеть тебя своей сестрой. И ты не виновата в том, что моя мать пыталась горечь утраты затушить таким способом. Ну что ты могла сделать? Сбежать из дома? Куда? На улицу? Это же глупо, Даша.
Снова молчу, кажется, начни я говорить, то все это будет смахивать на истерику.
– Я раньше думал, – тон его голоса становится мягче. – Если ты уйдешь из дома, мне будет легче. А сейчас пока ехал, понял, что если ты уйдешь, мне будет хуже. Знаешь, – Глеб отводит взгляд, некоторое время будто собирается с мыслями, потом продолжает. – Когда я переехал с тобой в этот летний домик, мне как-то жить проще стало. Я больше не думаю о Лере, о том дне, когда она умерла. Я думаю о том, как бы вместе с тобой позавтракать, куда бы поехать на зимние каникулы, какой фильм в прокате сейчас идет. Я вижу мир, понимаешь? А раньше ничего не видел.
– Разве я не напоминаю тебе о Лере, – срывается неосознанно с моих губ.
– Так было, я, поэтому себе и набил татушку.
– А сейчас? Глеб, – облизываю соленные от слез губы и все-таки произношу то, что не дает мне покоя. – Ты не боишься, что мы друг друга сломаем?
– Что ты имеешь в виду? – он выгибает бровь.
– У тебя никогда не было долгих отношений, у меня вообще не было никаких. Возможно, сейчас все это эйфория, а завтра или через месяц она закончится. И тогда…
– Не закончится, – перебивает Глеб. Он поднимается, берет в свои ладони мое лицо и так внимательно смотрит, что у меня снова звезды вспыхивает в груди. Яркие. Безумно красивые. Ловлю себя на мысли, что хочу быть с Глебом. Так сильно, что впору задохнуться. Я бы бросилась за ним в огонь, и в воду, и куда еще там нужно. Я бы согласилась жить в шалаше, без воды и электричества, только бы он был рядом.
– Но…
– Я любил тебя столько лет, неужели ты думаешь, что я могу перестать тебя любить через месяц? – Глеб заглядывает мне в глаза, уголок его губ тянется вверх. Это улыбка, как просьба поверить ему, несмотря на все страхи.
Сказать по правде, я никогда не знала толком как выглядит любовь, но в этот миг я чувствую ее, она окутывает меня, словно теплое одеяло.
– Я не хочу, чтобы ты пожалел, чтобы вина…
– Единственное, о чем я жалею, это о том, что раньше не взял тебя за руку. Даша, – мое имя звучит как мотив лирической песни, в которой героев обязательно ждет счастливый финал. – Тебе не удастся оттолкнуть меня, поверь. Я на той грани, что готов стать твоим личным сталкером.
– Я…
– А теперь помолчи, ладно? – в какой-то игривой форме просит Глеб. – Я успел соскучиться.
Он наклоняется и целует меня в губы. Жадно. С надрывом и в то же время с невероятной нежностью. А я… я просто таю. Потому что теперь точно не смогу убежать.
___ Дорогие читатели! В воскресенье будет внеплановая глава.))
